Степень искренности

Поцелуй в голое плечо, стремительно удаляющиеся шаги. Шорох и возня в прихожей, через пару минут — скрип и хлопок входной двери. Ни единого слова. Стас окончательно выпутался из всё еще влажных от пота простыней и сел на кровати, разминая шею и спину. Комнату и в спешке разбросанные по ней вещи освещало теплое закатное солнце. Ужасно хотелось курить. Все это началось еще очень давно, но Стас все помнит так, будто это было вчера. Какая-то очередная вписка. Море дешевого алкоголя, стремной водки и пакетного вина за сто рублей, которое приходилось фильтровать от плавающих в нем тараканов и мух. Наборчик так себе, но кучка студентов большего себе позволить не могла, иначе пришлось бы потом питаться дошираками не один месяц. В какой-то момент все веселье стихло. Кто-то вырубился, кто-то свалил домой, кто-то уже не один час проводил наедине с унитазом, а кто-то просто ебался. В пустой гостиной с грязным полом и запахом алкоголя в воздухе остались лишь они одни — Стас и Игорь. Последний, нацепив на себя неизвестно откуда взявшуюся картонную корону из Бургер Кинг и раздирая связки в потугах говорить хриплым грубым голосом, предпринимал попытки пошутить. Не смешно, правда, да еще и неразборчиво — от количества выпитого алкоголя заплетался язык, — но Стас, почти влюбленный и пьяный, все равно глупо хихикал, глядя на этот цирк. Игорь был идеалом, или, по крайней мере, казался им. Умный, харизматичный, острый на язык и талантливый, — в Стасе он вызывал одновременно и зависть, и восхищение. За ним не страшно было отправиться куда угодно, и, на самом деле, позови он Конченкова хоть на край света, тот бы согласился. Хотелось быть с ним рядом. Стас, погруженный в свои мысли, не заметил, как Игорь вдруг перестал говорить. Настала странная тишина, граничащая с неуютной. Они просто пялились друг на друга. Неотрывно, с интересом. Один мимолетный взгляд на губы, и что-то вдруг будто щелкнуло. Одна искра — и пожар. Поцелуи-укусы, прикосновения-ожоги, болезненная страсть. Все прошло сумбурно и непонятно. На следующее утро, протрезвев, но ничего не забыв, Игорь сказал: «Кто по пьяни хуйню не творит?» и был таков. А Стас остался наедине с собой и своей влюбленностью. Почему-то казалось, что вот оно — начало конца. Следующий раз прошел так же сумбурно и резко. Правда, на трезвую голову и совершенно осознанно. «Я не педик», — говорил Игорь, мучаясь с ремнем джинсах и стараясь не смотреть на Стаса, наготу которого прикрывала только простыня. И так из раза в раз. В какой-то момент этот перепихон стал странной традицией, способом расслабиться, получить разрядку. «А кто по дружбе не трахается?», — говорил Игорь, застегивая пуговицы на рубашке и то ли стараясь успокоить себя этими словами, то ли действительно так считая. Стас продолжал смотреть на Лаврова своими огромными бархатными глазами, как у ягненка, и молчать. Де-жа-вю. А потом появилась Диана. Ей было всего шестнадцать, она стремно красилась и пыталась строить из себя крутую чикулю, словно скрывая под этим дебильным образом то ли внутреннюю пустоту, то ли неуверенность в себе. Стасу она не понравилась сразу, а понимание того, что Игорь в ней нашел, так и не пришло. А еще не пришло понимание того, кому и с кем Игорь изменяет — Стасу с Дианой или Диане со Стасом. Что-то подсказывало, что второе. Думать об этом не хотелось. Через два года Игорь и Диана поженились. Игорь выглядел счастливым, Диана — тоже. Стас смотрел на церемонию и их поцелуй у алтаря исподлобья. Горечь колючей проволокой обвивалась вокруг чего-то горячего в груди и мешала дышать. Семейное положение Лаврова изменилось, но «традиции» остались прежними. Он все так же пару раз в неделю ходил к Конченкову. В основном потрахаться, но иногда — выпить по бутылочке пива, обсудить личную жизнь. Диану он называл Горгоной, жалуясь на то, что она слишком часто и планомерно ебет ему мозги, что вечно истерит, что требует от него слишком многого и ревнует к каждому столбу. Стас в ответ на это невесело усмехался и, кажется, понимал, что их с Игорем «ритуал» — лишь способ расслабиться, отвлечься от стервы-жены и однообразной семейной жизни; глоток свежего воздуха ценою в одну несчастную влюбленность. Было мерзко и больно. Когда Игорь уходил, наступала тишина. Где-то в самом темном углу квартиры полуживой мышкой сидела Стасова влюбленность — вся потрепанная, посеревшая, но стойкая и будто сделанная из стали. И ни один двухметровый голубоглазый кошак не способен был сожрать или разорвать ее. Но это не точно. Стас, натянув первые попавшиеся треники и взяв с подоконника пачку сигарет и зажигалку, вышел на балкон. Порыв свежего прохладного ветра заставил поежиться. С балкона этажом ниже слышалось бренчание на гитаре. Там, кажется, жила девчушка из музыкальной школы. Она вечно странно косилась на Стаса при любой встрече в подъезде и никогда не здоровалась. Возможно, она знала слишком многое. Тем временем бессвязное бренчание перетекло в ненавязчивую мелодию. Девчушка, прочистив горло, запела: Важна лишь степень искренности, Я говорю тебе мысленное прости. Нам в этой близости не вырасти, не вырасти. Важна лишь степень искренности, Я говорю тебе мысленное прости. Нам в этой близости не вырасти, не вырасти… Мы говорим молча, Я закрываю глаза, не выдерживая Кричащий волчий взгляд… Текст песни перешел в мычание в такт, а затем с тихим «блять» и пение, и музыка и вовсе резко прервались, будто девчушка сбилась с ритма. Стас остался в полнейшей тишине. Догорал закат.