4:20 am

      Раннее утро после бессонной ночи – самое время для раздумий. Город еще спит, я вышла на улицу. Холодный воздух режет горло. Туман застелил городок плотной серой пеленой. Тихо.       На детской площадке непривычно пусто. Я хочу стать ребенком – дети такие беззаботные. Их проблемы состоят в том, что по средам на завтрак в садике дают манную кашу с комочками, а по пятницам – молоко с пенкой. Они жалуются на свое "горе", в то время как взрослые рассчитываются с долгами, умирают от любви, мучаются от угрызения совести за какой-нибудь страшный проступок... Подростки калечат себя, даже не представляя, что кто-то в мире мечтает ходить, видеть, слышать... Интересно, если бы была возможность, самоубийца пожертвовал бы инвалиду хоть часть своего здоровья? Ведь ему оно уже без надобности, а тот человек нуждается в нем и жаждет жить.       Почему многие верят в то, что их проблемы нерешаемы? Любое горе пройдет, все забудется. Трудно осознать это, когда одно событие превращает жизнь в нечто ужасное. Тем не менее возможно. Не нам решать, когда умирать. Самовыпил – это, прежде всего, неуважение к самому себе. И где гарантия, что завтра родные или близкие новоиспеченного суицидника не окажутся в одном невидимом мире с ним?       Я села на скамейку и уставила взгляд одну точку, будто гипнотизируя чье-то окно. В моей жизни было предостаточно поводов, чтобы опустить руки и сигануть с крыши. Нервная анорексия подкосила мое здоровье. Раньше в каждом втором я хотела видеть родного себе человека, но в ответ на мои чувства люди отвечали злом и кидали меня, меняли на других. Меня до сих пор трясет после тяжелейшего расставания. Парень, который мне нравился два года, наконец обратил на меня внимание. Отношения продлились чуть больше пары месяцев. В день расставания он мне в лицо заявил, что никогда не боялся меня потерять и не чувствовал во мне родственной души. Это было настолько обидно, что, сидя на кухне, я засматривалась на ножи, уже намереваясь резать вены. В этот момент я понимала людей, которые срывали всю злость таким образом, хотя до этого всегда осуждала их. Но калечиться я не стала из-за любви к себе. Новые друзья, которые так умело заливали в уши мне разноцветный, но горючий бензин (обозначим этим выражением обещания вечной дружбы и комплементы), без предупреждения и намеков бросили туда спичку. Этого количества горючей жидкости хватило, чтобы во мне сгорело все желание доверять окружающим. Глупо, но иногда я ищу подвох даже в словах родных и близких.       Депрессия на фоне подросткового максимализма терзала меня достаточно долго. Я просыпалась и засыпала со слезами на глазах, постоянно загоняла свою самооценку под плинтус и изолировалась от окружающих. Но я все еще пребываю в материальном мире, потому что осознала простую истину, о которой говорила чуть ранее.       Тихий гул раздался меж панельных девятиэтажек. Это киты поют о своем горе. Но их никто не слышит, никто им не посочувствует. Они рассекают огромными плавниками воздух, плывут над крышами и растворяются где-то во временном пространстве. Они всегда плачут. Только, если человеку может помочь психолог, им никто не поможет. Кит... Какое короткое слово для столь большого животного. Один медленно проскользил над моей головой, чудом не задев хвостом антенну на крыше. Мне хотелось плакать вместе с ним. Но не для того чтоб пожалеть себя, а потому что было жалко его. Мне говорили, что сострадание и жалость к окружающим – это хорошая черта. Согласна, но именно она делает из меня Пьеро. – Не плачь. Все будет хорошо, – прохрипела я, проглотив ком в горле. – Разбуди меня в 4:20 завтра... Я так люблю тебя, зачем ты сделал больно? Во мне ты всех моих китов убил... Топил в бензине, крови, героине, эфедрине, Пытаясь обуздать свой жаркий пыл, Море! Дай волю Мне Море найтивыход - море