432Hz

В какой-то момент Рик понимает, что совершает полет над гнездом кукушки, и кто-то должен его спасти. Он не может точно сказать, когда успел стать таким сентиментальным – возможно все дело в убийстве Гленна и отсутствующем взгляде Мэгги, в смерти Абрахама и молчаливой войне между Розитой и Сашей, – но даже его беременная, здесь поправка на мертвая, жена не была такой никогда. Он открывает рот – язык проходится по пересохшим губам – и шумно выдыхает в пустоту. Запястья сводит судорогой, когда он понимает, что сидит на грязном полу оружейной добрые пять минут, сверля взглядом стену напротив. Ниган опускается рядом и снимает перчатки. Его футболка помялась и кое-где выбилась из брюк, Рик не знает почему это кажется ему таким важным, но если бы у него была возможность, он бы обязательно записал это в какой-нибудь старый потрепанный блокнот с отрывными страницами на пружинах. Рука Нигана скользит по небритой щеке Рика к его слегка влажным, кажущимся почти бескровными, губам, когда тот открывает рот и шумно выдыхает в пустоту. Дыхание Граймса – горячее и прерывистое – обжигает его пальцы, и он улыбается, смотреть на это куда приятнее, чем кажется, нужно отдать Юджину должное. В какой-то момент Рик понимает, что «ты мой» теперь звучит по-другому, он столько раз пытался вырывать чужие фразы из контекста, прокручивая в памяти перед сном бесчисленное количество оборотов на старой пленке, что сбился со счета – сколько раз ему угрожали, он тоже не помнит, но слова Нигана для него больше не звучат как что-то пугающее. Он позволяет себе закрыть глаза, когда Ниган устало прислоняется к стене, упираясь в нее затылком и не говорит абсолютно ничего. У Рика сердце колотится с бешеной скоростью, времени у них обоих почти не осталось, судя по голосам с улицы, удар Люсиль об пол не возвращает его назад, ее он больше не боится, о ней он знает гораздо больше, чем кто-либо, гораздо больше, чем кто-то из Спасителей. – Даже не отсосешь мне? Нарциссы в стеклянной вазе на столе напоминают Нигану цветы, сложенные из цветной бумаги – когда у Люсиль не оставалось ни единой надежды, она часто заговаривала про ту девочку из истории с тысячью бумажных журавликов, его все это дико раздражало, но осознание того, что Люсиль это помогало держаться на поверхности, было сильнее его самого. Всё то время сил на борьбу не было не у Люсиль, а у него. В том старом мире она знала об этом, знала с самого начала и зло повторяла ему каждый раз в душной больничной палате, что долбаные ниндзя не используют мечи. В том старом мире ему нужно было пить антидепрессанты, ездить на работу в подержанном «камаро» темно-синего – почти черного – цвета и не думать о раке его жены, совсем, то есть, и этого было достаточно, чтобы ощущать, что жизнь, как она есть, прекрасна. Но все не так с поправкой на его садистские наклонности и хуевое чувство юмора: антидепрессанты нужно было запивать минералкой из соседнего супермаркета каждое утро перед работой, а еще нужно было (отличный совет, док) думать о раке Люсиль чуть меньше, чем двадцать четыре часа в сутки – он представлял чужие губы (чьи угодно, на самом деле) на своем члене в тесной кабинке общественного туалета, но память, как назло, переставала регистрировать картинки, возвращая его к угасающим глазам Люсиль, – чтобы ощутить, что его жизнь, как она есть, хотя бы продолжается. Нарциссы в стеклянной вазе на столе напоминают Нигану цветы, сложенные из цветной бумаги, он думает об этом ровно в тот момент, когда губы Рика смыкаются на его среднем и указательном. Это одновременно кажется ему таким откровенным и таким нелепым, потому что взгляд Рика – глаза его мертвой жены – говорит ему о том, что тот по-прежнему чувствует себя таким испорченным столько собственных смертей спустя. Вот Рик Граймс стоит на краю пропасти и собственноручно закапывает свой гроб в землю – хреновые «самодельные» похороны, Ниган советует ему сжечь тело. Иногда Рику кажется, что говорить с Ниганом на «ты» – это уже слишком. Он не должен, он не хочет и еще сотня всевозможных «не» – дело не только в фамильярности, – но он отчего-то продолжает отрицать всякую необходимость сопротивляться. – Даже не отсосешь мне? Он повторяется, Рик мычит что-то невнятное и слюна стекает у него по подбородку – это значит «пошел ты к черту». Представлять чужие губы на своем члене в тесной кабинке общественного туалета больше не кажется ему кощунственным. Люцифер тоже когда-то был ангелом – Люцифер означает несущий свет, – а потом просто упал. Люцифер когда-то тоже жил в золотой клетке и бога любил гораздо сильнее других. Ниган хотя бы не вырывает чужие слова из контекста и по ночам спит куда спокойнее, чем многие в этом новом мире. В какой-то момент Рик понимает, что совершает полет над гнездом кукушки, а «ты мой» теперь звучит по-другому; в какой-то момент Рик понимает, что все это время ему не хватало ни прогулок с Лори и Карлом в парке по выходным. Эта нездоровая одержимость кажется ему куда более страшной, чем смерть близких друзей или его собственная, себя он уже давно похоронил, но Ниган советует ему на всякий случай сжечь тело. Все, что Люсиль делала перед смертью – скупала какие-то баснословно дорогие помады в интернет-магазинах косметики, подолгу смотрелась в крошечное круглое зеркало на прикроватной тумбочке – у него была длинная тонкая ножка из какого-то сомнительного и очень блестящего металла – и спрашивала, почему ледники тают. Это, кажется, превращалось в последнюю каплю, ответ – хлопок двери и сумбурные мысли о сексе с коллегой по работе во время перерыва или ланча, впрочем, не важно, антидепрессанты всегда действовали как надо. Рику никогда не надоест эта игра, ровно как и Нигану и – он повторит это себе еще несколько десятков раз – Юджин был чертовски прав. Рик неинтересный и правила у этой игры такие банальные, что напиши кто-нибудь книгу страниц на четыреста, на восьмой все стало бы предельно ясно. Рик неинтересный, он смотрит на Нигана сверху вниз, – какая разница какая к черту разница насколько процентов интересен Рик Граймс – и тот целует его, настойчиво и жадно, вжимая в шершавую поверхность стены. Почему ледники тают? У них у обоих губы горчат на вкус, обоим пора бы привыкнуть, но каждый до сих пор думает, что это их собственные. Рик думает об ампулах с цианидом, вшитых в щеки несчастных солдат, когда Ниган проводит языком по его верхней губе, и только тогда Граймс понимает, что стягивает с него эту ненавистную футболку – вместе с этим шанс пристрелить его прямо здесь и сейчас разбивается об пол хрупкой хрустальной статуэткой с наивным звоном маминой конфетницы. Поцелуй кажется Рику медленным, таким медленным, словно никогда до этого он даже не пытался целоваться, он спрашивает себя мысленно, даже не пытаясь закрыть глаза и получить хоть какое-то удовольствие, зачем Ниган все это делает, ответ оказывается на поверхности, ответ оказывается предельно простым – глаза его чертовой больной жены. Это происходит не в первый раз, иначе откуда ему знать правила, и Ниган думает, что Рику Граймсу нужна, просто, блять, необходима футболка с логотипом фан-клуба Нигана, когда тот стонет его имя. Ремень поддается почти мгновенно, Рику даже не приходится вставать – он пытается убедить себя, что не специально затягивал его слабее, чем обычно, но выходит хреново, врать Рик так и не научился, себе тем более. Мысли материальны – это все, что ему удается вспомнить, когда Ниган разрывает поцелуй и стягивает с него изрядно потрепанные джинсы. Здесь грязно, здесь чертовски грязно – успевает сообразить Рик, и это все работало бы просто чудесно, с другими людьми, при других обстоятельствах, но у него самого уже стоит от одной только мысли о том, что Ниган делает это с ним в блядской оружейной во все еще его Александрии. Ниган плевать хотел на все, что касается чувств Рика Граймса, в конце концов, он же бывший шериф, он когда-то носил табельное и про простреленные конечности знает не понаслышке, но его взгляд – глаза его мертвой жены – мягкий и забитый заставляет его с силой давить на возбужденный член сквозь тонкую ткань боксеров. Рик пытается задавить стон резким вдохом – есть множество вещей, которые Рик Граймс не должен делать, – но выходит хреново, он срывается на первой же попытке и сжимает запястье Нигана так сильно, как только может. Чувство уязвленности ненадолго отступает, когда он случайно останавливает взгляд на потрепанной библии (он уронил ее еще несколько часов назад, кажется, все дело было в Гэбриэле, он не уверен точно), последняя страница выпала и небрежно лежала на грязном полу, Рик подумал, что Гэбриэл наверняка расстроится, и решил, что потом обязательно подклеит ее обратно. Ниган грустно улыбается – этот взгляд он тоже знает, – Рику кажется, что его сердце перестало биться, после он ловит себя на том, что его руки дрожат, и он не может справиться с ремнем на чужих брюках. Это происходит не в первый раз, иначе откуда ему знать правила, Рик почему-то считает себя обязанным, впервые в жизни, наверное (очередная поправка на новый мир), когда сжимает член Нигана у самого его основания и если он и дальше продолжить думать о том, какой в оружейной чертовски грязный пол, его наверняка стошнит. Он обводит большим пальцем головку, размазывая выступившую смазку и мысленно повторяет себе, что все дело в Люсиль, не больше и не меньше – он не должен, он не хочет, но от одной этой мысли возбуждение прокатывается очередной волной по всему телу. И почему это он вдруг решил, что у Нигана темные, почти черные глаза – слишком поздно, мысленно повторяет он себе, и Рику кажется, что все это – слишком ничтожная цена за то, чтобы просто знать, что глаза у него, на самом деле, зеленые. Рик вздрагивает – руки Нигана скользят вниз по шее, оглаживая плечи и ключицы, Рик не позволяет себе больше ничего, он не думает, что это правильно, но в этой ситуации кажется уместным, он не может перестать думать о Люсиль. Таяние ледников видится Нигану самой бесполезной на свете вещью, самой ничтожной проблемой даже в этом мире по сравнению с глазами Рика Граймса прямо здесь и сейчас, именно в эту секунду. Рик дергается, нестабильные рефлексы заставляют его уткнуться носом в плечо мужчины напротив, разум кричит ему, что его сердце просто задохнулось и превратилось в стекло, перестало биться и остановилось окончательно, пальцы немеют, и он сжимает цепочку на шее, несколько раз дергая ее и неуверенно выдыхая через рот – в голове мелькает еще одна мысль, слишком быстрая и хрупкая, но он успевает ее поймать, когда Ниган скользит ладонью вниз по его оголенной спине: я все еще могу, все еще могу дышать. В какой-то момент Рик понимает, что пролетает над гнездом кукушки, боль, которая была с ним все это время, усиливаясь при каждой их новой встрече, вдруг перестала его донимать. Уперевшись ладонями в холодный бетонный пол оружейной, он чувствовал, как чужое дыхание обжигает кожу на шее – необходимости в том, чтобы его кто-то спасал, больше не было; сердце, превратившееся в кусок стекла, он больше не слышал (да и расслышать хоть что-то он перестал пытаться), приглушенный стон вырвался из его груди, и он прижался щекой к холодному полу. Здесь слишком грязно – повторил разум, чужое дыхание обожгло мочку уха. Кто-то уже успел его спасти. – Разве тебе не нужно уходить? – иногда Рику кажется, что говорить с Ниганом на «ты» – это уже слишком. Он не должен, он не хочет и еще сотня всевозможных «не» – дело не только в фамильярности, – но прямо сейчас он понятия не имеет откуда в его голосе столько надежды на то, что Ниган останется. – Не терпится закопать их всех?