Drive to the stars

Воспоминания о его прошлой жизни приходили к нему одно за другим, постепенно и не спеша. Когда ему стукнуло четыре, он начал припоминать некоторые вещи, которые «прошлый он» любил в этом же возрасте. Четыре поколения пролетело, а Хосок до сих пор привязан к того же рода игрушкам, как и раньше. С одной лишь поправкой – новые игрушки приобрели более современный вид и стали менее мудрёнными для маленького ребёнка. В восьмилетнем возрасте где-то в глубине его души зародилось неясное, странное чувство, словно чего-то не хватает. Лишь в десять лет ему удалось вспомнить, что четыре поколения назад он рос вместе с одним мальчишкой. Лицо его, время от времени, смутно появлялось в памяти, а имя так и вертелось на кончике языка. Разумеется, к тринадцати годам он уже помнил о мальчике всё, и огромное желание найти его и в этой жизни ослепляло Хосока. Но ему всего лишь тринадцать, а эта жизнь забросила его, из всех возможных на планете мест, в Корею. Он даже не был уверен, что они живут в одной стране (но разве не в этом и состоит смысл соулмейтов? Уметь находить друг друга, несмотря ни на что?). Выпустившись из старшей школы, Чон Хосок уже готов был сдаться. Не было ни малейшего намёка на присутствие в этой жизни того мальчугана, – блондина с веснушками на щеках и невероятно живыми ярко-зелёными глазами, чей смех настолько грел душу, что даже Солнце маниакально грызло ногти в страхе потерять своё рабочее место. Если учесть, что Хосок не перерождался в последние четыре поколения, возможно ли, что в этот раз не переродится другой? Одна лишь мысль о том, что в этой жизни он может не найти своего соулмейта, убивала. От неё меркло в глазах, голова кружилась так сильно, что приходилось на ощупь выискивать, за что можно удержаться, дабы не упасть. Хосок с ужасом осознавал, в каком чудовищном кошмаре, должно быть, жил тот мальчик всю свою жизнь. Все четыре. В кошмаре, где мир и вовсе перестал существовать, Земля перестала крутиться вокруг Солнца, где каждый раз, взглянув на небо, не можешь различить в нём светлых оттенков. Когда они впервые встретились, четыре цикла тому назад, Хосок сразу понял – вот он, его единственный. И не было ни капли сомнения в том, что он останется таковым в каждом из перерождений. Именно тогда, прожив свою первую совместную жизнь, они поклялись, что, найдут друг друга и в следующей. Только вот Вселенная подпортила их идеальный план. Четыре раза подряд. И, честно говоря, нет в Хосоке уверенности в том, что в этот раз она над ними сжалится. Так он провёл своё лето. В вечной хандре, чем и постоянно выбешивал своего лучшего друга, который, несмотря на это, продолжал таскать его в пекарню (нынче это что-то вроде тренда – кафешки, созданные специально для любителей разнообразной выпечки). – Знаешь, мне кажется, тутошний официант предельно осведомлён, что я прихожу сюда вторую неделю подряд ради одних и тех же печенек, – поставил Хосок на стол тарелку ванильного печенья с шоколадной крошкой, прозванные полюбовно «ванильками», пока Чимин порхал по магазинчику, слоняясь туда-сюда и выбирая, чего бы попробовать сегодня. Официант, – Чонгук, судя по его бейджику – подошёл к их столику и поставил рядом с тарелкой кружку горячего шоколада с молоком и трубочкой. – За счёт заведения, – пропел Чонгук с лёгким смешком. – Знаете, Вы – единственный, кто приходит сюда вот уже вторую неделю и заказывает одно и то же, поэтому мы подумали, что пора бы Вас отблагодарить. Хосок, как будто впервые за вечность (хотя прошло минут тридцать), улыбнулся: – Если вы меня так угощаете после двух недель, чего же интересно мне ждать после третьей? Вопрос был явно риторический, потому что ответа от Чонгука не последовало. Вместо этого он прищурился, разглядывая тарелку завсегдатая: – Знаете, у нас, вообще-то, и другие вкусные печенья имеются в ассортименте, – намекнул он робко, боясь задеть чужие чувства. Хосок на это лишь покачал головой. – Вам не понять... – Тебе его не убедить, – вставил своё слово подошедший Чимин, в руках его тарелка овсяного печенья с солёной карамелью, – Но, тем не менее, удачи тебе в попытке втюхать этому оболдую что-нибудь, помимо его «ванилек». Кстати, а мне разве не полагается шоколад за счёт заведения? Официант лишь пожал плечами: – Неа, не сегодня, – отвернулся он и захихикал так, чтобы всем было слышно, шагая дальше по своим делам. Чимин закатил глаза: – Клянусь, если бы это место не было столь прекрасным, я бы уже давно отсюда свалил. Этот официант действует мне на нервы. – Ты просто завидуешь, что недостаточно милый для бесплатного напитка, – опустил Хосок два печенья в горячий шоколад и смотрел, как одно из них начало крошиться и распадаться на более мелкие кусочки. – Вообще-то, я могу себе позволить какой-то там шоколад за два бакса, – заявил на всё кафе Чимин, запихивая за одну щёку своё первое печенье. – Горячий шоколад за третий столик, принято! – повторил Чонгук, случайно принимая вспышку гнева Чимина за выкрикнутый заказ. Или не случайно. То, как он по-акульи ухмылялся, говорило о многом. Чимин простонал со сложившейся ситуации: – Я его ненавижу. – Скажи это ещё громче, и он плюнет тебе в кружку, – решил предупредить по-дружески Хосок, вылавливая наполовину сырую печенюшку из своего напитка. Через какое-то время Чонгук снова появился в их поле зрения и вместо того, чтобы идти дальше работать, одолжил стул у другого столика и поставил около их, собственно, на него и присаживаясь. На стол он поставил ещё одну тарелку печенья с шоколадной крошкой, только в этот раз не ванильных, а самых обычных. – Снова здарова, что нового? Я пока что на перерыве. – И это прекрасно! Больше бесплатной еды! – светился Хосок, заграбастывая ладошкой пару-тройку новых вкусняшек. Одну из них он сразу же запихнул в рот; лишь оживлённый хруст был слышен за щеками. – Вот здрасьте. Вы постоянно заказываете одно и то же, но при этом в состоянии есть и другие печенья? Чё так? – Они бесплатные, и вообще – человек должен уметь ценить доброту других людей. Никто ж не выбрасывает целую тарелку идеально приготовленных печенек? Так с фига ли мне выделываться? – объяснил Хосок, вторая печенька уже летела в рот. Чимин в это время попытался попробовать то печенье, что принёс Чонгук, но тот треснул его по рукам. – Съешь одну и ты буквально за это заплатишь, – легко пропел Чонгук. А в это время Хосок впервые смог более близко рассмотреть их официанта. Выглядел он чересчур молодо, чтобы учиться в университете, но при этом был достаточно высок, поэтому Хосок для себя решил, что он всего-навсего старшеклассник, которому скучно и нечего больше делать, кроме как травмировать психику бедных посетителей. Таких, как Чимин. – Так нечестно, – обиделся Чимин, пытаясь поймать печеньку, которой жестокий Чонгук размахивал прямо перед его носом. – Что ж ты такая... заноза... в зад... Услышав это, Чонгук посмотрел свысока на Чимина, взглядом беря на слабо, чтобы тот закончил начатое. – Ну давай, договаривай – и впредь в каждом твоём напитке будет чуточку меня. Хосок заржал лошадью. Этот ребёнок, Чонгук, – тот ещё кадр. Поправка – этот ребёнок, Чонгук, – ходячая наглая борзота, которая прекрасно знает, как вывести Пак Чимина из себя так же умело, как это делает Хосок. Идеальный дуэт. – Чонгук, я не пускал тебя на перерыв. И ещё, как минимум, часа два не пущу, – произнёс чей-то голос, немножко раздражённый, но в целом измученный. – Ты опять бесплатно еду раздаёшь? Парниша сразу же подскочил, услышав голос, и мигом преодолел расстояние от столика до барной стойки, эффектно проехавшись по полу. Там его поджидал, судя по всему, менеджер заведения. Хосок мельком его оглядел: ростом маленький, на голове шухер из тёмно-русых волос, что завивались ближе к кончикам и кружка кофе в левой руке. – Приветос. Понимаешь, так вышло, что тот парень, вон там, вот уже две недели как заказывает одно и то же, и я подумал, что это заслуживает похвалы с нашей стороны, – оправдывал Чонгук трату магазинных денег, указывая в сторону Хосока. – Да и в целом, те двое всегда где-то здесь ошиваются, чуть ли не каждый день, и им очень нравятся наши печенья. – А, эти, – вздохнул парень, кивая в направлении их столика, – ну да. Половина его лица была прикрыта тёмными солнечными очками и, судя по его внешнему виду, кружке кофе и голосу, который звучал так, что кому-то здесь неплохо бы выспаться, у брюнета явное похмелье. После пары минут копошения за барной стойкой, он сказал Чонгуку «пожалуйста, я тебя очень прошу, работай, как следует» и вышел из магазина. После его ухода, Чонгук вернулся к ним. – Дикая ночка, наверное, – размышлял он вслух. – Или нет. Не знаю, мне пополам. Кстати, попробуй-ка это! Мятные печенья, новые, – он не стал ждать, пока Чимин ответит или схватит сам новую вкусняшку, вместо этого Чонгук сам попытался накормить его, но промахнулся, и печенье столкнулось, как говорится, носом к носу. – Упс, виноват. Вырвавшийся злорадный гогот официанта звучал весьма нестандартно для подобного заведения. Однако, всё взвесив, Хосок решил, что этот Чонгук не так уж и плох.

***

На следующий день Чимин умотал куда-то со своей семьёй, поэтому некому было ворваться домой к Хосоку и выпинывать его зад с кровати. Чем тот и воспользовался, посвятив свободное время себе. А именно – проспав целые сутки и проснувшись далеко за утро следующего дня. Чимина всё не было, поэтому Хосок решил, что пора бы выйти из четырёх стен в люди, подышать свежим воздухом, почувствовать, как солнышко греет своими лучиками его кожу, а ещё отведать дюжину любимейшего ванильного печенья с шоколадной крошкой. Одобрив свой внутренний план, он с оптимистичным настроем вышел из собственного дома и вприпрыжку поскакал по асфальту. Да, конечно, месяц назад одна лишь мысль о том, что он может провести нынешнюю жизнь в полном одиночестве, превращала его в овощ, но теперь-то у него есть его любимые «ванильки», которые хоть как-то заполняют эту дыру, эту чёрную пучину внутри него. По этой же причине он надеялся не впасть в депрессию ещё добрых недели две-три. Удивительно всё же, как быстро человек может напрочь заверить себя в том, что остаток своей жалкой, никчёмной жизни он проведёт один. Ступив на порог любимой (уже) пекарни, он приметил, что с посетителями сейчас негусто: лишь парочкой занят столик у окна. Притворяться, что он адекватный и раздумывать над выбором печенья смысла не было, поэтому он сразу же «подкатил» к нужной витрине, где обычно красовались его маленькие хрустящие кусочки счастья. – Секундочку, что-то тут не так, – мямлил под нос Хосок, выпучившись на пустую витрину. В панике он начал оглядываться по сторонам, выискивая Чонгука, чтобы тот объяснился в этой ужасной ошибке человечества. – Чонгук, как так вышло, что на витрине ниче... Но за стойкой никого не было. А парочка, что сидела у окна, подозрительно косилась на странного Хосока, будто у бедного парня вот-вот нервный срыв начнётся из-за пропажи его любимого печенья. Ну и что, подумаешь, он заедал свой стресс едой, к которой всей душой проникся за эти две недели, в которую он, можно сказать, влюбился всем сердцем, а теперь их нет, и казалось, что тонкие стеночки, которые удерживали его и без того убогую жизнь на плаву, вот-вот сломаются и падут на отчаявшегося Хосока. Конечно, пускай падают, у него и так жизнь не сахар: данная ему жизнь, после четырёх поколений, летит под откос, соулмейта в ней нет, а теперь ещё и любимые печенья отбирают, хотя в кафе туча других вкусов имеется, но нет, надо же именно их. – Эй, – послышался незнакомый голос, который вывел Хосока из транса и одновременно обрушившейся на него трагедии посреди бела дня, – так и будешь безнадежно таращиться на свои руки или всё-таки закажешь что-нибудь? Обладателем голоса оказался тот брюнет, которого Хосок видел в прошлый раз. Судя по голосу, ему удалось-таки немного поспать, хотя звучал он также: слова проговаривались настолько медленно, что даже произношение страдало. – Могу я спрятаться у Вас под стойкой и рыдать там до тех пор, пока мои «ванильки» не вернутся? – едва слышно произнёс Хосок, поднимая глаза на брюнета. – Наш Чонгук – ленивая задница, так что я очень сомневаюсь, что он тщательно подметает полы, там может быть очень грязно, – пожал парень плечами. – Но если очень хочется, можешь пойти и поплакать под вон тем дальним столом, чтобы тебя никто не видел. Хосок шмыгнул носом: – Благодарю, очень мило с Вашей стороны, – и, к огромному удивлению брюнета, он и вправду направился к указанному столику. – А не подскажете, когда то печенье снова появится? Его вопрос был встречен одной поднятой бровью и тем, что никак кроме насмешки назвать нельзя было. – Точно не сегодня. Воображаемые стены Хосока начали падать, мозг начал рассыпаться на миллион кусочков, и лишь сердце изо всех сил пыталось как-то справиться с этой новостью и держаться одним целым. Столько чувств сразу смешалось. Он искренне не понимал, за что ему всё это, – у него и так жизнь не сахар, окей? – сломленный, он присел за стол (может к вечеру спустится под), издал тихий всхлип и спрятал голову в скрещенных руках. – Худший. День. В моей жизни.

***

Через какое-то время – по ощущениям, часов пять, – его грустную тушку приметил Чонгук (хотя прошёл всего час с момента, как Хосок начал в уме перечислять тяжбы своей несправедливой судьбы и жаловаться на бессердечную Вселенную, которая устроила подобное для маленькой, бедной и беззащитной душонки Чон Хосока) и прежде, чем сказать что-нибудь, официант от души захохотал. – Заметил, что мы сегодня без твоих вкусняшек? – перешёл Чонгук на «ты». Он перешёл бы и в прошлый раз, но тогда был Чимин. А грех не потроллить Чимина разницей в использовании уважительной речи. Хосок поднял голову и с горечью посмотрел ему прямо в глаза: – Клянусь, если ты прячешь их где-то, чтобы потом съесть, я убью тебя. Предупреждая всякое недопонимание, Чонгук взмахнул вверх руками, как бы показывая, что он тут не причём: – Хей, меня-то чего винить? Он, видать, просто не успел их испечь. Застонав от душевной боли, бедняга продолжил проклинать всех и вся, даже звёзды, которые, как он считал, сошлись так, что всё в один миг рухнуло прямо на глазах. – Но ведь это кошмар. Как он мог их не испечь? Все остальные же на витринах, сияют вон. А мои что?! На это официант мог лишь пожать плечами: – Не знай. – Погодь, а кто здесь повар? Любопытство Хосока Чонгук утолил сразу же, указав за себя, прямиком на того самого брюнета, – на ком уже ютилась бини, дабы скрыть беспорядок, творившийся в волосах, – он спокойно себе сидел, листая какую-то безумно толстую книгу. – Этот печёт все эти райские кусочки счастья? – выдохнул Хосок, прищуриваясь. Мало ли глаза его обманывают. – Не может быть. – И может, и быть. Он – как бы, владелец этого заведения, – начал Чонгук подметать вокруг стола Хосока. – И он потребовал, чтобы я тут прибрался, раз ты собираешься провести остаток дня на полу. Но вместо того, чтобы выполнять сказанное поручение, Чонгук прислонил швабру к стенке, а сам присел на стул рядом с Хосоком: – Вообще не представляю, как хён это делает, но он каждое божье утро, с петухами, приходит сюда и готовит все эти печенья. Я б двинулся. – Тогда что ему помешало приготовить мои? – словно малое дитя, ныл Хосок, пиная ногами под столом. – Кто он вообще такой? Теперь Хосоку стало немного интересно, ведь парень за стойкой вообще не выглядел как человек, у которого достаточно терпения, чтобы печь, да и в принципе готовить. И, получается, если он готовит все эти печенья, то и все вкусы тоже он придумал? Если это правда, то ещё больше не сходится, как этот маленький, сварливый человек может печь нечто столь прекрасное. – Мин Юнги-хён, – пропел в своей манере Чонгук, ломая шоколадно-мятное печенье и предлагая половинку Хосоку. Тот лишь взглянул на неё несчастным взглядом обездоленной собачки, которая потеряла своего любимого (ванильного) хозяина. – По сути, эта пекарня принадлежит его матери, но после того, как они открыли ещё один филиал, она посвятила всю себя именно ему. Времени готовить на две пекарни нет, вот она и отдала эту хёну. Думается мне, он ещё и учится где-нибудь на кулинарном. Краем уха услышав своё имя, Мин Юнги отвлёкся от книги и посмотрел на Чонгука; оболдуй занимался чем-чем, но только не своей работой, которую ему велено было сделать. Но вместо того, чтобы отчитать бесстыжего официанта, он всего лишь вздохнул и перелистнул страницу. В этот раз Хосок пригляделся к нему получше и заметил, что у парня нереально длинные ресницы. Так-то он очень милый, если не знать, что он только что разрушил жизнь бедного Хосока. – Всё равно, это никак не оправдывает тот факт, что именно моих «ванилек» сегодня нет, – избалованному малышу, Чон Хосоку, всего-то хотелось, чтобы его подбодрили, заверили, что нет, его жизнь не катится в далёкие и тёмные тартарары или преисподнюю, но единственный человек, который мог бы это сделать – Пак Чимин – находился далеко-далеко отсюда. Да уж, с каким оптимизмом Хосок вылетал из родного дома; у него и в мыслях не было, что вместо печенек он сегодня получит умственное расстройство. Но вот он лежит тут, распластавшись по столу, лицом где-то в нём же, и изнывает, что его «ванилек» нет на их рабочем месте. – Может хён был занят вчера, или нужные ингредиенты закончились, не знаю. А что он тебе сказал? – Чонгук – худший официант из всех на этой планете, которого только можно нанять, и, откровенно говоря, Хосок в душе не понимает, как ему удалось получить эту должность, ведь он мало того, что творит что угодно, – за исключением выполнения своих прямых обязанностей, – но и в открытую лопает целую тарелку с ассорти из печенья. – Сказал, что сегодня их не будет, – Хосоку даже одной печенюшки с этой тарелки не досталось, всё бесстыдно схомячил Чонгук. Хотя всё равно было бы низко и подло с его стороны жевать другого сорта печенья, в то время как его любимые этого не видят, потому что их попросту нет! Хосок ни за что не предаст, это противоречит его моральным принципам. И пока Чонгук уминал печеньки, а Мин Юнги за барной стойкой время от времени вздыхал над тем, что когда-то нанял самого некомпетентного придурка в мире, Чон Хосок тонул в собственных непролитых слезах.

***

Целая неделя пролетела, а пекарня до сих пор отказывается выставлять любимое печенье Хосока. Ему уже кажется, что Вселенная устроила заговор против него, чтобы каждый прожитый им день был, как в аду. Даже Чимин после их третьего похода в кафешку отмахнулся от него, от балды предположив, что ваниль, может быть, нынче в дефиците. Но, к счастью, в их последний заход, когда Хосок апатично залипал в свою кружку с остывшим кофе, Чонгук шепнул на ушко, что «ванильки» вернутся к нему в понедельник. Хотя на деле он передал следующее: «Хён сказал, что не сильно занят на следующей неделе, поэтому я более чем уверен, что его хватит на всю выпечку». Настал понедельник, и Хосок, чей боевой дух уже давно пал без боя, покатился с кровати, упав плашмя на пол. В это время на кухне его ждал Намджун, который с аппетитом поедал лёгкий завтрак, любезно приготовленный мамой Хосока. – Кофе хочешь? – поинтересовалась матушка, когда услышала тихие шарканья Хосока на кухню. Намджун поприветствовал его непринуждённым взмахом ладони и продолжил свою трапезу. – Хочу свою жизнь обратно, – плюхнулся его зад на стул рядом с Намджуном. На подобный ответ мама лишь закатила глаза и поставила перед сыном тарелку с тостами. – Не драматизируй. Намджун, скажи ему не драматизировать. – Хосок, не драматизируй. Сегодня чудесное утро понедельника, погода стоит прекрасная, а этот французский тост просто потрясающий, – радовалась лестному комплименту мама Хосока, весело хихикая. Если и есть в этом мире кто-то, кто так же хорош в зарабатывании плюсиков к своей карме, как Намджун, то Хосок не прочь бы с ним встретиться. – Погоди-ка, какой завтрак? – резко отодвинул Хосок тарелку и соскочил со стула, чуть его не опрокинув. – Я же тебе говорил, что сегодня мы завтракаем в той пекарне! Сегодня понедельник! Мои печенюхи вернулись! Намджун не проявил должной реакции, пропустив тираду мимо ушей и продолжая есть: – Некоторые люди, знаешь ли, не могут прожить на одних печеньках. Хосоку на секунду показалось, что он его возненавидел. Да как он смеет такими дикими словами портить столь торжественное утро? Конечно, Хосок сам не был так возбужден каких-то десять минут назад, но сейчас он словно прозрел: кухню освещал яркий солнечный свет, тёплые лучики согревали его щёки, нутро ему подсказывало, что сегодня не всё будет так плохо, более того, всё будет идеально. Пускай прошлая неделя прошла в полнейшем упадке, прострации и меланхолии, но настал тот день, когда всё это исчезнет, он уверен в этом. Поэтому он насильно вытащил задницу Намджуна из дома, которая, между прочим, сопротивлялась, не желая покидать уютную кухню и недоеденный завтрак. Но попробуй пойти против Хосока и его нового хрустящего пристрастия. Через каких-то пару минут они уже стояли на остановке и ждали нужный автобус. Перешагнув порог пекарни, Хосок был так взбудоражен, как никогда, предвкушая, что же его ждёт (ворчливый Намджун плёлся где-то позади). Оглядевшись и вдохнув полной грудью аромат свежей выпечки, парень заметил Юнги возле одного из столиков; на его пояснице красовался фартук, а на голове – всё тот же непричесанный после сна шухер. Наверняка опять не выспался. Словно подтверждая мысли Хосока, хозяин заведения широченно зевнул, прикрывая рот рукой. Затем он проморгался пару раз, приходя в себя, и тут заметил вошедших Намджуна с Хосоком. Заметил и ухмыльнулся. По крайней мере, так показалось Хосоку, но теперь он не был в этом уверен, ведь Юнги стоял и смотрел на вошедших с таким кирпич-фейсом, что и вовсе непонятно, может ли это лицо в принципе ухмыляться. Парень выглядел так, будто его только-только разбудили и он ещё не до конца понял, где он и кто он. Его фартук был заляпан белыми пятнами от муки, а на щеке засыхали следы от шоколада. Хосок, конечно же, никогда и никому в этом не признается, но на какой-то момент он посчитал Юнги чуточку милым. – «Ванильки»! Идите к папочке! – заявил на всё заведение Хосок, опуская все манеры и нужное с утра приветствие. –Здрасте, – поздоровался Намджун, подходя к стойке. Из ниоткуда появился криповатый Чонгук, будто он только и ждал посетителя, к которому можно будет незаметно подкрасться и «случайно» напугать до усрачки. Официант улыбался, но фальшиво – взгляд у парня был точно невесёлый. – А, это вы, пацаны. При виде знакомых лиц, его пугающе искусственная улыбка исчезла, сменяясь недовольной и хмурой миной. – Тяжёленькое утро, я смотрю? – мямлил понимающий его Намджун, примечая в волосах Чонгука остатки муки. – Не то слово, – простонал парень, – я тут с самого рассвета горбачусь, помогая Юнги-хёну с выпечкой. – Разве нельзя приготовить немножко с утра, а потом ещё днём, если будет не хватать? – спросил он, проезжаясь ладонью по волосам. – Так же проще? – Просто хёна не будет целый день, поэтому мы сделали про запас, в том случае, если куча народу вечером припрётся, – ответил Чонгук немного самодовольно. Возможно потому, что он умудрился не спалить целое здание к чертям, помогая с готовкой. С другой стороны, Мин Юнги выглядел настолько выжатым лимоном, как будто он всё утро пытался спасти пекарню от разрушения. – Нет, ты прикинь! Я! И печь! Кстати, вот, на, попробуй-ка, – у Чонгука в руках оказалась тарелка с разнообразным печеньем, которые выглядели так, будто на них кто-то наступил. Неуверенно, но Намджун взял одну печеньку и осторожно надкусил. – Клянусь, они не отравлены или чего похуже. Но ведь вкусно, правда? Правда? – паренёк буквально скакал с одной ноги на другую, пребывая в таком возбуждённом состоянии от того, что его печенье, наконец-то, кто-то попробовал. В свою очередь, Намджун изо всех сил пытался не поперхнуться. Каким же сухим был съеденный им кусок. Предвидев подобное, Мин Юнги, уже ко всему готовый, поставил перед ним стакан спасительной воды. Который, собственно говоря, Намджун залпом и выпил. Вернувшись с того света, он показал Чонгуку большой палец, ибо тот выглядел слишком счастливым и довольным собой, чтобы знать, что его испеченное создание чуть не убило человека в девять часов утра. Но тут пекарня взорвалась китовым воем, буквально стены табуном пошли. Всё внимание было приковано к Хосоку, который снова стоял у пустой витрины. Он осуждающе повернулся к Чонгуку, указал на него пальцем, и вот-вот готов был обвинить мальчишку во всех смертных грехах. – Ты же сказал, что они сегодня будут! Положив тарелку на стол, Чонгук нахмурил брови: – Ну да, мы так-то целый поднос наготовили, – обернулся он к Юнги, что ломал печеньку надвое. – Где они, хён? – Я их съел, – беспечно произнёс Юнги, смакуя выпечку. – Ты... что?! – не мог в это поверить Хосок, забыв даже про манеры. Чего уж там, у него и вовсе глаза на лоб полезли от таких слов. – Это ведь «ванилька», верно? – заметил он знакомую с вида печеньку в руке Юнги, которая всё приближалась и приближалась к его рту. Не успел Хосок подбежать к нему, как тот уже запихал в себя половинку от печенья, выждал немного, смакуя и тщательно пережёвывая, да и выдал: – Ага, эта последняя была. У Чонгука глаза на лбу сидели, в точности, как у Хосока. – Хён, но мы ведь целый противень испекли. Ты чё вообще? Юнги лишь пожал плечами: – Голодный был. Очередной гул отчаяния издал Хосок: – Значит приготовьте ещё! Маленький брюнет надменно фыркнул: – Ага, бегу и падаю. Мне по делам надо, – и с этими словами Юнги прошёл к выходу, одаряя Чонгука многозначительным взглядом работодателя. Хотя, прежде чем окончательно уйти, он мимолётно взглянул через плечо на Хосока и ухмыльнулся. Хосок же стоял с открытым ртом, где-то в стороне приглушённо слышался голос Намджуна, который твердил что-то вроде «умоляю, прекрати глотать воздух, будто выброшенная на берег рыба, господи боже, это же всего лишь печенье». Но бедняга тотально проигнорировал и его, и его слова, и с грохотом упал на стол. Его пальцы хватались за волосы, чуть ли их не выдирая с корнями, и ему казалось, что собственный мозг может разложиться – снова, да, – от полученной травмы. – Это ещё хуже моего самого худшего дня в жизни. А за стойкой Чонгук что-то не переставая бубнил себе под нос, слова почти не разобрать, но звучали они с толикой подозрения. «Целый, ёпта, противень?»

***

– Зуб даю, этот Мин Юнги меня ненавидит, – трындел Хосок по телефону, выжидая около пекарни. На том конце провода послышался нервный смех Чимина. – Ты серьёзно, ну? На часах каких-то семь утра. Четверг. Пекарня открывается в девять, но парень знал, что Юнги приходит пораньше, чтобы приготовить печенюшки, которых не хватает, либо помочь с уборкой, дабы заведение выглядело опрятно во время открытия. Поэтому Хосок стоит снаружи, ждёт и болтает с Чимином, чтобы скоротать времечко. – Вполне. Я вчера к ним пришёл такой, и Чонгук мне говорит, мол, этот Юнги поставил на полку целый поднос свеженьких «ванилек», только-только из духовки, – прищурил он глаза от болезненно яркого света. Хватало того, что он чувствовал себя в полном дерьме. Пожалуйста, Вселенная, может перемирие устроим, а? Бахни дождичку немного? Было б клёво. Спасибо, – но когда я пришёл, они просто испарились! Целый поднос «ванилек»! А за день до этого он вообще взял и скинул все печеньки к себе в сумку. В сумку, КАРЛ! Он просто выпотрошил их всех туда и при этом на меня косо поглядывал. И ещё ухмылялся при этом! Без понятия, что я ему сделал, но этот парень меня явно ненавидит. Услышав всю историю, Чимин снова засмеялся, в этот раз с большим энтузиазмом. Такое и правда не может не удивлять. – Нафига ему их готовить, если он их даже не продаёт? – Не знаю! Я тебе о чём! Бред какой-то! Он – очень жестокий человек, который, по непонятной причине, меня ненавидит. А ещё... ой, ладно, я пошёл. Он идёт сюда. – Погоди, ты что, сталкеришь? Но Хосок уже сбросил звонок, запихивая мобильник в задний карман. Улучив удачный момент, он буквально прыгнул перед носом Юнги. Тот испугался, пошатнувшись назад. Проморгавшись пару раз, до него дошло, кто стоит перед ним, и тут же испуг сменило раздражение. – Какого хера ты тут делаешь? Ещё два часа до открытия, – пробубнил Юнги и ударил Хосока в плечо, проходя мимо, чтобы открыть дверь пекарни. – Уходи, – повторил он, когда увидел, что Хосок следует за ним до самой кухни. Удивительно, как он ещё не превратился в груду пепла под испепеляющим взглядом Юнги. Пару секунд простояв безмолвно на кухне, Юнги вздохнул. – Ты оглох? Я сказал, уходи. Пошёл вон, – указал он пальцем на дверь, всеми фибрами души желая, чтобы тот покинул помещение. Но Хосок даже не шелохнулся, просто стоял и смотрел на него. Вглядывался в его черты, пытаясь придумать хотя бы одну возможную причину, почему этот парень его так ненавидит. – Мы встречались раньше? – спросил он из чистого любопытства и вместе с этим следил за реакцией Юнги: уголки губ того опустились ещё ниже обычного, а брови хмуро насупились. Волосы он спрятал под кепкой, тёмные круги под глазами в этот раз выглядели не так уж и плохо, как это обычно бывало. На щеках даже появился здоровый румянец, видимо, он начал больше высыпаться. Не менялся лишь его раздражённый вид. – Без понятия, – ответил он резко, с неким пренебрежением. Затем брюнет отвернулся от Хосока, приступая к своей обычной работе: доставал противни и пакеты с мукой. – Свали в закат. – Я к тому, что мы, вроде как, не знакомы. Я тебя раньше не встречал, поэтому я не могу понять, за что ты меня так ненавидишь, – подошёл он на шаг ближе, с любопытством заглядывая через его плечо, чего он там такое делает. Юнги же достал скалку и в который раз указал – уже ею – Хосоку на дверь. – Почему ты жопишь мне мои любимые печеньки? – Ингредиентов нет, – ответил тот простецки и приступил за работу. В процессе катания он «случайно» и «легонько» ударил локтём Хосока, отчего тому пришлось даже за стол ухватиться, дабы не упасть. Мозг раненого парня работал со скоростью этак сто миль в час, пытаясь вспомнить, встречались ли они раньше. Может Хосок когда-нибудь нечаянно обидел Юнги, может словом каким плохим обозвал или может его вытошнило на него на одной из вечеринок? Чем? Каким своим поступком он заслужил столько ненависти? – Это всего лишь печенье, – сказал Юнги с уже меньшей злобой. Ну как «с меньшей», просто это не звучало так, будто ему хотелось запихнуть Хосока в духовку. – У нас в буквальном смысле дюжина других сортов. Тот лишь покачал головой, перекочевывая на другую сторону, чтобы встать напротив повара. – Ты не понимаешь, они особенные, – произнёс Хосок. Его голос подрагивал от мысли, как безумно это могло прозвучать. Но это правда. «Ванильки» и правда особенные, а он и правда с катушек слетел. Хосок не до конца осознал то, что в этот раз может провести в одиночестве всю свою жизнь, и единственное, что хоть как-то связывало его с малой долей здравомыслия, были печеньки. Да, он может и сошёл с ума, практически выжил из него, может он чересчур драматизирует каждый раз, но это правда. Все эти нервные расстройства за последнюю неделю были вызваны всего лишь отсутствием печенюшек, к которым он всем сердцем привязался. – И вообще, в каком это смысле «у тебя нет ингредиентов»? У тебя они с понедельника, но каждый раз, как только я появляюсь, у тебя они куда-то деваются, – рьяно жестикулировал Хосок. – А вчера ты вообще скинул целый поднос себе в сумку. Это что вообще такое было? Зачем? Юнги прервался, поднимая взгляд от миски, в которой он что-то помешивал, и посмотрел в упор на Хосока. – За хлебом, – ответил брюнет так, будто это всё объясняет. Озорной огонёк скакал у него в глазах – он явно глумился над Хосоком, прямо-таки насмехался над ним. Не выдержав, Хосок отобрал у Юнги миску и пустил её по столу до самого конца. – За каким, к чёрту, хлебом? – Так, всё, достал. Выметайся отсюда, – тыкнул в него Юнги лопаточкой, что была покрыта шоколадом. И если бы не шоколад, то вся картина была бы куда более устрашающей. Но Хосок упрямо стоял, словно ноги были залиты цементом, и с прищуром всматривался рентгеновским взглядом в Юнги. Он залазил в самые глубокие и потаённые уголки своей памяти, что есть мочи пытался вспомнить, встречались они раньше или нет, потому что невозможно так сильно ненавидеть того, кого даже не знаешь. – Нет, серьезно, мы раньше встречались? – вероятно, не надо было задавать этот вопрос ещё раз. Юнги круто изменился в лице. Так, будто его только что оскорбили, унизили, да ещё и на чувство собственного достоинства покусились. Он натянул на губы пресловутую ухмылку и смотрел на Хосока так, будто тот поджёг сиротский приют. Но тут дверь отворилась, и гляделки были прерваны вошедшим Чонгуком, который о чём-то оживлённо болтал с ещё одним парнем. Однако их беседа медленно сошла на нет, как только они учуяли напряжённую атмосферу, что витала в воздухе. – Доооооброе утречко? – проверил Чонгук обстановку. В один момент Хосок выдохнул так, будто всё это время держал кислород в лёгких, а Юнги равнодушно вернул себе миску и продолжил мешать. – О, привет, Хосок, ты чего так рано? Ты в курсе, что на кухне находишься? – В курсе, и ему здесь, видимо, так нравится, что он здесь поселиться хочет, – шипел Юнги, глаз не сводя с Хосока. Но потом он заприметил другого парня, который стоял рядом с Чонгуком, и указал головой на того, кому здесь не место. – Сокджин, скажи ему, чтобы он свалил отсюда. Сокджин в свою очередь ничего не понимал и бегал глазами от Юнги к Хосоку и обратно. – Эм, здравствуйте, – легонько кивнул он, – что Вы здесь делаете? Не успел Хосок ответить, как Юнги отчаянно вскинул руки в воздух, раскидывая шоколад практически по всей кухне. – Выделывается он здесь, вот что, и на нервы мне действует, утырок. Думает, я его ненавижу или ещё чего. – Хён, но ведь ты сам на той неделе сказал, – я даже процитирую, – «вот же дерьма кусок, как же я ненавижу эту его настырность». Сокджин прокашлялся куда-то в руку, а вот Чонгук выглядел вполне удовлетворённым: стоял, сложил за спиной руки в замочек, как примерный мальчик, и давай перекатываться с пятки на носок в ожидании кровавой бойни. Хосок посмотрел на Юнги, который находился в опасной близости к набору ножей. – Да какого хрена вообще происходит? – Сокджин, – едва слышно взмолил Юнги, опустив взгляд. Сокджин понял друга без слов. Тяжело вздохнув, он, для начала, выпихнул Чонгука из кухни, чтобы, мало ли, ещё дров не наломал. Затем прошёл к Хосоку и, не дав тому и секунды подумать, просто взял его за запястье и потащил на выход, оставляя бушующего и опустошённого Юнги наедине со своими мыслями. Он всматривался в глубины собственного шоколадного теста, в надежде, что сможет найти там ответы на свои неотвеченные вопросы. На выходе в зал, Хосок обернулся к Чонгуку, который абсолютно не выглядел так, будто в чём-то виноват. Одно что бабахнул такой откровенной новостью, словно ядерной бомбой. – Это правда? Он так сказал? – Чонгук, заткнись, – пригрозил Сокджин пальцем. Но Чонгук – это же худший работник из когда-либо существовавших, который делает всё в точности до наоборот, поэтому, полностью игнорируя угрозы со стороны Сокджина, он, конечно же, ответил. – Агамс, чистейшая правда. Он тебя ненавидит, не знаю, правда, за что. Вы ведь даже не знакомы толком, разве нет? На кухне раздался грохот, будто что-то упало, за ним последовал поток трёхэтажного мата и обзывательств, который ужасно напоминал что-то вроде «чёртов Хосок» и «Чонгук дебил». Без каких-либо сил Сокджин прислонился к стене, массируя собственные виски. – Да уж...

***

Уже середина дня, а Хосок до сих пор в кафе. После ослепительного фиаско, Чонгук отпросился часа на два, – сказал, что его друг упал в яму и никто, кроме него, не придёт ему на помощь, «неужели вы хотите, чтобы бедный мальчик там помер?!» Его отпустили, хотя никто больно-то и не держал. Так и остались: Сокджин, Хосок, сидящий за столиком в кафе, и отдалённые звуки мата Юнги, которые время от времени слышались за кухонными дверьми. Пока Хосок хандрил, он узнал, что Сокджин работает здесь вторым официантом – он делает всё то, в чем не очень-то преуспевает Чонгук. Другими словами, батрачит он тут на полную. Сокджин поболтал немного с Хосоком, даже предложил ему печенье со вкусом чая матча. И хотя это был жест доброй воли, Хосок предложение не принял. Вместо этого он выбрал вариант «пострадать ещё немного» и продолжал недоумевать, как в человеке может умещаться столько ненависти, как так получилось, что он уже десять дней не ел любимых «ванилек», и, господи, будь ты проклята, Вселенная, как же сильно, должно быть, ты меня презираешь? Снаружи начал накрапывать дождь, где-то даже гром загремел. Вселенная чётко и ясно отвечала ему – «сильно». – Знаешь, Юнги не из тех людей, кто может просто так взять и возненавидеть кого-то, кого даже не знает. Это было бы очень... странно. Не в его характере, – поведал Сокджин медленно, боясь, что если начнёт говорить громче или быстрее, то это вызовет у Чон Хосока ещё одно помешательство на нервной почве. – Честно, клянусь, не помню, чтобы я его где-то видел раньше, – нырял он пальцами до самых корней волос. Мозг уже чайником кипел – Хосок и малейшей причины не мог придумать, чем так обидел того парня. После обеда появился и Чимин. Правда, только для того, чтобы посмеяться над бедным приятелем. – Ладно, пора, мой друг, пора, – тыкал он Хосока в плечо, намекая на то, что пора бы и честь знать, нечего тут яйца высиживать. – Ну же, пойдём. Чонгук сказал, что ты целый день тут торчишь. Есть хочешь? Или пить? Или и то, и другое? – он буквально тряс друга за плечо, чтобы выудить из него хоть какой-то ответ. Но Хосок ровно сидел на попе, разлёгшись на столе, и прятал лицо в руках. – Чувак, ну хватит. Я угощаю, – даже на это Хосок не среагировал, и Чимин, простонав, на этот раз сдался. – Ладно, ладно, поступай как знаешь, драма квин. Внезапно кафе наполнилось запахом свежевыпеченных печений. Хосок сурикатом поднял голову и увидел Юнги с противнем выпечки в руках, который смотрел на хохочущего Сокджина. Юнги поставил противень на стойку и повернулся к официанту, оживлённо размахивая руками и что-то рассказывая, отчего Сокджин ещё пуще прежнего засмеялся. В этот момент в кафе вернулся Чонгук и, пока он шёл к тем двум, младший официант умудрился поскользнуться на полу. Но перед этим он сумел ухватиться за первое, что попалось под руку – бедного Сокджина – тем самым утаскивая старшего за собой на пол. Юнги смотрел на своих подчинённых, мозайкой раскиданных по полу, и как начал смеяться. Глаза его превратились в два тонких месяца; так смешно ему было, что он даже голову назад запрокинул, надрывая живот и гогоча над такой картиной. У Хосока в зобу дыхание спёрло, и может сердце пропустило пару ударов. Время замедлилось, словно весь мир на паузу поставили, пока он наслаждался смехом Юнги: как он пальцами вытирал появившиеся слёзы в уголках глаз, и как он даже и не думал помогать двум упавшим официантам. Хосок вслушивался в его смех и чем больше слушал, тем более знакомым он казался. Невероятно приятное звучание. У человека, который беспричинно ненавидит настырность Чон Хосока, не может быть столь приятного смеха. А у Юнги именно такой – приятный и лёгкий, и где-то немного злобный, раз он даже и не думает помогать. Его глаза сияли от слёз – нельзя столько смеяться – а губы впервые превратились в улыбку. Улыбку, которую Хосок ни разу до этого не видел. Когда Юнги наконец-то отошёл, он помог Сокджину встать, – одно что тот снова упал, но уже по собственной неуклюжести. Чонгук в это время ворчал о том, какой хён жестокий, и что он сначала наржался вдоволь, и лишь потом решил помочь. – Я как знал, что не зря вас нанял, – произнёс хозяин, вернувшись к противню, который ранее оставил на стойке. Он продолжал улыбаться, пока разглядывал печенья, которые только что испёк. Глядя на столь уютную картину, Хосок едва слышал капли дождя за окном, ведь тучи сменило выглянувшее солнышко; его лучи заглядывали в маленькое кафе, поглаживая лицо бледного повара. К несчастью для Хосока, брюнет спалил, что тот беспардонно пялится, но даже это не стёрло его улыбку. Даже когда они столкнулись взглядами, он продолжал ярко и тепло ему улыбаться. И в этот ответственный момент Хосока словно молнией ударило, сердце забилось, как заведённое. Он подскочил, раскрыв рот в немом шоке, ткнул невежливо пальцем в Юнги и понял, что его рука трясется, как осиновый лист. Да чего уж там, всё тело буквально дрожало, сердце бежало марафон; так сильно оно стучало, что казалось вот-вот выпрыгнет, переломав парню все рёбра. Юнги мягко улыбался, как будто знал какой-то секрет, и выжидающе глядел на Хосока, приподняв одну бровь. Тот не мог и слова подобрать, просто пялился на Юнги. На Мина, мать его, Юнги. На того, кто нарочно лишал его любимых печенек, на того, кто ненавидел его с первой же секунды, как только встретил, потому что Мин, мать его, Юнги с самого начала знал, кто на самом деле Чон Хосок. У Хосока тряслись не только руки. Колени вот-вот да и откажут, он даже не мог толком разобрать, какие мысли запутались в его мозгу. Эйфория накрыла парня с головой, потому что это Мин Юнги, его Юнги – его соулмейт. Тот самый, с кем он был вместе четыре цикла жизни тому назад, кому он пообещал самого себя. Тот самый, кого он покинул на целых четыре поколения и... вот дерьмище-то. – Это ты, – на выдохе произнёс Хосок, когда сумел заставить голосовые связки работать. Он уже стоял ближе к Юнги, и единственное, что их отделяло, была барная стойка. Хосок смотрел на него и диву давался – как долго он не мог его узнать. Узнать собственную родственную душу. Но то, как глаза Юнги сужались до полумесяцев, когда тот смеялся, и то, как поднимались уголки его губ, когда тот улыбался – этого Хосоку хватило, чтобы понять. Услышав родной смех, душа Хосока запела впервые за долгое время, потому что, после стольких лет, он, наконец-то, нашёл его. С улыбкой на лице он потянулся к Юнги. – Охренеть, это ты, – повторил Хосок, его пальцы окружили тонкое запястье маленького брюнета. Затронув пальцами чужую кожу, по телу словно электрическим разрядом дали, и он прекрасно знал, что Юнги почувствовал то же самое – от прикосновения их рук он на долю секунд прикрыл глаза. Однако, когда он их снова открыл, Хосока прожигал его типично-недобрый взгляд. Вроде бы хорошо – Хосок увидел парня, в которого влюбился несколько жизней назад, и теперь он мог вздохнуть спокойно, потому что, наконец-то, нашёл его. Но все его мечты и фантазии порушились в момент, когда Юнги одёрнул свою руку и отошёл назад; гнев и злоба читались в его глазах. – Я. А ты – иди на хуй, – голос Юнги не дрогнул, даже могильным холодом повеяло. Но Хосок заметил тремор его бледных рук. – Не думай, что просто так отделаешься. То, с каким тяжёлым сердцем это было сказано, Хосок не сразу осознал; секундами позже он и вовсе понял, что всё это время не дышал. Юнги передал противень не въезжающему ни во что Чонгуку и остановился, чтобы в очередной раз зыркнуть на Хосока. В его глазах пылали огонь, ярость, и, честно говоря, они страшно пугали. Глядя на него, Юнги гиеной прошипел: – Да, нам довелось встречаться раньше. Юнги уходил от него всё дальше, а над Хосоком сгущались тучи. Он слышал, как разбивается что-то дорогое, и он знал, что это было его сердце при виде уходящей родственной души, которая даже не обернулась. Из раздумий его вывел Чимин, положив руку на дружеское плечо. – Пойдём выпьем, – обречённо предложил Хосок. Не сказать, что он чувствовал себя опустошённо. Немного ошеломлённо? Да. Потрясённо? Тоже. И даже где-то чуточку счастливо. И уж точно на душе стало легче. Хорошая сторона во всём этом кошмарном дне – он наконец-то его нашёл. Душа летала в облаках, парила где-то на седьмом небе, она пела, как только услышала смех Юнги. Странное ощущение однако – его сердце разбито на кусочки, но зато душа полна решимости. Но сначала – выпить. Поэтому Чимин позвонил Намджуну, и они оба закатили Хосоку жалкую, тухленькую вечеринку, которая кончилась тем, что все трое нажрались в зюзю. Где-то в ночи Хосок решил силой забрать телефон из рук Чимина. Больших усилий прикладывать не пришлось, пьяненькие же. Отобрав игрушку, он тыкнул в контакт Чонгука, выжидая, когда тот возьмёт, наконец, трубку. После кучи гудков Чонгук ответил, правда, звучал он немного обозлённо – разумеется, час ночи. – Скинь мне номер Мин Юнги, и я больше никогда тебе не позвоню, – закричал Хосок в телефон, шокируя до боли сонного Чонгука. Тот на удивление просьбу выполнил (за это Юнги заставит его драить всё кафе на следующее утро). Намджун грохнулся кемарить на диван, а Чимин бросил все попытки забрать свой телефон назад, поэтому он перекатился по полу, отвернулся подальше от Хосока и закрыл уши с той мыслью, что если он не слышит и не видит происходящее, то его нельзя назвать соучастником преступления. А Хосок время зря не тратил да и набрал номер Юнги. Прошло несколько гудков, прежде чем тот поднял трубку. – Кто это, блять? – очень сонно произнёс Юнги. – Ююююююююнгии, – в буквальном смысле пропел Хосок. На том проводе послышались стоны, и он быстренько попросил Юнги не сбрасывать, иначе он по треку найдёт его дом и начнёт горланить серенады под окнами. Тот не сбросил, но вместо этого посоветовал Хосоку трахнуть себя кирпичом и сброситься в какую-нибудь ближайшую канаву. – Мой Юнги, – вздыхал Хосок, прикрывая мечтательно глаза. Он сидел, прислонившись к стене и раскинув как попало ноги перед собой. Точно так же, как и сегодня днём, его руки потрясывало, а нервы были на пределе. – Я уж было подумал, что никогда тебя не найду, – решил он по пьяни признаться, трезвая часть его даже не пыталась это остановить. Он услышал резкий вздох на том конце, и следом за ним прозвучал голос Юнги, устрашающе леденящий кровь. – Стараться надо было.

***

Теперь, когда он знал, кто Юнги на самом деле, всё вставало на свои места. Каждая клеточка его тела хотела ворчливого брюнета себе, где ему, по сути, и место. Но это не так-то легко, в особенности когда Юнги продолжает его ненавидеть и всячески игнорировать. Прошло уже два дня с того судьбоносного инцидента, а Хосок до сих пор лишён своих «ванилек» – благо, это уже не главная его проблема. Не сейчас, когда он вновь нашёл любовь всей его жизни. Окей, возможно, теперь любовь всей его жизни и заняла место главной проблемы. Но, спрашивается, какого хрена? Не его же вина, что его соулмейт был один все четыре поколения. Неужели он и правда думает, будто Хосоку от этого легко? Будто он сидит, в ус не дует, от того, что оставил Юнги одного на все эти жизни? Вовсе нет. Да одна лишь мысль об этом резала ему ножом по сердцу. Он прекрасно понимал, сколько всего ему придётся сделать, чтобы искупить и как-то загладить своё отсутствие, наверстать упущенное. А ведь когда-то он мечтал об их первой встрече. Верил, что момент будет куда более приятным, что его встретят с распростёртыми объятиями и покрепче прижмут к себе. Но вместо этого он заработал свой личный сорт хаоса, который творился между ними. В один из дней Хосок даже как-то поднял эту тему, когда умудрился незаметно проскочить на кухню. Юнги, однако, ответного желания не выразил: – Ох, бедненький Хосок, как приятно знать, что ты думал обо мне и о том, как же было херово жить одному всё это грёбанное время. – Но я не виноват, честно, – умоляющим голосом произнёс Хосок. – Думаешь, мне было легко? Услышав подобное, Юнги бросил на него свой устрашающий взгляд, ставящий под угрозу самое существование Хосока. Он-то и пресек на корню весь дальнейший разговор. И это был их последний диалог. С тех пор Хосок отчаянно пытался поймать Юнги одного, чтобы поговорить с ним наедине. Но каждый раз, когда брюнет находился в кафе, то он всегда либо с Чонгуком, либо с Сокджином, и, честно, Хосоку бы не хотелось сейчас пугать тех двоих напряжённостью их отношений. На третий день он вовсе опустил руки и вернулся к варианту беспрерывных смс, в которых просил Юнги дать ему шанс и, «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, можем мы поговорить, наконец?» Ответа не поступало целую неделю, а на звонки Юнги отвечал лишь для того, чтобы послать Хосока на три известные буквы. Поэтому, когда у Хосока пиликнул мобильник о входящем сообщении, он никак не ожидал, что оно придёт от Юнги. На экране чёрным по белому было написано одинокое «ладно». Сердце Хосока, которое успешно восстанавливалось по кусочкам при виде своего соулмейта, затрепетало в груди, и он в миг ответил: «буду через 15 минут». Он даже не спросил у Юнги, где он. Хосок сам прекрасно знал. Парень ринулся к кафе. На подходе к двери дыхалки уже не хватало, ибо он практически без остановки бежал три квартала («почему эта пекарня так далеко от автобусной остановки, чёрт побери», – чертыхался Хосок). Но кафе оказалось совершенно пустым, двери были закрыты. Он попытался, конечно, их отпереть, но безуспешно. – Какого фига? – спросил он, пытаясь восстановить дыхание, когда Юнги наконец-то взял трубку. – Где ты? – Ты правда прибежал в кафе, думая, что я всё ещё там? Почти полночь, дебил, с хера ли мне там быть? – к счастью, Юнги не бесился. Его, скорее, изумил необдуманный поступок глупого Хосока. Однако речь давалась ему с трудом: слова тянулись как-то медленно, вяло, складывалось впечатление, что кое-кто хряпнул для бодрости. – Я в парке, вниз на два квартала от кафе, потом сверни налево и там найдёшь. – Никуда не уходи, – бросил Хосок прежде, чем отключиться. Расстояние в два квартала он также решил пробежать, сердце гналось за ним в темпе. По венам текли восторг и крышесносный энтузиазм, что было для него в новинку. Так вот он какой – душевный подъём. За все эти годы, Хосок представлял, как он встретит своего соулмейта. Он воображал, что это будет самым прекрасным воссоединением из когда-либо существовавших. Даже и мысли не было, что его соулмейт может на самом деле так его ненавидеть. Такое вообще нормально, если вы – соулмейты? Хосок прекрасно понимал, что во многом был не прав, но он также понимал, что не всё было ему подвластно. Поэтому, если Юнги просто выслушает, секунд пять, то может его слова, наконец-то, пройдут сквозь эту толстую черепушку. Он прибежал в парк и сразу же приметил Юнги. Парень сидел на качелях и лениво зарывал ноги в песок. Хосок знал, что Юнги тоже почувствовал его присутствие – брюнет взглянул в мало освещённую сторону, прищуриваясь и выглядывая очертания ненавистного ему человека. Хосок столько всего хотел сказать и уже был более чем готов прямо сейчас вымаливать на коленях прощения, – господи, а ведь он сделал бы тоже самое, лишь бы увидеть любимых «ванилек» в меню – но вместо этого, единственное, что он смог произнести своим надломленным голосом, было: «Ты правда меня ненавидишь?». Юнги обмяк, услышав вопрос, но сразу не ответил. Его щёки и шея отливали красным, как яблоко, оттенком, и Хосок просёк, что выпил парень больше, чем нужно. В обычном состоянии Юнги бы уже давно его обматерил. – Нет, – на удивление ласково ответил Юнги, практически шёпотом. Так тихо, словно, если бы подул ветер, Хосок бы его никогда не услышал. – Как я могу? – его губы дёрнулись в чём-то наподобие улыбки, что задело сердце Хосока. Ему хотелось дотянуться до Юнги и прижать к себе поближе, но они впервые после стольких дней, в кои-то веки, могут нормально поговорить, и он очень боялся, что любое несогласованное действие может нарушить атмосферу. Поэтому Хосок просто ждал. – То есть, я хочу тебя ненавидеть, – у «прошлого Юнги» тоже была такая же привычка – медленно вытягивать из себя слова. Хосок не мог не улыбнуться от мысли, что Юнги сегодняшний – всё тот же, что ничего, по сути, не изменилось. – Просто я очень зол на тебя, вот и всё, – вопреки сказанному, по его голосу нельзя было сказать, что он злился. Скорее, он очень устал за всё прожитое время, вот и всё. Хосок присел на вторую качель и повернулся на её цепях, чтобы можно было видеть Юнги. – Хорошо, ты имеешь полное право злиться. На то достаточно веских причин. Юнги лишь вяло кивал в ответ: – Да, поэтому гори в аду за то, что оставил меня одного. – Я же сказал, это не моя вина, – но спорить с Юнги сейчас было бы не самой лучшей идеей, и вместо этого Хосок дотянулся до ладони брюнета, легонько сжимая её в своей. – Я дико скучал по тебе, – мягко произнёс он. Каково же было его удивление, когда Юнги не одёрнул руку. Даже не попытался. Хосок принял это за зелёный свет и осмелился сжать ладошку чуть сильнее. – Ты чего делаешь? – где Хосок увидел зелёный свет – до сих пор остаётся загадкой. – Так-то я до сих пор сержусь на тебя. Как бы, ты реально, вот прям, бесишь. Я съел целый противень того печенья за полчаса просто, чтобы испортить тебе день. Хосок простонал от нахлынувшего воспоминания: – О да, ты был просто бесподобен. – И я потратил впустую ещё один противень, когда закидывал их в свою сумку, – продолжил он, щипая Хосока за руку. – Ты ужасен и... – тут он зевнул: глаза наливались свинцом из-за количества выпитого алкоголя и изнурительного дня, – это всё на сегодня. Он заставил себя подняться с качели и с грацией лани, которую Хосок вообще не ожидал от нетрезвого Юнги, прогуливался по парковой тропинке прочь. – Спокойной ночи. Завтра я приготовлю твоё любимое печенье. Но когда ты придёшь, я уроню их все на пол. Хосок смотрел на удаляющегося Юнги, по-настоящему страшась этого маленького чёртика. Когда же он добрёл до фонаря, то в последний раз глянул через плечо на Хосока. Не сказать, что он ему улыбнулся, но уголок его губ точно дёрнулся; и это можно было бы посчитать за улыбку, а саму ночь – за маленькую победу. Фигура Юнги уже потеряла очертания, и Хосок смело позволил своему сердечку биться так, словно десятикилометровка осталась позади. Пользуясь предоставленной возможностью, он от радости начал раскачиваться на качели. Не всё было так плохо – всё же, они поговорили. Прикрыв глаза и вкушая запах летней ночи, он вслушивался в счастливое пение своей души и улыбался.

***

Слово брюнет таки сдержал. В момент, когда нога Хосока переступила порог кафе, Юнги будто кашель одолел, и он на самом деле уронил целый противень на чёртов пол, прямо перед Хосоком. Чонгук с сочувствием посмотрел на груду разбитого ванильного печенья, и с ещё большим сочувствием на Хосока, как бы мысленно его жалея «ок, по-видимому, он до сих пор тебя ненавидит». – Сволочь, – выдал Хосок, глядя на любимок, раскиданных по полу. – Ох, какой же я неуклюжий, – наигранно схватился за голову Юнги. – Как же так, как же так? Ну ничего, с кем не бывает, – фальшиво улыбнулась невинная овечка, будто это и правда произошло случайно. – Может быть завтра, Хосок. Хосок на время отложил свою страсть к печенькам в дальний ящик ради того, чтобы придумать все возможные способы вернуть доверие Юнги. Или хотя бы поумерить его пыл, хоть немножечко, а то, честно говоря, четыре жизни – довольно длинный срок, а Хосок так-то скучает по этому идиоту. Невыносимо скучает. На следующее утро Хосок встретил Юнги перед кафе, в одной руке кофе, в другой – крендель. Он протянул всё это брюнету, не говоря ни слова, просто улыбнулся, как бы приветствуя. Юнги согласился взять кофе, хмуря брови – этот знак Хосок принял за «спасибо». Хвостиком он проследовал за Юнги до самой кухни, напевая какую-то песенку и аппетитно хрустя кренделем. Сам хозяин кафе не совсем понимал, чего парень добивается, но взбешённым не выглядел, и потому Хосок предался той мысли, что всё, пока что, идёт гладенько. Юнги взял миску для смешивания и достал противни, приготовившись выпекать. Хосок расположился рядышком. – Могу я чем-нибудь помочь? – спросил он, пялясь на Юнги. Тот в свою очередь ошалел от той неожиданной близости, в которой они находились друг от друга, и от того, как глубоко в душу смотрел Хосок. Да так, что ему даже отодвинуться пришлось на пару шагов, подозрительно на него поглядывая. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я не напортачу, честно. Хосок смотрел на него огромными щенячьими глазами, выпучив нижнюю губу. Не то, чтобы это сработало, но Юнги, всё же, сдался, тяжело вздыхая и мотая головой. Как бы ему не пожалеть об этом решении. – Ладно, пофиг. Не знаю, чего ты добиваешься... – А всё просто. Как дважды два. Я пытаюсь найти способ извиниться и поведать тебе, как сильно ты мне сейчас нужен, – нагло, с видом пикап мастера урезонил Хосок. Улыбка поползла у него до ушей, когда он увидел, как к щёкам Юнги прилил лёгкий розоватый оттенок. О да, лучшей реакции и не придумаешь. Прекрасная работа, Хосок. – А ещё, ты можешь научить меня печь «ванильки». Юнги уже было открыл рот, чтобы послать Хосока печь печенья где-нибудь в Антарктике, но вместо того, чтобы попросить парня затеряться, брюнет очень устало выдал «ладно, ладно, как хочешь». Мысленно он ругался на себя и своё поведение и проклинал свой организм за то, что так легко и очевидно краснеет. С другой стороны, Хосок, более чем удовлетворённый собой, повторял действия Юнги – достал пакет с мукой и поставил рядом с собой. Юнги передал ему лоток яиц и попросил разбить штук двенадцать, а ещё «будь так добр и проследи, чтобы скорлупа туда не попала, было бы здорово, спасибо». Хосок покорно слушался, напевая ритмичную мелодию под нос. Ему несомненно нравилось работать рядом с Юнги. И вот первая порция печенья уже отправлена в духовку. Последние двадцать минут прошли в гробовой тишине, не говоря о мычании и напевании Хосоком песенок, и вот он, наконец, повернулся лицом к Юнги, на чьих щеках отпечаталось немного муки и теста. Так он выглядел куда более мягким и нежным, думал Хосок, в очередной раз не понимая, почему так много времени должно было пройти, прежде чем до него дошло, кем на самом деле был Юнги. Ведь теперь, когда он всё больше времени проводил с этим парнем, тем сильнее становилась связь между ними. Он просыпался каждое утро с мыслью о Юнги, и с каждым днём ему ещё больше и чаще хотелось быть с ним рядом. – Итак, – начал Хосок, на что Юнги незамедлительно застонал. – А я, наивный, понадеялся, что ты молчать будешь. Хосок фыркнул, а Юнги усмехнулся. – Ладно, чего хочешь на этот раз? – Могу я тебя порасспрашивать? – прошёл Хосок к обратной стороне стола, чтобы стоящий напротив Юнги никуда не мог деться из его поля зрения. Каждый раз, когда они вместе, ему хочется видеть его целиком и полностью. Неужели все соулмейты сначала упускают любовь всей своей жизни, потом идёт фаза издевательства и наказаний, в который они мучают друг друга, а затем с головой сумасшедшая влюблённость, так что ли? Интересно знать, на какой стадии находятся эти двое, потому что Хосоку кажется, что они очень далеки от всего того романтического, про что пишут в книжках. В ответ ему Юнги лишь пренебрежительно махнул рукой. Как будто, скажи он «нет», это бы Хосока остановило. Ага, сейчас же. – Я знаю, я – последнее чмо на планете и всё такое – даже притом, что это не моя вина, – но я, правда, сожалею, – начал Хосок чуть более серьёзным тоном. Лыба до ушей сбавила обороты до лёгкой улыбки: он просто был счастлив вот так в открытую, мирно болтать с Юнги. – Как ты поживал? Не в том плане, что ты был одинок, да, я знаю, херово жить, когда меня нет рядом, – попытался он пошутить, но заработал лишь хмурый взгляд от брюнета. – Я к тому что, мне любопытно, кем ты был в те жизни, пока меня не было. Юнги застыл, не говоря ни слова, и в упор смотрел на Хосока. Он медленно моргнул, шестерёнки в его голове закрутились, пытаясь вспомнить всё о своих прошлых жизнях, о том, каково было тогда, когда его соулмейта не было рядом. – В первый раз я родился в английской семье аристократов, – прямо ответил Юнги. У него не было причин врать, поэтому Хосок проглотил эту новость целиком и полностью. Это, конечно, было нечто шокирующее, но он принял сей удивительный факт и попросил рассказывать дальше. – Эти корсеты полюбас были созданы в глубоких пучинах ада, и я очень счастлив, что в наши дни женщины их больше не носят. Дьявольские, смертоносные капканы. – Красавицей был, наверное? – полюбопытствовал Хосок, сияя улыбкой во все 32. Юнги закатил глаза, как будто его спросили самый тупой вопрос в мире. – Конечно. Я был охуенной, придурок. Практически королевская знать, да за мной куча мужиков штабелями ходила. Хосок никогда не задумывался о том, что Юнги может быть с кем-то другим. С кем-то помимо него. Да чего там, сам Хосок не мог представить, как держится с кем-то за руки, если этот «кто-то» – не Юнги. И это не говоря о чём-то более интимном. Ревность в лице Хосока хорошо читалась. И Юнги прекрасно это понял, сказав чуть мягче: – Я ждал тебя, – медленно проговорил он каждое слово. – И я сдох старой девой, будь ты проклят, конченный осёл. Оу? – Извини, – помямлил Хосок, хотя от чистого сердца извинился. Осознание того, что он оставил Юнги одного на столько лет, человека, который наверняка каждый божий день спрашивал, когда же он найдёт его, найдёт ли вообще – это давило тяжким грузом где-то в сердце. Какой это, должно быть, был ад на земле. Юнги о чём-то задумался, но вернулся в реальность, краем глаза заметив, как его соулмейт поменялся в лице. – Хей, – вытащил он Хосока из раздумий мягким, даже где-то нежным, голосом. – Ты многое пропустил в моей второй жизни. Я был художником во Франции. – Ууу, мерси, абажюр, жалюзи. Наш мисье был горяч? – спросил Хосок наиважнейший вопрос. В попытке немного поднять Хосоку настроение, Юнги ответил так, как только Мин Юнги мог ответить – с цыканьем и приподнятыми бровями. – Что за тупые вопросы? Разумеется! Хосоку хотелось признаться, что и сейчас – и даже в будущей жизни, неважно, в кого он переродится, – Юнги идеален, как никогда. – И... ты прожил их... как бы... в одиночестве? – знание этого точно не сделает Хосока счастливее. Внезапно он почувствовал себя таким дерьмом. Когда понимаешь, что ты подвёл своего соулмейта, единственного человека, с кем твоя душа необъяснимо и неразделимо связана, то ты явно почувствуешь себя больше, чем просто грустно. Юнги перевёл взгляд на руки, белые от муки, затем снова на Хосока, всматриваясь ему прямо в глаза. – Первые две жизни – да. Хотя во второй у меня были любовники. В третьей я переродился в какое-то умирающее тело. Прожил немного, но держался ещё пару лет, пытаясь тебя дождаться. Думал, что, наверное, будет ужасно, если я умру до того, как ты найдёшь меня, – Юнги было горько вспоминать об этом. Сердце Хосока снова готово было распасться, но швы пока слушались. – В четвёртой жизни я начал злиться на тебя. Я женился на какой-то женщине, чтобы отомстить, думал, что сработает. Она была милой и всё такое, но... – он запнулся на полуслове, опустив голову. Казалось, он поведал слишком много. Хосок опустился грудью на стол, чтобы дотянуться до руки брюнета и тихонько сжать её. – Но... что? Впервые брюнет рассказывал секреты своего прошлого, да так, что это ранило обоих, наверняка резало ножом по старым шрамам, но Хосок всё равно хотел знать. Юнги посмотрел на их переплетённые пальцы, чувствовал тепло от чужого прикосновения. – Но мне казалось, что так не правильно, – сжал он слабо ладонь Хосока, и тот пропустил очередной сердечный удар, потрясённый, как же Юнги на него влияет. – А так... так правильно? – потому что, господи боже, но держать ладонь Юнги в своей было чем-то сродни познать все секреты Вселенной. Это больше, чем правильно, именно так и должно быть. Удивительно, сколько всего можно познать, какие эмоции испытать, просто держа чужую ладонь в своей. Он посмотрел в распахнутые глаза Юнги – в них читалось недоверие к Хосоку, подозрение, страх. В них читалась вся та невыносимая боль, которую ему, раз за разом, приходилось преодолевать. – Да, – сказал он на придыхании. Он прикрыл глаза и просто держал руку Хосока, позволяя себе на минутку сдаться и перестать всё усложнять. Он ждал целых четыре жизни – конечно же, чувство неописуемое. Хосок не знал, сколько прошло времени с того момента, как они взялись за руки, но он знал, что мог бы так прожить всю жизнь. Только с ним вдвоем. Но маленький момент их страны чудес был нарушен пиликаньем духовки и распахнутой кухонной дверью. Заходил Чонгук, начиная что-то говорить, как тут увидел картину маслом. Он смотрел на парочку, и с каждой секундой глаза его в прогрессии увеличивались. Осознание того, что он увидел, медленно приходило. Хосок и Юнги держались за руки, и никто никого не материл. – Я... я сплю, да? Или под кайфом? Юнги опустил ладонь Хосока и вздохнул: – Нет. Но ты всё такой же придурок. – Даже если. Кто-нибудь мне может сказать, чё происходит? – да, Чонгук знает как выбесить своим нахальством, когда ему это надо, и ему это надо прямо сейчас. Он подбежал к Юнги, сузив до этого распахнутые глазёнки, в попытке сложить пазл воедино. Секунды шли, стояла абсолютная тишина, в которой Хосок и Юнги с интересом глядели на Чонгука. Тот в свою очередь глубоко копался в своих мыслях, заставляя мозг работать. Казалось, что ему скоро больно станет от того, что он так напрягает свои извилины. Прошла минута, и официант замотал головой: – Пусто. Ничего. Хотел бы я, чтобы эту картину увидел Сокджин-хён. Тогда он бы объяснил мне. Хосок и Юнги переглянулись, поражаясь, что Чонгук так ни до чего и не дошёл. – Чонгук, иди подмети пол, – наконец выдал Юнги, прерывая попытки Чонгука придумать ещё какие-нибудь предположения на их счёт. Ещё немножко и он надорвёт своё серое вещество. Чонгук в последний раз многозначительно их оглядел, взял швабру и вышел из кухни, бормоча «почему эти двое держались за руки» и «что это всё значит». Хосок выдохнул всё то, что неосознанно держал в лёгких и посмотрел на Юнги, который в ответ легонько пожал плечами. – О, твоё печенье же готово, – и все мысли о Чонгуке, который мог бы за пару секунд всё усложнить, закинуты в далёкий тёмный ящик подсознания, пока Хосок на всех парах бежал к духовке, абсолютно забыв (или не знав), что надо преждевременно надевать перчатки. – Блинблинблинблинблинблин, – ругался беспрестанно Хосок, роняя до боли горячий противень на стол, и отшатнулся назад; его руки начали сиять красным светом светофора. Испуганный Юнги стоял рядом: – Твою ж мать, – всё, что он сказал, бегая глазами то к краснеющим рукам Хосока, то к самому Хосоку, не зная, что делать и как быть. Слёзы из глаз грозились политься рекой, но Хосок пытался их сдерживать. Не хотелось бы ему плакать над тем, как он только что заработал себе, наверное, ожоги первой степени от того, что такой тупой. Единственная идея пришла в голову Юнги – промыть руки под холодной водой, но схватить Хосока за ладони было крайней идиотским решением, потому что теперь Хосок кричит и матерится на Юнги – вау, на удивление приятно матерится на Юнги, а не наоборот. – Это, блять, твоя вина, нечего на меня орать, когда ты такой остолоп, – громко ругался Юнги, практически соперничая с кричащим Хосоком и его «больно, больно, больно». Но брюнету всё же удалось подвести Хосока к раковине и пустить по его ладоням холодную воду. Тот всхлипывал себе тихо, пытаясь изо всех сил не плакать. Когда он успокоился, Юнги легонько ущипнул его за щёчку. – Какие мы храааабрые. Глупенький маленький Хосок, – и пускай у Хосока в глазах воды плещутся и руки все красные (и вообще ему больно так-то), но Юнги улыбался. Вовсю. Настоящей улыбкой, глядя на которую Хосок на три секунды забыл о боли, заткнул свои всхлипы, и всё ради того, чтобы улыбнуться ему в ответ. – Значит ли это, что ты меня покормишь? – шмыгнул он носом, с мольбой поглядывая на Юнги. Тому уже хотелось пожать бедолаге руку, прям от всей души, за то, что выпендривается сразу же после того, как устроил тут бедлам с элементами несчастного случая. – Захлопни варежку, Хосок, – произнёс брюнет без всякого раздражения в голосе, даже наоборот, нежно улыбаясь. Душа Хосока пела где-то на фоне, а душа Юнги пританцовывала ей в такт.

***

Операция под названием «Снова завоевать сердце Мин Юнги или хотя бы умерить его гнев» шла с небольшими успехами. Вместо обычного хмурого взгляда, Юнги встречал Хосока налепленной на лицо улыбкой каждый раз, когда они виделись в пекарне. И теперь, когда Хосок писал ему сообщения, Юнги отвечал. Ну, как отвечал... Хосок писал Юнги каждый божий день, и иногда сообщения не несли в себе никакого смысла. Были странными и даже абсурдными, хотя, в большинстве своём, он рассказывал о различных ситуациях, что с ним приключились за день. Ответы Юнги были вполне вариативными. Некоторые из них: «Нахера ты мне это рассказываешь?», «Как жаль, что тот автобус тебя не переехал ^^», «Прекрати флудить, в чс кину», «Ещё одно сообщение, и я тебя заблочу» ну и «Тебе доставать больше некого?!» Но самыми любимыми у Хосока стали сообщения-пожелания доброго утра и спокойной ночи, которые Юнги никогда не забывал слать, даже если было очень поздно и даже если он дико-дико устал. Хосок лыбился очередному утреннему сообщению от Юнги. Он встал с кровати и заметил, что в такую рань на небе собрались серые тучи, поэтому, на всякий пожарный, взял зонтик и направился по ясно каким делам. Остановившись на полпути, чтобы захватить кренделёк, он широким шагом двинул в сторону кафе. Гром грохотнул над головой, и Хосок поёжился, растирая себя руками по обе стороны и прибавляя шаг. – Чёрт, – выругался Хосок, когда на него приземлилась первая капля дождя. Оставшийся квартал он бежал, и хотя зонт был открыт, он вовсе не спасал – ливень беспощадно лил со всех сторон и на парня, и на всех прохожих на улице. Он вбежал в кафе и тут же подпрыгнул, услышав ещё один грохот за спиной. Звучало это уж слишком близко, и Хосок начал волноваться. Мало ли что с этой плохой погодой не так. – Юнги? – позвал он, осмотрев кафе. Совершенно пустое, не считая нескольких книг, что лежали на барной стойке. Хосок уже по-хозяйски прошёл в кухню, где и нашёл своего соулмейта – он стоял в нескольких шагах от него. На кухне были очень широкие окна, открывая всю панораму на дождливое месиво. Поэтому, когда молния ударила где-то позади Юнги, и вся пекарня всколыхнулась от последующего грома, брюнет невольно вздрогнул. Хосок стоял полностью промокший, и в любой другой день Юнги бы поржал с него, назвал бы полным кретином за то, что бежал под дождём и даже не нашёл, где бы укрыться. Но сейчас гроза, и от каждого раската грома Юнги становился всё меньше в размерах. Юнги стоял как можно дальше от окон, защитным жестом скрестив руки на своей груди. Кафе снова содрогнулось под звуками грома где-то рядышком, и Юнги буквально задрожал, ногтями впиваясь в собственную кожу. В глубине души он свято верил, что от этого руки перестанут трястись. Преодолев в два шага расстояние между ними, Хосок схватил руки Юнги в свои и крепко сжал. Вздох вырвался из лёгких от того, какими тёплыми (и сухими) были ладони брюнета, но также поражало, как сильно их трясло. Парень явно боялся грома и молний. – Эй, Юнги – привлёк внимание своего соулмейта Хосок, прижимая его руки к себе, чтобы успокоить. – А, прости, только сейчас понял, что я весь мокрый. Сейчас я вытрусь, погоди, – опустил Хосок их руки, но пальцы Юнги мёртвой хваткой вцепились в его запястье, возвращая соулмейта обратно. Раздался очередной раскат грома, и Юнги инстинктивно впился ногтями в кожу Хосока. Тот, конечно же, выдержал, закусив губу, и продолжил наблюдать за соулмейтом. Не отрываясь. Они сцепились глазами и Хосок намеревался удерживать его взгляд на себе, в надежде, что так Юнги станет спокойнее. Ливень стучал по крыше, всё небо было чёрным, как ночь. Юнги всё также крепко держался за запястье Хосока, и с каждым громом, с каждой молнией, его трясло всё меньше, дыхание приходило в норму. Хосок аккуратно вынул запястье из цепкой хватки, чтобы нормально взять брюнета за руки, переплетая их пальцы. Наконец, стало потише: ливень перестал быть таким мощным, но дождь всё равно не отступал. Юнги сумел вздохнуть полной грудью. Они держались за руки, и ни один из них не отвел взгляда. Это странно напоминало их первый раз, когда они взялись за руки на этой же самой кухне. Только в этот раз тут нет Чонгука, который бы им помешал. – Ты в порядке? – тихо и ласково спросил Хосок. Юнги был удивлён своим поведением, но послушно кивнул: – Да. Как же Хосоку хотелось прямо сейчас взять и крепко обнять своего соулмейта, но он весь мокрый, и что-то ему подсказывало, что Юнги бы не оценил столь сырое объятие, поэтому дальше сцепленных рук он не пошёл. – Я капец заволновался, – продолжил в том же тоне Хосок, слегка улыбаясь. – Тебя так нехило потряхивало. – Меня? – промямлил Юнги. – Нехило? – щёки его залило румянцем, стало немного стыдно. В его-то возрасте и бояться грома? – Сам посуди, – Хосок развернул ладони лицом к Юнги, чтобы тот мог отчётливо разглядеть нанесённый урон чужим запястьям. Отметины от впившихся ногтей уже преобретали сливовый оттенок. Синяк останется, думал Хосок, но ему было абсолютно на это наплевать. А вот Юнги от увиденного опешил: – Вот чёрт, Хосок, – вытащил он ладонь из тёплой руки Хосока, чтобы пройтись пальцами по отметинам. От шока аж рот не закрывался, а глаза стали настолько широкими от того, что он и не знал, что так может. – Прости. Кроткий, но искренний смешок издал Хосок и мотнул головой. – Да ничего, всё в порядке. Не о чем волноваться. Юнги всё равно беспокоился. Он уж было открыл рот, чтобы заявить, что «ничего не нормально», что, «господи, Хосок, вот ты конченный, просто признайся, что тебе больно», но ничего из этого он не сказал. Пекарню вновь всколыхнули раскаты грома. Он был так напуган, но при этом это выглядело абсолютно нормально. Хосок и в мыслях не посчитал это чем-то смешным – может немного милым, но точно не смешным, – поэтому он поступил так, как посчитал нужным. Сделал то, что могло бы успокоить Юнги. Он обнял его. К счастью, брюнета не волновала сырая одежда, и он позволил затащить себя в объятия, руки его в ответ обвили Хосока. С каждой вспышкой молнии, он сильнее сжимал футболку Хосока, лицом зарываясь ему в плечо. Хосок обнимал его с той же силой, и на секунду он почувствовал, как каждая клеточка его тела будто в огне от такой близости и, боже, его сердце наверняка перестало биться от шока, но он и слова не сказал, продолжая защищать своего соулмейта в бушующий шторм. Дождь наконец-то перерос в мелкий и накрапывающий, но, несмотря на это, соулмейты и не собирались отлипать друг от друга. Они продолжали стоять, искренне наслаждаясь объятиями, которых у каждого не было целую вечность. Хосок упивался счастьем – как же это прекрасно держать в своих руках самого важного человека в своей жизни, а Юнги, будто поездом на всей скорости, накрыло осознание – как же он скучал по Хосоку. – Хосок, – Юнги был так близко: его волосы щекотали лицо, а голос помято звучал чуть ниже уха. – Я так по тебе скучал, – с тяжёлым вздохом закончил он и от переполняющих эмоций сильнее обнял Хосока настолько, насколько это было возможно. Глаза Хосока были закрыты и на какой-то момент ему стало интересно, слышит ли Юнги его сердцебиение. В конце концов, они так близко друг к другу, это вполне реально. Его пульс гонял стометровку, он чувствовал лёгкое головокружение, но Юнги так идеально вписывался в его объятия, как будто никто другой сюда так идеально не подойдёт. Словно его руки были специально созданы, чтобы приютить Юнги, а его сердце билось специально, чтобы любить его. Теперь он нашёл Юнги, и всё стало так, как должно было быть. Но в который раз осознание того, сколько он страдал все свои предыдущие жизни, осело Хосоку на плечи тяжким грузом. Он зажмурился, чтобы слёзы не текли из глаз. Меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас плакать. Однако эмоций было чересчур много, эмоций к этому парню, которого он держал в своих объятиях. Осознание бессчисленных страданий Юнги невероятно тяготило его изнутри, в особенности потому, что ему неподвластно было изменить прошлое. – Я наверстаю, – наконец выдал Хосок, открывая глаза. Чуть-чуть отодвинувшись он смог разглядеть Юнги. – Я знаю, как тяжело тебе было. То есть... я даже представить не могу, каково мне было бы без тебя в этой жизни, а тебе пришлось прожить все четыре, – он улыбнулся ему, успокаивающе поглаживая по спине. – Обещаю, в этот раз я никуда не уйду. Юнги принял это заявление кивком головы, на полном серьёзе отвечая: – В твоих же интересах сдержать обещание, иначе в следующей жизни я тебя своими руками закопаю. Хосок нервно засмеялся, ослабляя хватку. – Какой же ты сложный, – сказал он, мотая головой. Но, несмотря на это, по его взгляду можно было понять, что он вовсе не против, и что эта маленькая зараза по имени Мин Юнги – его. Теперь он – проблема Хосока. И ничья больше. – Имею право, – огрызнулся Юнги, щипая Хосока за спину чересчур сильно. – Ау, так-то больно, – Хосок попытался отомстить и ущипнуть соулмейта в ответ, но его руки ослабли в тот момент, когда в миллиметре от его губ оказались губы Юнги. Его глаза были полуприкрыты, но он всё равно поглядывал вверх на Хосока сквозь ресницы. Хосок задержал дыхание от того, насколько близко это было, как он может почти, почти что попробовать его на вкус. Юнги ухмыльнулся, – и это выглядело абсолютно аморально, нельзя так, – и отошёл назад, как бы издеваясь. Но Хосок не позволил ему далеко уйти, крепко удержав в своих руках, и смело прижал к себе ещё ближе, улыбаясь вниз самому дьяволу во плоти, прежде чем поцеловать. Ухмылка Юнги сошла на нет – её заменила простая улыбка. Первые секунды поцелуя были до безумия неловкими, потому что они, как дураки, улыбались слишком много и слишком часто стукались зубами. Но приноровившись, оба сумели превратить этот беспорядок в настоящий поцелуй, и Хосок мог бы поклясться чем угодно, что именно таков рай на вкус. Губы Юнги такие тёплые и мягкие – просто идеальные. Где-то между поцелуев Хосок засмеялся, отрываясь от Юнги, который смотрел на него в ответ мягкой и яркой улыбкой, что она одна могла согреть Хосока в зимнюю стужу. – Господи, не знаю, слишком ли я рано, потому что мы только недавно познакомились, – начал он с лыбой в пол-лица, – но я надеюсь, что ты не сильно испугаешься, если я скажу, что немного в тебя влюблён. Его слова были встречены поднятой бровью и насмешкой. – Немного? – Ладно, я влюблён просто без памяти, – поправил он себя, проводя большим пальцем по щеке Юнги. – И ты можешь мучить меня, как маленькая всё усложняющая задница, кем ты и являешься, и не говорить мне того же в ответ, пока я не отчаюсь и не стану умолять аки твой жалкий раб. Хосока ущипнули ещё раз за «задницу», хотя сама идея не была такой уж и плохой. – Если ты настаиваешь. – Ну-ну, не обольщайся, Сатана, – заржал Хосок при виде физиономии брюнета, – который не выглядел таким уж довольным, спасибо сказанному комментарию, – и поцеловал его в лоб, обеими руками обхватив лицо Юнги, большими пальцами поглаживая тёплые, румяные щёки. Может Мин Юнги и само воплощение слова «дьявол», может Хосок и согрешил, но, ради всего святого, этот парень на вкус – просто райское наслаждение. Они не знали, сколько прошло времени, и уж точно не слышали, как дверь в кафе открылась, но шаги на кухню слышались прекрасно. Неизвестный прочистил горло фиктивным кашлем дабы обратить на себя внимание. Но они не обратили, и Чон Чонгук дал мату. Юнги взглянул через плечо Хосока, чтобы одарить Чонгука недобрым взглядом. – Не матерись, весь настрой пропадёт, – выдал Хосок, даже не удосужившись посмотреть на него. Юнги вместе с ним произнёс: «Ты что, только что матюкнулся на меня?» – Хён, – подняв руки, сказал Чонгук, как будто собрался сдаваться. – Я... – он смотрел на двоих парней, что до сих пор стояли ну очень близко друг к другу. Руки Юнги обвивали талию Хосока, обнимая его, а Хосок был слишком занят тем, что пялился на Юнги, который, благо, бесился на кого угодно, лишь бы не на него. – Пожалуйста, не увольняй меня. Мне деньги нужны, мне собаку кормить, – сложил Чонгук ручки вместе и вымаливал прощения, потирая одну о вторую. Юнги взглядом указал ему на дверь прежде чем он передумал, и Чонгук молнией вылетел из кухни. Послышался громкий стук обо что-то, пока двери кухни ещё не успели закрыться. По-видимому, Чонгук ударился о барную стойку. – Так ему и надо. Всё это время Хосок ни на секунду не сводил глаз с лица Юнги, которое обрамляли его ладони, просто потому что не верилось, что он, наконец-то, может дотронуться до него. Он буквально видел, как пазлы, в конечном итоге, сложились в единую картину. – Ты слишком открыто пялишься. Аж крипово. – Ох, простите. Тогда вырвите мне глаза – ведь это единственный способ меня остановить, – парировал Хосок игриво. – Меня сейчас стошнит. Ты вообще себя слышишь? – Юнги выглядел абсолютно измождено, отцепляясь от тёплых объятий. – Не дай бог, я пожалею о своём решении и передумаю. Хосок заржал уже настолько родным смехом, да так, что всё помещение будто солнце осветило. – Прости-прости. Можно тебя ещё раз поцеловать? Пожалуйста. Юнги ему не ответил. Вместо этого он взял его за грудки – до сих пор сырые – и практически врезался своими губами в его, увлекая в смачный поцелуй. Он длился дольше, чем первый, и был куда более страстный, если учесть, кто доминировал. Юнги кусал его нижнюю губу так сильно, что Хосоку пришлось оторваться. Его губы так сильно набухли, будто его пчела ужалила. Он аккуратно дотронулся пальцем до ранки, а затем, подняв бровь, взглянул на Юнги: – Хей, хей, потише, Сатана. Времени у нас навалом. Выбрав наиболее подходящее время, чтобы прервать момент, на кухню снова ввалился Чонгук, глазами он пытался не встречаться ни с одним из них, щёки его горели красным перцем, как и шея. – Эм, очень здорово, что у вас его навалом, но мы открываемся через полчаса, а на витринах ничего нет, так что... – уловил он взгляд Юнги и шагнул опасливо назад, – я могу повесить табличку «закрыто» и больше вас не беспокоить. Но Юнги сразу же отбросил эту идею и указал Чонгуку на один из столов, где уже было несколько ингредиентов. Наверняка, он уже начинал готовить перед тем, как началась гроза. Чонгук послушно прошёл к столу и начал помешивать. – Ванильные с шоколадной крошкой? – спросил Хосок, перескакивая с ноги на ногу, глазами следуя за Юнги, пока тот обходил кухню и доставал другие необходимые ингредиенты. – Ладно, – решил Юнги в этот раз не усложнять. – Только, пожалуйста, надевай перчатки, когда достаёшь что-либо из духовки. Мой бизнес не может позволить себе двух идиотов, – зыркнул он на Чонгука, который взбивал яйца с невероятной скоростью, пытаясь не сталкиваться глазами с кем-либо. О, какой интересный след от мухи на стене. Хосок улыбнулся и начал первую порцию печенья – его печенья. И он съест целый противень, и никто его не остановит. Напевая себе под нос, как это обычно бывало, он поглядывал на Юнги – в его волосах снова как-то оказалась мука, а щеки были измазаны шоколадом. Хосок придвинулся ближе к брюнету, тот удивился и одарил его своим типичным взглядом. – Чего стоишь столбом? Мешать вздумал? Пеки свои чёртовы печенюхи, если так сильно их хочешь, – сказал Юнги, разливая масло по противню. Хосок улыбнулся и провёл легонько пальцами по его щеке, большим вытирая шоколад. Он поднёс палец к губам, – которые до сих пор опухшие и красные после настырного и не совсем ласкового Юнги, – и облизал его дочиста от шоколада, всё это время гипнотизируя Юнги. Брюнет покраснел и мигом отвернулся, фокусируясь на том, чтобы до открытия успеть приготовить эти долбанные печенья. Хосок самодовольно гоготал с такой реакции. И кто сказал, что сладкого досыта не скоро наешься? У него любимые ванильки на подходе, а на десерт – личный сорт Сатаны в шоколадном креме. – Ты очень мило выглядишь во всём этом, – жестом Хосок указал на то, как за какие-то пятнадцать минут, Юнги умудрился покрыться белыми пятнами муки, по разные стороны щёк размазаны шоколад с карамелью, и сам он выглядел, как олицетворение маленького беспорядка. Где-то в другом конце комнаты икнул Чонгук. Его лицо, – как это возможно, – стало практически пурпурным. – Не обращайте на меня внимания. Я вообще не здесь, – высказал он всё тесту. Юнги качал головой, посмеивался, прикрывая рот, над удивительным Чон Чонгуком. Хосок смекнул, где собака зарыта, и двинулся к Чонгуку, закинув руку через плечо. Тот аж подпрыгнул от внезапности, и соулмейты давай смеяться пуще прежнего над смущенным пацанёнком. Между смехом их взгляды встретились, и они оба это почувствовали – эту сильную связь, которая зажгла огонь в каждой из душ. Юнги улыбнулся. Мягко, ласково, ярко. А Хосок вернул ему свою улыбку – нахальную, играя при этом бровями. – Что за придурок, – Юнги глаз не мог отвести от него, когда он весь такой привлекательный, и, разрази его гром, если он сам далеко не по уши. Да, он, может быть, многое усложняет, но Хосоку другого Мин Юнги и не надо. Ни в этой жизни, ни в их следующей.