Memento Mori

Оно такое хрупкое, но теплотой греет ребра, светится сквозь тонкую кожу крохотным солнцем. На Орегон сходит осень, золотом едва-едва касаясь листвы и суша тонкую траву, отчего та темнеет, словно наливаясь злостью. Когда Ник уходит, громко хлопнув входной дверью, отчего дыхание ветра срывается на тонкий сип — Монро открывает окна, пускает осень на короткий миг в дом, чтобы она смогла почувствовать себя его хозяйкой. В доме убаюкивающе гудят шестерёнки, скребутся друг о друга острые стрелки, находя нужный час, а как только находят — выпрыгивает деревянная птица, отсчитывает звонким «ку-ку» двенадцать и прячется обратно. Через два таких выхода Ник обязательно возвращается — суетливый и самонадеянный. Мальчик, которому в левую руку вложили ключ, в другую арбалет и сказали: «Бей». И мальчик бы рад, но рука дрогнула, не выдержала кровавой тяжести, выронила и арбалет, и ключ. Но пришел оборотень, подобрал уроненное и схоронил далеко, глубоко. Никому не найти. Время сейчас такое — Ник рад ссоре с женой, битью стекла в других городах другими и тому, что Монро ещё не выгнал его из своего дома. — Я идиот, Монро. — Я знаю, чувак. Ник улыбается, ощущая горячее тепло от нечаянной близости. Закрыть бы окна, ощутить всё снова, но ещё ближе, будто никаких преград больше нет. Нет одежды, нет кожи — слиться в клубок эмоций и слушать, как Монро дышит — загнанным зверем, который всё ещё надеется зайти за черту. Ник запирает двери, задергивает шторы, скрываясь от мира. Не навсегда. Когда он уйдет, Монро опять все откроет, будто боясь запахов, пропитывающих ставший одиноким дом, наполненный циферблатами часов. И не становится никаких богов, когда Ник обнимает Монро за плечи, будто набрасывая крючья-руки. По щеке скребет его щетиной — и тогда всё обретает смысл. Он прячется в клетках, которыми изрисованы рубашки, в раскрытых окнах, в крохотном солнце, греющем лучше любого бунта за права и свободы. — Ты так плохо пахнешь, что хочется закинуть тебя в душ и запереть там до лучших времён, — ворчливо говорит Монро, будто брезгливо не касаясь Ника, которому об обонянии потрошителя известно практически всё. — В деле были какие-то извращённые любители полежавших трупов людей и животных, прости, — Ник улыбается, находя морщащееся от узнанных подробностей лицо Монро довольно забавным. — Иди уже, — Монро легко отталкивает его от себя, а после потирает ноющие запястья, уставшие от сегодняшней работы. Под ночь Монро садится за виолончель. Ник не показывается на глаза, но слушает издалека, зная, как раздражает мельтешение перед самым носом, когда занимаешься любимым делом. Монро чаще молчит, когда он приходит, будто проглатывая просьбу уйти — но музыка становится мрачнее, давит на голову, заставляет веки тяжелеть. Тогда Ник сонно сгибается в кресле, роняет все, что до этого держал в руках, не в силах ни усидеть прямо, ни дослушать до конца. Но сегодня что-то идёт иначе. Воздух разбавлен осенью, её терпким теплом с запахом мускатного ореха, подсыхающего хлеба, влажной землёй, такой мягкой, что увязают в ней ноги, и рубиново-черным вином. От него скребет горло, в носу щипет кислая смородина — Ник слушает виолончель и тонет во всем этом, стараясь не улыбаться. Монро выглядит сосредоточенным, едва заметно смыкает и размыкает сухие губы, мельком заглядывая в ноты. Заламывается кисть и смычок падает на пол, Ник успевает поднять его быстрее Монро. Чуть задев рукой инструмент, Ник делает короткий рывок вперед и срывает себе поцелуй, порывистый, неприлично отвлекающий. — Ты же пьян, чувак, — говорит Эдди, — а как же я? — Ты не доиграешь? — Потом как-нибудь. Ник смеётся, а Монро разрешает взять себя за руки и увести на кухню. Ник идёт спиной и спотыкается о все попавшиеся на пути предметы. Эдди ставит Нику метки, иногда просто потому что внутренний зверь не выдерживает, забывая, кто перед ним. Ник, когда рассматривает их в зеркале, неодобрительно качает головой. Эдди принимается извиняться, но на Ника это так плохо действует — он хохочет, толкает его в плечи и прижимается щекой к щеке. Когда Монро схлынивает, он вырастает во все стороны, Ник чувствует это под руками, хмыкает, успокаивающе гладит его по линии позвоночника. Он слишком плохой Гримм, раз успокаивает зверя не пулями.

***

Осень приходит, как потерявшаяся кошка, которую уже отчаялись найти. Приходит ободранная, пыльная, ластится к ногам, будто извиняясь. Осень отдается в носу кислым и пряным, подгнивающими яблоками и крепкими апельсинами. Эдди трёт запястья — кажется, у потрошителей бывает человеческая аллергия. Ник даёт ему таблетки от аллергии, еле как дозванивается Розали — мало ли какую траву надо сейчас использовать, вдруг её у них нет, а он ведь не человек вовсе. — Чувак, прекрати, всё пройдёт, — Монро разглядывает руки, сжимая и разжимая узловатые, жёлтые от сочащейся эфиром апельсиновой кожуры пальцы. — Такое уже было? — Ник вешает трубку на место. Завитый провод ударяется о стену. — Может было, я не помню… Ох, знаешь, я не только хорошо чую запахи, я и прекрасно слышу, — Эдди выкидывает руку вперёд, показывая на Ника, — и ты будто проглотил паровоз, приятель. — Я тебе не приятель, — Ник снисходительно хмыкает, но дёргает уголками рта, — чувак. Ага. — Вино, — напоминает Монро, и Ник срывается на бег к плите. Эдди смеётся, но почти прекращает, замечая, как пальцы не сгибаются. — Вскипело? — Успел! Эдди все ещё улыбается — Ник целует его в лоб.

***

— Я не видела такого, — Розали беспомощно листает один из сотни справочников, — правда, не видела. У существ. — А не существ? — спрашивает Монро, с лёгким оттенком ужаса глядя на то, как кожа пузырится и лезет клочьями, на пару мгновений прекращает этот танец и начинает его вновь. — Если это прекратить, — Розали ведёт пальцем под выцветшей строкой, обновленной поверху карандашом рукой Фредерика, — то… Ну, ничего хорошего, честно говоря. — Он жить-то будет? Ник выглядит обеспокоенным настолько, насколько может скрыть волнение. Розали внезапно схлынивает, но почти сразу берет себя в руки. Она чувствует своим лисьим началом, что ни черта у Ника не получается. Его эмоции, как сахарный обломок, перекусить можно без труда, если найти слабое место. Розали прокусила острыми зубами, сморщилась от сладости, потекшей изо рта — она может только сказать, что не знает, как это вылечить. Она может лишь остановить процесс. Руки Монро отсыхают, как терновы ветви. Масляное варево, щедро сдобренное половиной запасов лавки пряностей, покрывает мгновенно сжавшиеся в кулаки кисти. Розали наблюдает из-под тяжёлой чёлки — тяжёлым, глубоким взглядом. Она видела многое и сейчас видит — так много, что голова бы лопнула. — Давай я отвезу тебя в человеческую больницу? — предлагает Ник. Монро оглядывается на Розали, невольно прищелкивая языком. — Лучше ведь перестраховаться? — риторически отзывается Розали, захлопывая увесистые справочники. От желто-коричневых страниц поднимаются пыльные облака и быстро рассеиваются. Это слишком важно для Монро, но он стоически не выдает волнения за самого себя, будто от проявления слабости может что-то измениться. Ник сильно сжимает его плечо.

***

Больница лишает Монро рук, пророчит скорую гибель. Эдди шутливо пытается пересказать Нику традиции своего вида на случай похорон, но тот морщит нос, мотает головой. — Мне трейлер тётя Мари завещала именно для таких случаев, не старайся, не хочу тебя слушать. — Вчера Джульетта приходила. Ник роняет яблоко, которое держал в руке напротив лица Монро. — И как она? — Спрашивала, собираешься ли ты возвращаться обратно. Ник представляет её, свою жену, совсем его забывшую, боящуюся его, как случайного незнакомца с улицы, взмахнувшего вспыхнувшим на свету ножом. Ник трёт шею ладонью, волчьи метки саднят, не хуже послеоперационных рубцов. Ник — оставленный в лесу мальчик, без карты и знаний, самонадеянный и глупый. Брел, брел и пришел в волчье логово, упал под бок зверю. Замолкают часы, ведь умелые руки до них не доходят, сквозняк унимает свой порывистый шаг, еле пролезая в приоткрытую форточку. Из кухни тянет гнилью и совсем легко, как насмешливый выдох, перезревшими яблоками, что давятся от небрежного прикосновения, лопается на них кожура, обнажая коричневатую мякоть. Ник пьет, сидя на улице, на пыльном пороге, и считает редких прохожих, пока их не размывает в широкие акварельные пятна. Когда Монро говорит, что он всё ещё может уйти, Ник отмахивается. Никуда он не уйдет, не откроет лишний раз дверей и окон, будет заводить часы и гипнотизировать льдистым взглядом виолончель. Теперь по ночам он слушает тоскливый вой, словно волку в глотку льют лунное серебро, перестает дышать от ужаса, красящего волосы в цвет старости, и не верит в то, что это случилось с ними. Если есть за что бороться, охотник выроет все ключи и обнажит клинки, лишь бы отнять у смерти охоту являться за этот порог.