Как пахнет весна

Как пахнет весна? В месте, где царит вечное лето, где бесконечно наступает сентябрь, это уже невозможно вспомнить. В тепле труп гниет быстрее. У Еноха ощущение, что от этой отупляющей жары он именно гниет изнутри, и с каждым новым днем все больше и больше, хотя температура всегда одинаковая. Холод царит в этом дне лишь пару часов в сутки, той глубокой ночью, когда все обитатели дома странных детей спокойно спят в своих постелях. Енох больше не может спать. Он не устает. Прятаться от жары очень трудно, поэтому Енох просто меняет свой режим в течение многих лет, и закат для остальных означает начало нового дня для него. Очень редко он уступает просьбам мисс Перегрин и выходит на солнечный свет, но он уже режет глаза и вызывает головную боль. Еноху так нужен холод, нужна весна, осень и зима. Самое холодное место ночью – это залив. Берег залива обдувается прохладным ветром, но он не сравнится с тем, что испытывает Енох, когда общается с мертвыми. К сожалению, в одном дне количество желающих поговорить тоже не меняется. Енох знает практически каждого, кто похоронен на этом кладбище и даже парочку тех, кто безнадежно утерян в этом заливе, но и говорят они чаще всего одно и то же. Они просят передать тем, кто жив, и Енох считает это бесполезными просьбами. Но есть всего один человек, чью просьбу Енох хотел бы выполнить, но никогда не сможет. Он никогда больше не выйдет отсюда. Мрамор кладбищенских плит все еще теплый. Енох сидел здесь так много раз, что изучил даже то, с какой периодичностью здесь пролетают птицы. Одна в десять минут, может быть две в двадцать. На сером небе они кажутся смазанным подобием немецких бомбардировщиков в миниатюре. К ним Енох тоже привык, именно рев их двигателя является для него сигналом к пробуждению. Через полминуты его присутствие будет замечено, и Енох приходит именно за этим. Трудно сказать, когда он впервые услышал именно этот голос, невозможно сказать, насколько сильно ему хотелось передать именно это сообщение. Этот человек погиб буквально за неделю до того, как время в петле остановилось, и потому память его души еще была достаточно свежа, чтобы Енох действительно мог с ним поговорить. Он старался избегать тех, кто твердил лишь имя, чтобы привлечь хоть кого-нибудь, кто мог их услышать, но это имя было единственным мужским среди всего этого чертового хора мертвых голосов. Произнесенное душой, что хранила мужской отпечаток души. - Ты передал? - Я ищу. Это неправда. Енох не сможет никогда найти, потому что выхода отсюда нет. Только в смерть, к которой Енох не готов. В каждом человеке живет надежда, так почему же ее не должно быть в сердце Еноха? Он хотел бы хотя бы раз встретить весну, высунуть хотя бы нос из петли в тот момент, когда в воздухе есть эта чертова сладкая свежесть расцвета, надежды и долгого светового дня. Это запах надежды. Надежда внутри стремится ощутить надежду снаружи, и Еноха мучительно тянет туда, за пределы петли, туда, где жизнь идет своим чередом, но мимо Еноха. Можно было бы умереть, но смерть – это тоже тупик. Енох боится тупика. Всю свою жизнь он в тупике. - Я же сказал адрес. - Там все иначе. - Дома нет? - Его нет. Может быть, это правда. Там, за пределами петли, прошло больше семидесяти лет после войны, этого человека скорее всего могло там и не быть. Скорее всего, он тоже мертв, и Енох мог бы его найти, но не здесь, не в петле. Мир мертвых похож на библиотеку, брошенную всеми библиотекарями, на беспорядок, в котором нужно тратить время. У Еноха нет времени. - Но ты найдешь? - Я пытаюсь. Это правда, в каком-то смысле. Он прочитал все газеты, что мертвым грузом сохранялись в местном подобие библиотеки, но там писали списки лишь погибших англичан. Но, конечно, ни одного американца. В то время в Британии почти не было американцев, а этот остался. С ним могло произойти все, что угодно, это было невозможно узнать из этой ловушки времени. И все же Енох пытался. Трудно сказать, почему. Он был равнодушен ко всем, кто кричал о детях, кто молил о родителях, но здесь было другое, что-то, что затронуло Еноха впервые за много лет. Он не любил людей, не любил ложь, что укрывала каждого из них, не любил то, что они требовали от других людей той же лжи, не любил их слабость, их нытье. Не любил, когда они жаловались. Многие лгали даже после смерти, и это было неприятно и странно. Енох мог препарировать любую душу, выяснить правду, но это было похоже на неудачный шаг в дерьмо. Люди скрывают, что любят других людей по миллиону непонятных причин, врут в том, что в человеке, кроме боли, возникает искренне и необъяснимое, с чем нельзя сражаться. Енох не верит, что подвержен этому. Большинству людей его отрешенность кажется нелюдимостью, его тайна отвратит любого, кого вышеупомянутое не оттолкнет. Но лгать о себе он не будет. И все же лжет. Не показывать и не говорить то, что он украл у этого мертвого – это тоже ложь. Делать вид, что он не пытается этого представить – это ложь. А ведь украл он историю, в которой ложь даже не успела родиться. - Зачем искать, если ты говоришь, что он знал? - Сказать важнее, чем знать. Енох лжет и ему. Крадет то, что ему не принадлежит, потому что никогда не получит шанса испытать что-то подобное. Он хотел бы представить, что украл образ кого-то, кто понимает тебя без слов, но в действительности слишком часто думает о том, что должно в нем произойти, чтобы его к кому-то потянуло так же, как и этого человека. У него есть имя, но Енох не хочет его знать – он и так слишком сильно погрузился в их жизнь. В жизнь двух молодых людей, которым помешала война, принесшая смерть. Жить в петле – разве это не ложь перед лицом настоящей жизни? Возможно, это стоит прекратить, ведь он далеко не все знает о том мире, в который так часто наведывается. Разница в том, что здесь еще сохраняются какие-то простейшие чувства вроде усталости, раздражения, грусти, но там уже не будет ничего, кроме вечного сожаления. - Расскажи еще. Расскажи о том, как в Лондон приезжали американские военные, расскажи, как ты встретил его в бараках и как больше никогда не смог отпустить. Расскажи, как понять человека без слов. Расскажи, что значит бродить на краю, за который так хочется, но нельзя, за которым может быть как кара, так и награда. Расскажи, как в жаркой тьме при всех остальных передать так много слов одним жестом. Расскажи, что значит быть рядом. Расскажи, что значит любить. - Я возненавидел его быстрее, чем узнал. Я ждал койки возле двери черт знает сколько, а тут является какой-то чертов янки и получает ее за один день. Я был не сдержан, до этого разжалован на ранг ниже, я был зол и не очень-то верил в вероятность войны. Я хотел разбить ему лицо, а вместо этого он уступил мне койку. Лейтенант янки, мало того, что он решил разместиться в нашем бараке, так еще и уступил мне лучшую койку. Он быстро влился в нашу компанию. В их Америке лейтенантом стать просто, закончил курсы – и вперед, управляй пушечным мясом, но он свое звание заработал, как и наше уважение. Енох посмотрел во тьму леса, за которым прятался дом странных детей. Он хотел бы услышать совсем другое, но спросить об этом – означало признаться, что именно он крадет из этих историй. Каждый взгляд украдкой. Каждое жаркое, запрещенное желание. Рука в руке – и это все, что только доступно. Это то, от чего Енох мерз посреди лета – от фантазии, рожденной чужими словами. Мертвые не чувствуют петли. Они зациклены в своем пространстве, но все же сохраняют подобие воспоминаний о каждом дне после. Иначе Енох никогда бы не добился этих вскользь произнесенных признаний. Он отдал бы все, чтобы выйти отсюда. Отдал все, чтобы сыграть в подобную игру, где есть свой язык, свои знаки, где каждое движение сопряжено со страхом, а каждый шаг продумывается до тошноты. Отдал бы все за человека, который стал бы загадкой. Енох уходил с легким оттенком разочарования. Правда в том, что все воспоминания мертвых конечны. Между ними никогда не было чего-то большего, иначе Енох не был бы ответственен за это сообщение, которое является самым искренним, самым болезненным сообщением, которое он только слышал. Он хотел бы узнать, получилось ли бы у них обоих перейти грань, рожденную двумя стенами вынужденной лжи. Но все, что у него было – это смутное ощущение важности самых простых прикосновений, которые могли бы стать важнее любых поцелуев. Рассвет делал Дом нежнее, добрее и безобиднее. По нему не скажешь, что это тюрьма, в которой умирают заживо. Раньше Енох думал, что заточение поможет всем им, странным детям, понять друг друга, но все они были слишком разные. Он навсегда останется врагом для Блум, потому что ему плевать на ее внешность. Самолюбование – это все, что она умеет. Пуста, проста и понятна в том, что ей нужно. Она первая назвала его больным и сумасшедшим. Не интересоваться Блум – это, вероятно, действительно сумасшествие. Все остальные были намного младше Еноха, и петля не делала их взрослее умственно. Детское их сознание, возможно, останется навсегда. Все они чужаки с других планет, из другого времени, и нет никого, кто понял бы Еноха со всеми его уровнями лжи. Он шел уверенно, не смотря под ноги – каждый сантиметр этой земли изучен. Он смотрел… Слишком задумался, снова оказываясь в бараке, где тьма скрывает того, кто ему не принадлежит, но кто способен подарить ему ощущение нужности. Тем, кто стал бы вечной весной. Удар пришелся куда-то в плечо. Енох едва устоял на ногах, инерционно разворачиваясь. Незнакомый человек сперва показался ему галлюцинацией, вызвавшей только раздражение. Галлюцинация знала его имя. - Ты же Енох! Енох пожал плечами и продолжил свой путь, игнорируя то, чего быть никак не могло. Иногда он видел такими реальными умирающих на этом месте вне петли, на несколько секунд, так что ни единого подозрения не родилось в нем. Быстрым шагом он поднялся к себе в комнату, где всегда были закрыты шторы, где времени тоже не существовало. Он лег спать как по приказу, погружаясь в сон без снов потому, что иначе сократить время было нельзя, но он не уставал достаточно, чтобы спать крепко. Внизу что-то происходило. Странный шум и крики, которые тем более не помогали заснуть, медленно, но верно приводили Еноха в бешенство. Он сорвался с кровати, в ярости откидывая одеяло, натянул наспех первый попавшийся джемпер, собираясь убить Милларда – никто больше не устраивал ор средь бела дня, невидимый, но от этого еще более громкий. Енох сбежал с лестницы, не заботясь даже тем, что вышел в своих домашних штанах, что с его точки зрения было абсолютно неприлично при других обстоятельствах. Он приготовил целую тираду, которой не суждено было быть произнесенной. Он натолкнулся взглядом на того, кого посчитал галлюцинацией. Яркие его голубые глаза выглядели явно неестественными на таком глуповатом мальчишеском лице, украшенном торчащими ушами. Чужак. Мисс Перегрин суетилась, что было для нее совсем непривычно. Все обитатели дома странных детей носились вокруг этого тощего парня, выглядя тошнотворно обрадованными. Особенно старалась Блум, проникнув по своей невыносимой привычке прямо в личное пространство пока еще незнакомого человека. Енох сделал лучшее, на что был способен – развернулся и ушел обратно, испытывая от увиденного неприятную досаду и разочарование. Чужак не стоит его внимания, если его так легко отвлечь прелестями Блум. Ему было неинтересно знать имя и причину появления, лишь отчасти – род способностей, на этом, кажется, все. Однажды он слишком сильно прикипел к такому вот чужаку. Больше это не повторится. Но сон не шел. Дело было не в продолжающемся шуме. Собственная досада почему-то росла, накапливалась и трансформировалась в неприязнь, хотя объективно он видел этого чужака всего несколько секунд. Все дело в том, что в действительности он надеялся, что однажды придет хоть кто-то, кто заметит в первую очередь его по необъяснимым причинам. Крутясь в своей постели, Енох кусал губы и просил свой мозг скорее уснуть. Но тело его, навсегда молодое, не понимало, почему ему нужно спать, если оно не устало. От вынужденной темноты и усилий начинала болеть голова. Енох сел рывком, отшвыривая от себя подушку. Как муха в паутине. Только смерть и больше ничего. Выбора нет. Нужно вымотать себя, иначе он не сможет уснуть еще очень долгое время, а бодрствование рождает в его голове лишние мысли. Как и сама ночь. Все эти фантазии, украденные слова, чужие образы и чужая противоестественная нежность – украдено. Остались ли у него свои мысли, или все, о чем он думает – это мысли чужие, мысли мертвых? Им было, за кого переживать и по кому скучать. Если бы Енох все же умер, произносил ли бы он хоть одно имя? Нет. Все в этой комнате не меняется много лет. Каждая вещь, которую он приносит сюда, исчезает утром. Только то, что мисс Перегрин иногда приносит им всем из-за петли, остается на своих местах. Он смутно помнил, как обживался здесь за несколько дней до создания петли – тогда ему вечная жизнь казалась даже привлекательной, и он не верил, что все это затянется даже больше десяти лет. Сейчас время потеряло свое значение. Минуло семьдесят долгих лет, и вряд ли Енох выдержит еще хотя бы год. Хотя что такое год в месте, где вечное лето? Все книги прочитаны. Глупец, прочитал все в первое десятилетие. Иногда ходил в деревню и брал книги там, но рыбаки и домохозяйки в этой дыре не читали ничего стоящего, а Енох не настолько отчаялся, чтобы читать что-то настолько низкого качества. Убийства и секс – что сказать о людях, которые способны воспринимать лишь простые сюжеты и красочные описания насилия? Только то, что, закрывая книгу, они начинают чувствовать благодарность за то, что их жизнь так скучна и безопасна. Енох испытывал бы что-то похожее на сожаление. Если бы, конечно, преодолел отвращение к примитивности сознания автора и прочитал хотя бы пару страниц. Созданный много лет назад порядок поддерживался сам по себе каждое утро. Енох думал о том, чтобы отвлечься на упражнения, но они имеют смысл лишь тогда, когда с каждым днем все легче и легче отжиматься. В его днях ничего не меняется. Чем заниматься в этой дыре? Иногда он подсматривал за тем, что делают остальные, но ничего не подошло ему. Ни готовка и вязание Бронвин, ни цветы Фионы, ни муштрование пчел Хью, ни летописи Милларда. Все это казалось ему конечно бессмысленным. Может быть, ему стоит написать эту историю? Енох никогда ничего не писал, но ведь здесь почти не нужно придумывать. Он запишет ее так, как услышал, соберет из деталей и черт знает, зачем, но это хотя бы уничтожит водоворот лишнего времени. Енох не озаботился переодеванием – выходить он не собирается, а к нему никто не ходит. Он не старался отвращать людей, просто так сложилось, что отсутствие к ним интереса почему-то их сильно расстраивает. Пустой лист и ручка в руке. Написать историю – это казалось простым делом до того, как Енох оказался за столом. Слова не шли. С чего начать? Он знает всего пару процентов чужой жизни, как этого может хватить, чтобы он вдруг взял и написал эту историю? Но есть же люди, которые пишут за других. Енох постучал ручкой по столу. Это не будет настоящей историей. То, что он хочет написать – это рожденные на основе истории фантазии, которые сделали бы эту историю по-настоящему восхитительной. Поэтому и писать он будет от лица усредненного рядового, сплавленного с самим Енохом. Достаточно лишь закрыть глаза. Полутемный деревянный ангар – это барак. Очень жарко. Койка слишком близко к туалету, и от него воняет, поэтому он так хочет ту койку, что стоит возле двери – только ей достаются редкие порывы свежего ночного воздуха. Да, кажется, так. Енох теряет время с небывалой скоростью. Все пальцы измазаны в черной пасте, что потекла от высокой температуры и долгого письма, и Енох старается не смотреть на текст – в его сознании лишь картинки, которые нужно описать. Они меняются так быстро, что Енох едва успевает записывать, а рука уже ноет от напряжения. Он наблюдатель, и в своих словах пока еще он не видит неловких моментов, украденных у мертового человека. Сейчас он все равно что режиссер кино в своей же голове. Художник словами, ведь рисовать он не умеет. Он уже не в доме странных детей, в Лондоне, и все вокруг так четко, так явно, словно Енох прошел через портал. Он бросает ручку. Сколько прошло, час, два, сутки? Рука дрожит, и локоть, кажется, больше никогда не разогнуть. Енох опустошен, но все равно не устал, лишь испытывает неудобство в районе висков от долгого напряжения. Он готов поклясться, что на языке – вкус сигарет, хотя он никогда их не курил. Может, стоит начать. За окном благословенная темнота. Енох поспешно переодевается, набрасывая капюшон на голову – не так много времени до дождя, судя по тучам. Дом вымер, ни единого звука не раздается в нем, хотя это скорее исключение, чем правило. К сожалению, дом слишком стар, чтобы прикрывать ночные приключения Апистона и Фрауфельд. Обычно Енох этот момент избегает либо во сне, либо на улице. Ему некомфортно слышать эти звуки, даже противно, хотя большая часть из них – очередной плод фантазии, рожденный на основе одного лишь скрипа кровати. Холодное дерево поручня скользит под ладонью. Если опираться на него, то ступени почти не скрипят. Неожиданная хватка заставляет Еноха замереть в ослепленном тьмой ожидании. Здесь никого никогда не было и не может быть. -Подумал, что стоит подождать и представиться. Чужак. Странный чужак. Енох дергает руку, но она плотно зажата между чужой рукой и лестницей. Так вообще-то не принято представляться. -Не стоит, - ответил он мрачно. - Дед говорил, что ты грубоват. - Какой, к черту, дед? – не выдержал Енох, оборачиваясь в поисках чужака. Полутьма сыграла с воображением злую шутку. На секунду ему показалось, что он снова видит Эйба, разве что цвет глаз иной. Енох отступил к другим перилам, рука его была свободна. -Джейкоб Портман, я внук… -Эйба. Я понял. Хотя нет, не понял, в это невозможно поверить. Нельзя до конца верить в то, что там, за пределами петли, прошло семьдесят лет. Но разум увидеть как минимум двадцать из них – это тяжело. Еноху не хочется влезать во все это снова. Тогда он не знал этого мертвого рядового. Еще не узнал. Возможно, все было бы иначе, знай Енох, что это такое. Возможно, он бы что-нибудь сделал, даже глупое, но не остался с такой дырой внутри, как бывает, когда наивно отдаешь свою историю, а он уходит с ней, не потрудившись вернуть. Никогда не рассказывал. Эйбу рассказал. Всегда легче рассказать тому, кто не просит об этом, тому, кто почему-то рядом, хотя его об этом не просили. А что он изменил бы? Каждый разговор был таким, каким суждено. В них никогда не было места контакту, это что-то другое. Он страдает по тому, на что никогда не было ни единого намека. Енох продолжил спускаться по лестнице. Плевать. Он уйдет уже завтра, Енох не желает ему отдавать ни единого лишнего слова. Улица встречает его приятной прохладой, и Еноху было бы лучше, если бы не этот очередной Портман. Что он там сказал, стоит подождать? Кого подождать? Енох старался отвлечь себя, но не получалось, ведь это так или иначе новая переменная, которая меняет привычный ход вещей, как ни крути. Он шел по влажной траве, дыша преддождевым воздухом, напряженным, тяжелым и застоявшимся. Горелым уже не пахло, петля пошла по новому кругу, значит, уже глубоко за полночь. Чего он ждал в темноте лестницы, придурок? Деревья сырые. Кора отваливается сама по себе, стоит Еноху потрогать ствол. Они живые, эти деревья, только процессы их столь примитивны, что Енох может их увидеть, но не услышать. Деревья болеют, это тоже видно. Он недавно научился смотреть сквозь растения, просто скучно. Когда-то баловался тем, что визуализировал призраков в деревне. Но и однообразный страх надоел. Все надоело. Дождь начался с редких тяжелых капель. Он будет идти всего минут двадцать. От холодной воды Енох еще больше лишается сна, но сон – это не очень приятная ведь, если ты – рупор между двумя мирами. Очень часто Еноху снятся мертвые люди. Они галдят и лезут к нему, отвратительные в своем несовершенстве. Пихают ему свои воспоминания. Кого насиловали. Кого убивали. Енох не может контролировать это во сне. Кажется, он знает, как умирать от тысячи разных способов убийства. Лучше бы он просто был легче воздуха. Зато в голове так тихо и так хорошо. Земля под ногами быстро размокала. Енох шел по привычной дороге, когда понял, что больше так не может. Свернул к ограде, легко преодолев ее и приземлившись с громким чмоканьем. Знал, что там, в густоте деревьев, глубокий овраг, и все равно полез. Никогда не лазал. Под пышной кроной деревьев, удерживающих большую часть воды, здесь ничего не было видно. Это не страшно – Енох не боится смерти, не боится мертвых, больше в овраге, увы, ничего интересного не может быть. Он… просто не хочет знать, что смерть есть, что есть страдающие души, как все остальные люди на этой земле. Без меня. Нога поехала вперед. Енох грохнулся в жижу, соскальзывая вниз, пытался держаться, слепо шаря руками вокруг, но не находил ничего, кроме слабой травы. Почему-то думал о том, что это забавно – столько лет избегать этого места и зачем-то полезть. Хотя он знает причину. В этом сердцебиении, рожденном неожиданностью, в маленькой цели выбраться. Список дел на сегодня – вылезти из вонючей ямы, в которую по дурости добровольно полез. Еще бы со скалы прыгнул. Зато ощущает, что живой – грязный, с ноющей болью в ноге, но живой, висит себе над оврагом, держась за скользкий ствол какого-то растения. Почти смеется. Похоже на какой-то сон. На его запястье вдруо появляется какая-то рука, которая дергает Еноха наверх. Этой силы достаточно, чтобы Енох потянулся следом – его подхватила вторая рука. Секундой спустя он лежал на земле на краю оврага и спорил сам с собой, сон ли это или реальность соизволила сойти с привычных рельсов. Енох склонил голову – при одном взгляде на Портмана вернулась досада и раздражение. Курносая его морда была направлена к небу. Но черта с два Енох первый с ним поговорит. Но и портмановская морда тоже молчала. Енох молчал из упрямства. Портман молчал черт знает почему. -Я тебя не просил. - Столкнуть обратно? На самом деле сидеть всю ночь с пауками, червями, в пласте из непонятного дерьма пополам с землей – это не предел мечтаний Еноха, просто глупо признавать то, что ему нужна была помощь. И ведь ответить ничего не мог, а последнее слово за Портманом. Все как-то не так, через задницу, лучше бы его просто тут не было. Просидел бы ночь в овраге и все, стал бы умнее. Хотя ум тут не причем – он просто устал жить в сегодня. Хотелось в завтра. Или хотя бы во вчера, чтобы подготовиться лучше. Енох оглядел свои руки и часть одежды. Теперь появилось дело отмыться и отстираться. Поднялся на ноги, одна из которых не готова была принять его вес – кажется, подскользнулся он все же неудачно. Пришлось героически хромать от Портмана подальше. Но спустя всего пару минут он увидел, как тощая глиста в куртке следует за ним, как привязанный. Ну что ему нужно, черт возьми? Спиритический сеанс с дедом? Зашел в ванную и хлопнул дверью. Бесит. Зачем все это? Все равно ведь Блум – специалистка в укрощении Портманов, вот пусть и забирает. Где она там дрыхнет? Давай, иди, соблазняй, как умеешь. Еноху совсем не хочется ломать голову над странным поведением этого существа. Енох включил воду, отмывая руки. А ведь отвык от света, даже не включает в ванной комнате – темнота здорово ограничивает пространство и меняет надоедливые реалии, это тоже один из методов адаптации Еноха. Вода пахнет хлоркой – так быть не должно, Апистон обычно не пересыпает. Скрип окна даже не пугает Еноха. Это что, он ожидал подобного? Вроде бы нет. Но не застывает в неожиданности, и это странно. Игнорирует Портмана дальше, собираясь выключить кран. Портман толкает его бедром, отпихивая от раковины, и встает рядом, принимаясь тоже мыть руки. Это уже ни в какие ворота. -Какого черта ты лезешь… Енох задыхался от ярости. Портман закрыл ему рот. Рот закрыл! -Принято благодарить за помощь. Если тебя воспитывали на Земле, а не на Луне. Енох слишком долго думал над тем, что сделать с этой наглой рукой. Благодарить – совсем крыша поехала? Енох стиснул зубы от досады, когда Портман убрал руку быстрее, чем Енох придумал месть. Он повернулся, чтобы уйти. Потом постирает вещи, находиться здесь Енох больше не может. Он сделал пару шагов, а дальше никак. Что-то держало его за свитер. Кто-то. Енох сжал кулаки, отчетливо представляя удар, который нанесет в следующую секунду в это лунообразное пухлощекое лицо. И снова не успел. Точнее, замер, потому что не знал, что происходит. Свитер поехал наверх, как будто сам по себе, и Енох поспешно схватил его и потянул вниз, подбирая подходящую фразу и терпя в этом фиаско. Он вообще ничего не понимал, кроме того, что до отчаяния не хочет видеть Портмана до конца его жизни. Близкого конца, как только Енох найдет свое душевное спокойствие. И отвоюет свитер. Он снова поехал вверх, ведь его тащили двумя руками. Енох в ярости отправил локоть назад, но промахнулся – и это разозлило его еще больше. Он потянул свитер вниз двумя руками, как будто если у Портмана получится его снять, Енох проиграет битву всей жизни. Зачем Портману вообще его свитер? Сумасшествие какое-то. Он крутился на месте, стараясь увидеть цель и поразить ее хоть чем-нибудь, даже затылком, если нужно, но чертов Портман был насколько худым, настолько же и ломким. Бестолковое перетягивание свитера заставило Еноха воспылать самой сильной ненавистью, на которую он был способен. И подавился ею немедленно, когда чужие руки забрались под футболку. Это был самый вероломный ход, от которого на смену ненависти пришла обида. Еноху было в действительности обидно за то, что Портман не решил достать кого-нибудь другого. Этому Портману он ничего не делал. Тому Портману… Он не хочет об этом вспоминать. Сдался, потому что так нечестно. Опасался увидеть торжествующее выражение Портмана, поворачиваясь наконец к нему лицом, но вместо этого обнаружил, как тот снова открывает кран и стирает свитер. Свитер Еноха. Стирает. Енох сжал руками виски. Он абсолютно ничего не понимает. Это что такое сейчас происходит, это зачем? Что в голове этого человека? Енох раздраженно вышел из ванной, не в силах ответить ни на один вопрос. Какой-то бред, в котором он не хочет участвовать. Он добежал до своей комнаты, испытывая просто параноидное состояние того, что Портман решит забраться и в его комнату. Только заперев дверь, Енох облегченно выдохнул. Он что, боится Портмана? Нет, он боится непредсказуемости. Того, чего не понимает. Того, как может истолковать. Все это очень… непонятно. Может быть, так принято себя вести в новом времени? Место прикосновения Портмана к животу жгло так, что Енох на всякий случай задрал наспех натянутую футболку и оценил живот. Никаких следов, конечно, но горит. Без свитера в его намеренно холодной комнате Енох поежился. Затем зевнул, ощущая благословенную усталость. Он давно не уставал, это было волшебно забытое чувство, от которого он тут же бросился к кровати, устраиваясь на подушке. Кажется, она еще не была такой мягкой. Сон наступил так же быстро, как и отступил. Первым, что Енох увидел, был луч солнца, проникавший через одну из отъехавших в сторону штор. Это было странно, учитывая, что Енох зашил их друг с другом наглухо, лишь бы избежать этого чертового надоедливого солнца. Он оценил остальную комнату, но все было на своих местах. Параноик. Он на самом последнем этаже, сюда не забраться, да и зачем? Енох смутно вспомнил все, что произошло вчера. Опять проверил живот – да что там такое так горит? Было бы чудесно, если бы Енох вышел и не увидел этого надоедливого лица вообще. Никогда. Он отвлекся на ежедневный ритуал. Зарядка, умыться в тазу перед зеркалом, в которое Енох никогда не смотрелся. Хотел одеться, как обычно, но не нашел свитера и вспомнил остатки ночи. Новый цикл раздражения моментально нашел свое начало. Выходил он из комнаты, готовый к драке, потому что это его свитер, его жизнь и его дом. Никто не имеет права лезть к нему просто так. Он шел к кухне, предполагая, что завтрак все же не проспал. Миновал близнецов, не потрудился уступить дорогу Эмме, задев ее. Портман болтал с Бронвин и мисс Перегрин, покорно держа в руках поднос, на который грузили чашки для завтрака. В его свитере. В свитере Еноха. -Енох, дорогой, доброе утро! Как чудесно, что ты одолжил Джейкобу свой свитер! – мисс Перегрин смотрела на Еноха прямым взглядом, который никак не сочетался с ее тоном. Енох зарычал бы, если бы мог. Он обещал ей не пугать и не выживать гостей, без которых их дом чахнет, но не ценой свитера. Он даже открыл рот, чтобы заявить, что никому он ничего не одалживал, и это просто… -И даже футболку, - подсказал Портман. Енох перевел взгляд за окно на цветущие статуи Фионы. Он не хотел обычно никого убивать – это грязно и затруднительно, но Портмана он бы разрезал на мельчайшие кусочки и просто искупался бы в его крови, и то этого было бы мало за свитер. Любимый свитер Еноха. Можно отрезать по одному пальцу во сне, но Енох же не сможет остановится и начнет с горла, не даст ему даже поорать перед смертью. Он очнулся, когда эта мерзкая рожа оказалась перед лицом Еноха, пихая ему в грудь поднос. -Я обещал принести тарелки, - сообщил он Еноху. Енох послал мисс Перегрин умоляющий взгляд, но она лишь усмехнулась. Еноху пришлось выйти из кухни с подносом в руках. Портман шлепнул его по заднице. Енох побелел. Мисс Перегрин птицей пролетела мимо. Можно убивать. Он медленно поставил поднос на стол. Хорошо, что мисс Перегрин весьма понимающая женщина. Плохо, что у Еноха нет ножа острее кухонного. Плохо, что у него так много идей, как выгнать Портмана отсюда живым. Вообще-то есть вариант, когда и мертвым, не марая рук. Можно сдать его пустоте, что приходит сюда каждый день. Нужно лишь отвлечь мисс Перегрин и завлечь туда Портмана. Это Еноха даже успокоило. Он подошел к Портману в легком предвкушении того, как пустота всего через несколько десятков минут разорвет его на куски. -Думаешь, мы тут все умирали от желания лицезреть тебя? -Думаю, что ты слишком серьезен. - Я не люблю заводить друзей. - Я не удивлен. Енох с трудом вел себя спокойно. В Портмане раздражало все, от странного двусмысленного взгляда до широкой ухмылки и свитера. Свитера. -Отдай мне мой свитер. - Нет. - Что значит нет? - Он мне нравится. - Если мне нравятся твои глаза, я же не стану их вырезать. - А тебе нравятся мои глаза? Енох потер лицо ладонями. Это отнимает слишком много сил. -Что ты хочешь за мой свитер? - Ты не ответил. - Это был пример. - Странный пример. - Странно красть чужие вещи. - Я не крал. Енох подавил дрожь ярости. Спокойно. Скоро пустота лишит его всяческих проблем с Портманом. -Плавание. - Что? - Будем плавать на скорость. Енох взвесил нужное решение. Идеально с точки зрения берега, там, откуда появляется пустота. Но нужно задержать мисс Перегрин. Или… или вообще убедить ее в том, что Енох сам сможет убить пустоту. Конечно сможет, он отлично стреляет и посчитать секунды тоже сможет. -Через пятнадцать минут. Он убедил мисс Перегрин быстрее, чем предполагал. Повторение одного и того же дня влияет не только на детей, но и на нее. Столько лет прошло, неудивительно, что она не против скинуть это на Еноха. Она предупредила, что все равно придет проверить, как дела, на пять минут позже. Пяти минут хватит, и Енох отлично знает, что она будет делать эти пять минут. Он ее не осуждает. Он бы поступил точно так же. Эйб стоил того, чтобы думать о нем, и это касалось не только их с Блум, но и мисс Перегрин. Ее почему-то было жалко больше всех. Енох прервал эти мысли и прослушал мимо ушей про арбалет. Он и так знал, где он. -Зачем арбалет? - Если в плавании будет ничья. Енох шел спокойно, даже слишком. Мисс Перегрин убивала пустоту за две секунды, и он видел это. Он подставит Портмана, а потом убьет пустоту сам и выйдет даже героем – хотел спасти придурка, который вознамерился выйти один на один с пустотой, но не смог, какое горе. Он замедлил шаг на песчаной насыпи, якобы чтобы зашнуровать ботинок, но Портман тоже остановился. Енох скрипнул зубами, но пошел дальше. Тихий плеск волн должен был успокаивать, и все же Енох занервничал. Собственная идея уже не казалась такой уж крутой. -До скалы и обратно? – уточнил Портман, встав перед Енохом и тыкнув ему в грудь своим кривым пальцем. - Ага, - Енох напряженно смотрел на то, как волнуется поверхность воды. Присутствие пустоты рождало естественный страх, но нельзя показать его Портману. – Тебе не хватит сил даже до скалы, - бросил он небрежно. - Ты плохо меня знаешь, - фыркнул Портман, стаскивая свитер. Футболка висела на нем, как на вешалке. Енох сузил глаза. - А как плохо ты знаешь меня, - протянул он, глядя через плечо на то, как поверхность воды наконец нарушается. Ладони вспотели против воли, и Енох покрепче перехватил арбалет. Портман ухмыльнулся еще шире и снял футболку. Тощее его тело не казалось таким уж бессильным. Может быть, он действительно был способен проплыть все это расстояние. Енох ждал. Пустота вела себя тихо, выбираясь из воды на берег всего в тридцати шагах от них. Енох не мог ее видеть. -Это можно исправить, - зачем-то произнес Портман, пытаясь перехватить взгляд Еноха. – Эй, на что ты там… Енох ощутил, что пустота смотрит на него. Не на Портмана, а на него. Он замер в парализующем страхе, понимая, что убежать не сможет. Руки не слушались. Он в двух секундах от зубов пустоты. Песок взлетал в воздух под ее ногами и руками, она неслась к ним, не пожелав обратить внимание на Портмана. Портман стоял перед Енохом, как вкопанный, еще мгновение. Он развернулся вдруг лицом к Еноху, пытаясь выхватить арбалет, но Енох не мог разжать руку при всем желании. Он ощутил порыв гнилостного воздуха, очевидно, из ее пасти. Но вместо нападения он ощутил сильное объятие с громким шипящим приказом: -Стреляй вверх и на час! И даже если Енох не знал, что значит на час, он безвольно выстрелил, как было приказано, будучи снесенным с ног падающим Портманом. Портманом, что защитил его от пустоты. Все потеряло свой звук. Портман выхватил арбалет, переворачиваясь, но пустота истошно орала – ей, кажется, было не до них. Енох поднял руки, не осознавая, почему им так мокро и горячо. Красная кровь на них выглядела не так шокирующе, как тот факт, что это могла быть его собственная. Он видел, как в спине Портмана в глубоких рваных ранах виднеются разорванные мышцы. От боли Портман должен был… Арбалет выскользнул на землю вместе с сознанием из тела Портмана. Мешком он повалился обратно, на Еноха, даря ему новую порцию крови, пропитывающей даже одежду. Кажется, не было даже пяти минут до мисс Перегрин. Не было никакой лишней секунды. И не было ни единой мысли, как ему помочь. Мертвое тело пустоты стало видимым для Еноха. Он осторожно перевернул Портмана на живот, обнажая тошнотворные раны, а затем подтащил его к пустота. У него не было времени думать о том, поможет это или нет. В пустоте еще оставалось что-то похожее на энергию, которая Еноху была доступна, однако он никогда в жизни не пытался ее поймать и приручить. Он должен Портману. Бог знает, почему он спас Еноха, но Енох должен, обязан его спасти. Он понятия не имел, получается ли у него, да и возможно ли это в принципе – перекачать энергию и спасти. Он положил руку под лопатку, прямо над одним из двух полукруглых ран, ощущая, как гаснет сердце Портмана, по дурости зачем-то закрывшего его собой. Чем больше времени проходило, тем отвратительнее Енох ощущал себя. В его защитном объятии было… оно все было непонятным. Зачем? Зачем он повел сюда Портмана? Теперь ответа он не услышит. Он не может говорить с душами странных людей. Колени болели от того, с какой силой он опирался на землю, пропуская чужеродную энергию пустоты. Слишком поздно он понял, что иное ее происхождение, ее измененное состояние может не подойти обычному человеку. Раны заполнились густой кровью со сгустками. Кровотечение остановилось, но сердце Портмана не заводилось. Енох продолжал, несмотря на это – он не мог, просто не мог отпустить этого придурка без объяснения. Это должно было стать наказанием Еноху за то, что он возомнил себя властным над тем, жить Портману или умирать. В общем, он может и свитер забрать, если очнется. Энергия пустоты кончилась. Енох оттолкнул ее ногой, не зная, есть ли толк в этом, если завтра энергия пустоты исчезнет, и Портман все равно умрет, даже если сейчас очнется. Он посмотрел на раны. Их все равно нужно зашить, даже если завтра их тоже не будет. Именно поэтому тело Виктора неизменно. Но жизнь ему вернуть не удалось. Мисс Перегрин обнаружила их минутой спустя. Ее молчание не причиняло столько боли, как чертово объятие. Енох закрывал глаза и буквально возвращался в то мгновение, когда Портман закрыл его собой. Бронвин несла Портмана, а он шел позади всех, буквально впитывая ненависть всех остальных детей к себе, добавляя к своей собственной. Он не мог объяснить свое поведение, не знал, почему возненавидел Портмана до убийства через пустоту. Он убил Портмана. А Портман защитил его. Он знал, что это смертельно. И защитил. Енох хотел бы, чтобы пустота убила его. Он остался в одиночестве рядом с телом Портмана. Не сговариваясь, все направились в комнату Виктора, негласно сделав эту комнату моргом. Виктора он тоже зашивал после смерти, просто так, потому что попросили, а здесь никто не разговаривал с ним. Скорее всего, мисс Портман найдет ему новую петлю. И это правильно. Или нет. Он опасен сам для себя. Енох положил руки на спину Портмана. Кожа была еще теплой. Еще немного, и она затвердеет и похолодеет, появятся пятна. Это достоверный признак смерти. Он никогда не поступал так необдуманно и так глупо. Все, что касалось Портмана, проходило на грани. Почему он так взбесился, так возненавидел его? Ведь он с ним даже почти не говорил, а Портман вытащил его из оврага. Может ли быть, что он просто… заревновал его к остальным? Объятие вспыхнуло новой волной галлюцинаций. Еноху пришлось закрыть глаза рукой, чтобы как-то пережить это. Вряд ли его когда-то обнимали, не то, чтобы пытались защитить. Он с опаской принялся изучать это воспоминание, делая себе намеренно все больнее и больнее. Даже если Портман сделал так, потому что не мог иначе, Енох все равно виноват. В том, что хотел бы хоть раз оказаться предметом чьего-то внимания безраздельно. Он достал из комода свой ящик. Шить кожу было труднее, чем любую другую ткань, а мертвую – особенно. Мертвых не шьют красиво, но он старался до боли в пальцах. Раны не шли этой узкой сильной спине. Енох завязал последний узел, неуверенно проводя по выступающим шрамам. Что ему стоило просто поговорить с Портманом? Собственная шизофрения. Это не Портман псих, а он. -Тебя привлекают только мертвые, а? Енох отдернул руку. Радость пополам со смущением и неумением ненавидеть себя за что-то вылилась в паническое желание бежать. Он захлопнул свою коробку с инструментами, стараясь не смотреть на Портмана. -Спасибо. - Это было случайно? - Нет. - Зачем? - Просто так. Просто так. Просто так хотел лишить шанса на… Просто шанса, всех остальных. Чтобы всем было так же плохо, как и ему. Так же одиноко. -Тебя трудно понять. - Бывает. Он направился к двери. Его остановил лишь приглушенный вздох боли, который он не смог проигнорировать при всем своем желании. Он все еще обязан. Обязан вызвать ненависть, чтобы, жалея себя, было легче себя простить. Поэтому он снова повернулся к Портману, не зная, что должен сделать, чтобы помочь и выбесить одновременно. -Зачем ты меня защитил? Так сложно спросить. Так сложно посмотреть. -Я как-то не успел об этом подумать. - Я не умею плавать. Зачем сказал? Енох смотрел на пустое и мертвое лицо Виктора. Вот с ним было проще. Он ненавидел Еноха больше всех и был, в общем-то прав. Енох эгоистичен. Ведь он действительно хотел бы заполучить кого-то в свои руки. Он спас Портмана, а Портман спас его. Они рассчитались. Может идти и радоваться жизни с Блум. -Я научу. -Я обойдусь. Енох неуверенно шагнул вперед. Портману было не перевернуться, не слезть с этой скамьи. Енох все же решил подойти и помочь, перевернув его за плечо. Портман вцепился в его руку, пытаясь встать, и Еноху пришлось поднять его на ноги. Из-за шрамов Портман выпрямился, оказываясь выше Еноха. Енох же сутулился, скрывая ненавистную социопатическую часть себя. -Необязательно вести себя, как урод. - Необязательно вести себя, как герой, миру было бы лучше, если бы я сдох. - Думаю, это не так. - Просто отстань от меня. Но это неправда. -Обойдёшься. Енох поднял голову. Что не так с Портманом, с его взглядом? Портман смотрел прямо на него, не испытывая никаких проблем с этим, тогда как Еноху хотелось спрятать взгляд как можно скорее, лишь бы не показывать, что ему стыдно за свое поведение. Как ребенок. Он вел себя как маленький ребенок. Решил поиграться с чужой жизнью, умник. Портман молчал, и Еноху тоже было нечего ему сказать. -Нужно сказать остальным, что с тобой все в порядке. Они убьют меня, если я выйду отсюда. Он договаривал уже потолку. Понять происходящее было уже просто невозможно, и Енох бросил все попытки. Ему пришлось выпрямиться, чтобы не задохнуться в плече Портмана. Он обнял Еноха одной рукой, той, где шрам не задел лопатку. Енох попытался отпихнуть его, воспринимая это как способ унижения. -Тебе этого не хватает. - Да откуда тебе знать, что мне.. - Я это вижу, я вижу не только пустоты. Но и души. Иногда. Если очень этого хочу. Енох поежился. Объяснений не находилось ни одному из поступков Портмана, и с каждым новым его словом становилось все хуже. Это правда. Ему не хватает объятий, но только если он понимает их смысл. Он не даст Портману себя приручить. -Хватит. Комната встретила Еноха гнетущей пустотой. Он хотел бы упасть и уснуть, но внутри все бушевало, негативно отреагировав на слабость, что Енох позволил себе проявить. Он должен был это отрицать, даже если бы Портман что-то там видел. Он попробовал лечь, но ожидаемо не смог даже прекратить перебирать в голове все, что случилось. Ему было плохо из-за того, как он поступил, но и иначе не смог бы, вернись время назад. Казалось бы, он ревновал Портмана, но почему тогда Еноху трудно находиться рядом с ним? Каждый разговор, как пытка. Енох психанул и сел за свои записи. Это помогло отвлечься, и он погрузился в военную жизнь Лондона, позволяя своей фантазии сталкивать тех, кто понимал друг друга с полуслова. Не то, что он и Портман. Казалось, он все же уснул, если бы не звук пишущей ручки. Он очнулся от скрипа двери, которую пытались открыть настойчиво. Енох выжидал, отвлекаясь, но настрой исчез, и Енох отреагировал привычным раздражением, даже в собственной комнате не укрыться. Он подошел к двери, понимая, что надеть ему нечего – он снял футболку, испачканную кровью, другая же была у Портмана или осталась на берегу, черт знает. Он приоткрыл дверь, прячясь за нее. -Что? – прорычал он. - Пришел проверить, жив ли ты. - Жив. Проваливай. Рука Портмана давила на дверь. Енох держал ее плечом. -Ты забрал мою одежду, - прошипел Енох, не собираясь отпускать дверь ни за что на этом свете. - Я принес свою. Все остальное в крови, так что… В щель двери Портман просунул темную ткань. Енох разрывался между отвращением к чужой одежде и потребностью одеться. Наконец он взял футболку, решив, что не собирается мерзнуть из-за Портмана. Он держал дверь спиной, а потому не устоял на ногах, когда дверь, очевидно, толкнули со всей силой. -Это моя дверь! – заорал Енох, забывая опустить футболку до конца. - О, а это моя футболка, будут знакомы, - Портман вошел в его комнату так, словно она принадлежала ему, прошел прямо к Еноху и опустил на нем футболку, не беспокоясь границами личного пространства. И не покидая после. Портман выглядел поразительно активным для того, у кого до мяса рассечена спина. -Опиумное вино мисс Перегрин, - угадал он мысль Еноха. – Отличная вещь, советую. - Что тебе нужно? – как можно спокойнее спросил Енох. Присутствие Портмана складывалось в тысячу разных эмоций, и невозможность прочесть их заставляла Еноха злиться. - Пошли плавать. - Тебе было мало? – возмущенно спросил Енох, отступая от него и не выдерживая его присутствия в своем личном пространстве. – Соленая вода лишит опиумное вино всяких.. - Петля перезагрузилась, - Портман повернулся к нему спиной, показывая идеально здоровую кожу. – Все в порядке. - Ночью люди обычно спят, Портман, - возразил Енох, сам приходя в сомнение от этой фразы. - Или падают в овраг. Енох скривился, но Портмана это почему-то веселило. Он шарил взглядом по комнате Еноха, изучая ее как будто свои новые владения. Он остановил взгляд на столе, где были сложены личты с историей, которую Енох писал искренне. Единственное искреннее, что он вообще делал в этой жизни. -Что пишешь? – Портман направился к столу. Енох бросился прежде него, закрывая листы собой и едва не залезая на стол ради этого. -Личное пространство, Портман, - прошипел он сквозь зубы, ненавидя его все сильнее и сильнее. Он никак не мог построить стройное объяснение поведению этого психопата. Защищает. Спасает. Обнимает. Жертвует собой. Лезет в комнату. Интересуется. Что за бред? Енох не просил об этом. - У друзей нет личного пространства, - пожал плечами Портман. Он положил руки на стол по обе стороны от Еноха, склоняясь над его плечом. Еноху пришлось прогнуться назад, запихивая листы под себя. - Мы не друзья, Портман, - ему было бы даже смешно, если бы не все это. Еноху пришлось опереться на локти, и быть запертым между телом Портмана и столом ему совсем не нравилось. Он попытался согнуть колено и отпихнуть Портмана, ни на секунду не отпуская бумаги. Портман легко блокировал его бедра своими. Енох недовольно зарычал. -А кто? – тихо поинтересовался Портман. - Никто, - Енох оперся на одну руку и другой постарался оттолкнуть Портмана. – Ты врываешься ко мне без разрешения, пытаешься прочитать личные записи – ты охренел, Портман. - Я же спас тебе жизнь, имею право, - широко улыбнулся он, отпуская Еноха. Тот с облегчением выдохнул, моментально вставая на ноги. - Может мне еще на коленях ползать с благодарностью? – с трудом сдерживаясь, спросил Енох. - Нет, я не об этом. Портман посерьезнел на глазах. -А ведешь себя именно так. -Я думал, этого хватит, чтобы хотя бы поговорить нормально. Енох судорожно собрал записи в ящик, после чего закрыл его. Он оперся руками о стол, думая о том, имеет ли Портман право на то, о чем просит. Конечно имеет, Енох слишком сильно старается это скрыть. Даже слишком. -Не нужно было так врываться. - Иначе тебя не достать. -Возможно. Почему он не с Блум? Она бы не упустила возможность поиграть в сестру милосердия. Енох почему-то думал только об этом. Или они уже с этим справились, говорить то с ней не о чем. Он разглядывал стол как будто в первый раз в жизни. Ему не приходило в голову, что Портман хотел бы с ним пообщаться. Он снова вздрогнул, когда ощутил, насколько близко Портман стоит к нему. Это ощущение было каким-то сверхъестественным, ведь Портман был бесшумен, но Енох точно знал, что Портман за спиной. Как его зовут? Он забыл напрочь. Что-то типично американское. -Как тебя зовут? – спросил он тихо. - Джейкоб. Точно, Джейкоб. Это был максимум его умений в общении. Он сказал Портману об этом. -Я не удивлен. Енох пожал плечами. -Пойдем. Енох собирался отказать. Он произнес первую букву, после чего рука Портмана – Джейкоба – нашла его руку. Он отупело уставился на их руки, переплетенные так, словно делали это каждый день. Это так нормально делать? Он не знает. Он никогда ни с кем не общался, только с Эйбом, а Эйб ненавидел прикосновения. По крайней мере, до Блум. Портман – черт, Джейкоб – потянул его за собой. Енох покорился, хотя не хотел выходить, не хотел снова гадать, что и зачем происходит. Он так и смотрел на свою руку в чужой руке, думая, подходит ли это под его желание или нет. Ну рука как рука, держит крепко, горячая. Портман шел целенаправленно, словно уже спросил у кого-то дорогу. Енох не успевал фиксировать путь, занятый только бесконечным циклом вопросов. Нравится ли ему то, что он не знает, что случится дальше? Безусловно. Он ощущал мир иначе. Казалось, что в этой части острова он еще никогда не был, хотя он понимал, что был везде. Просто с появлением Портмана все поменялось. Джейкоба. Енох зачем-то сильнее сжал руку. Портман сделал то же самое. Или Еноху показалось? Он нервно смотрел по сторонам, испытывая горячее чувство, похожее на неуверенную надежду. Он не представлял, как это тяжело – желать чьего-то внимания и не знать, чем оно оправдано. Енох действительно хотел внимания, но говорить об этом не мог. Только писать, признаваясь через другое имя. Его рука жила своей жизнью. От беспокойства его ладонь стала противно влажной, и он хотел просто немного ослабить это рукопожатие, чтобы избавиться от противного ощущения. Портман перехватил его руку иначе, проведя ладонью и останавливаясь на запястье Еноха. Енох едва не врезался в Портмана, смотря на их руки. Может быть, Еноху только кажется, и это нормально для общения людей. Он застыл, глядя на мучительно знакомый залив. Сейчас он нервно смотрел на воду, ища признак пустоты. -Там нет никого. Я вижу пустоты, - Портман обернулся к нему лицом. - Так не бывает. Не бывает двух одинаковых странностей, - Енох смотрел на воду, не узнавая ее глубокий темно-синий оттенок. - Я не думаю, что дед видел что-то здесь, - тихо возразил Портман, положив руку на грудь Еноха. – Иначе он не говорил бы так о тебе. - Как так? – рефлекторно спросил Енох, понимая, что не хочет слышать правду. - Неправильно, - уклонился Джейкоб. Надо же, Джейкоб. Пусть так. Неправильно. Енох не готов слышать что-то от того, кому принадлежала часть его истории. И все же он задумался об этом, испытывая очередную боль. Виноват ли он перед Эйбом? Ни в чем. Именно после него он так сильно закрылся в себе. В своих мыслях он словно утонул, прокручивая каждый бесполезный день до этого. Очнулся от того, что Портман снова был рядом. Енох начинал опасно привыкать к этому. Как тогда. Он перевел взгляд от залива на Портмана, испытывая незнакомое волнение. Да он понятия не имеет, что Портман собирается делать. Джейкоб. Енох невольно задержал дыхание, когла Портман склонился к нему. Это может считать нормальным – нарушение личного пространства? Или нет? Енох запутался. Ему хотелось убежать и не гадать. Из-за какого-то волшебства в его голове разом вернулось все то, что он так судорожно крал и прятал из чужой истории. Именно это заставляет его иначе воспринимать нормальные прикосновения. Только это. Джейкоб вряд ли обращает на Еноха больше внимания, чем нужно. -Пойдем. Возразить было нечего. Енох с сомнением посмотрел на воду. Он когда-нибудь замечал полную луну в это ночь? Она всегда была настолько полной, настолько яркой? Енох неуверенно переступил с ноги на ногу. Воды он не боялся, но у него никогда не возникало мысли залезть в нее. Она же… мокрая. И там можно утонуть. Он снова отключился, и Портман воспользовался этим. Это снова должна была стать битва, но Енох не мог остановить его. Руки Джейкоба снимали собственную футболку с Еноха, и права запретить это у Еноха не было. Он уткнулся взглядом в скалу рядом, не понимая, нормально ли снимать ее так, да он и сам может снять, но так… Так потрясающе было чувствовать на себе чужие руки. Джейкоб поднимал ткань руками, проводя до надплечий, после чего Енох не выдержал, снимая ее самостоятельно. Он отвернулся, не зная, почему горят не только бока – следы этого прикосновения – но и все лицо. Странно, что буквально вчера ему так надоела жара. Теперь он мерз, сомневался и не мог предсказать следующую секунду – ведь он так хотел этого. Так почему сейчас все еще испытывает неудобство, как будто чего-то так сильно не хватает? Его больше не тянуло разговаривать с рядовым. Он не хотел уходить отсюда, он просто... Боялся сам себя. Это нельзя показывать. Он рывком развернулся, складывая руки на груди. Выражение лица Портмана было странным, и он точно так же прятал взгляд. Его руки неуверенно мяли украденнвй свитер Еноха – и Енох решил, что имеет право поступить так же. Вернуть это неудобство личного пространства. Но все это лишь на словах было объяснено. В действительности он с каждым сантиметром приближения к Портману терял уверенность в том, что так и должно быть и бывает при обычном общении. Это не обычное общение. Смотреть ему было просто некуда. Он сохранял обычное выражение лица, буйствуя внутри, но только сейчас понимал, насколько призрачны были ощущения от попыток представить то, что происходило между двумя чужими людьми. Это было так? Не могло не быть. Это какой-то другой язык, который нужно выучить. Или же он просто придумал это. Портман так худ, что кончики пальцев против воли оказываются на спине. Его можно было бы обнять одной рукой. Если бы Енох вообще думал о том, что его можно обнять. Стоит обнять. Господи, о чем он только думает. Положить руки на его пояс, оказываясь под знакомой тканью в абсолютно незнакомом месте, было не так трудно, как заставить их двигаться. Енох сомневался. Шея, на которую он смотрел поневоле, сильно напряглась. Что-то не так? Может быть, он слишком долго стоит так. Но пошевелить руками – это ведь что-то очень личное. На себе он такого не чувствовал? Руки Джейкоба сжали его запястья и потянули наверх. Енох испытал сильную жажду в тот же момент, когда его руки поехали вверх по горячей чужой коже, фактически гладя ее самым мучительно долгим образом. Он ощущал каждое ребро, каждую мышцу, и кончики его пальцев соскользнули со спины вперед, ставя руки вертикально. Он замер в районе ключиц, не зная, что делать дальше. Руки Портмана развели его руки в стороны. Енох послушно продолжил путь по сильным плечам, помогая снять свитер и футболку до конца. Он заторможенно отступил, не в силах сразу осознать то, что произошло. Он сжал руки, а затем разжал их. Ему хотелось продолжить. Очень. Настолько сильно, что он заставляет себя контролировать руки. Это не Портман ему нравится, это всего лишь чертовы потребности, от которых он сходит с ума. Он смотрел, как Портман бросается в воду, немного отчаяннее, чем нужно. Он то появляется, то исчезает, словно забыв о Енохе, и Еноха это устраивает. Он поспешно снимает штаны и застывает перед водой. Вдох. Вода действительно прохладная. Он больше не страдает от жары и однообразия. Не с Портманом. Он хотел бы, чтобы Портман остался. Наверное. Но Портманы всегда уходят, не стоит думать об этом. Не стоит… привязываться. Медленно Енох заходил все глубже и глубже, останавливаясь в районе середины бедер. Дальше идти было просто… холодно. Наверное, нужно разом, как Портман. Стиснув зубы, Енох все же пошел дальше, удивляясь тому, почему ни разу в жизни ему не приходила в голову идея зайти в залив, хотя бы просто зайти. Он не любит раздеваться. Вода по пояс глубиной нервировала. Енох не думал, что боится ее, но это была непривычная обстановка, требующая навыков, которых у него не было. Вода волновалась, управляемая светом Луны, и Енох изучал ее, впитывая цвета, ощущения и непривычный ракурс на остров. Это было очень похоже на весну. Вода пахла весной, этой свежестью, немного сыростью. Это надежда на то, что завтра будет что-то еще, новое и непредсказуемое. Если он не уйдет. Он. Портман. Нет смысла отрицать, он меняет все, несмотря на петлю. Енох осознал, что потерял его из виду, начиная безотчетно волноваться. Он смотрел во все стороны, но не видел никаких признаков человека. Почти полминуты он искал, крутясь во все стороны. Уже можно сообщать о пропаже? Что-то он не силен в сбережении такого ценного ресурса, как Портман. Всплеск воды, холодные руки на своем поясе и довольная, широкая ухмылка разом возникли прямо перед Енохом, приводя его в замешательство. Вода стекала с носа Портмана, с его идиотских пухлых щек при таком дохлом теле, а глаза смотрели на Еноха так, словно он был компанией мечты. Енох поежился, больше всего испытывая неудобство от этого взгляда. И еще от того, что Портман притягивает взгляд. - Я буду тебя держать, а потом отпущу, как будешь готов плыть, - Енох посмотрел на него, выныривая в очередной раз из своих мыслей. Так… странно. Смотреть на Портмана почти приятно. Енох проверил, запомнил ли он нужные движения. Вроде бы да, но физика плавания оставалась для него загадкой. - Ложись. - Куда? - На воду. Енох нервно усмехнулся. Это же не кровать. Нет. Не будет он этого делать. Как вода может его выдержать? Иначе в ней нельзя было утонуть. Енох покачал головой, собираясь выйти из воды. Это все не для него. - Ты всегда так легко сдаешься? - Что значит всегда? – вспылил Енох. - В общении. В плавании. В петле. Енох усмехнулся и отвернулся. - Ты ничего обо мне не знаешь. Но это неправда. Он знает даже слишком много, и это пугает Еноха. - Ты это уже говорил. А я сказал, что вижу. - И что же еще ты там видишь? – ехидно спросил Енох, снова закрываясь руками на груди. - Я не все могу распознать, - пожал плечами Джейкоб. - Тогда вообще не говори ничего обо мне, - отрезал Енох, направляясь к берегу. - Ты одинок, Енох. Вот это новость. - И что дальше? Все одиноки. - Я могу это исправить. - Кто, ты? – Енох улыбнулся искренне тому, насколько Портман глуп. Это невозможно. Нет. - А что со мной не так? - Ты Портман, - начал Енох. - Это должно мне что-то объяснить? – Джейкоб приближался. - Прекрати стоять ко мне так близко, - прошипел Енох, отступая от него. - А что, волную? - Бесишь. Портман снова ухмыльнулся так, как будто знал все на свете. - Спорим, я научу тебя плавать? – сказал он мягче, чем должен был. - И какой мне в этом толк? Если не научишь, что тогда? Мне ничего от тебя не нужно. - Обязательно спорить, чтобы что-то сделать? - Я не могу с тобой разговаривать. - Почему это? - Это невыносимо. - Не заметил. Енох меньше всего хотел ему объяснять. - У тебя есть предложения получше? Здесь есть много занятий? Енох покачал головой. Может быть, он действительно что-то видит. - Ладно, - проворчал он тихо. – Что мне делать? Лечь на воду было невозможно. Рука Портмана держала его, но не сразу Енох доверился ему. Ему пришлось убеждать себя, что доверить ему тело не значит доверить часть себя, как было с Эйбом. Он смотрел в далекое черно-серое небо, утыканное миллионом звезд, похожих на рассыпанные блестки. Иногда он натыкался на взгляд Портмана. Это было что-то незнакомое, и Енох порывался спросить, но не находил правильных слов. Вода заливалась в уши и бесила. Стоило Портману убрать руку, как Енох немедленно становился на ноги. Он готов был признать, что это бесполезно. - Держись, поработаем ногами. - Как? Енох скептически посмотрел на Портмана. Тот медлил, прежде чем поднять его руки. Енох испытал странное, непонятное возбуждение, ощутив, как его ладони поднимаются на ладонях Джейкоба. Он не хотел это прекращать, хоть и не понимал, что происходит. Портман повернулся к нему спиной, заводя руки за шею. Енох застыл. Это объятие? Или нет? Что-то очень странное, при этом он довольно близко стоит к Портману, почти прижимаясь грудью к его спине. Он видел каждый темный волос перед собой и ничего больше, как будто весь мир сузился только лишь до волос Портмана. Он пытался хоть как-то перебирать ногами, но выходило плохо. Он сам себе казался глупым и неповоротливым, думал, что мешает Джейкобу. - У меня такое ощущение, что ты из тех, кто учиться плавать, если его скинуть со скалы, - проворчал Джейкоб. Енох разжал руки, боясь, что может задушить его – и едва не пошел ко дну. Дна не было. Он запаниковал, погружаясь с головой, бестолково крутился, пытаясь вынырнуть и вдохнуть, черт, когда они успели оказаться на такой глубине? - И даже это не сработало, - задумчиво произнес Джейкоб, спокойно держа на воде и себя, и сумасшедше кашляющего Еноха, глубоко вдыхающего такой нужный воздух. – Зачем ты руки разжал? Енох помотал головой, не собираясь отвечать. Он судорожно сжимал плечи Джейкоба, пытаясь не дышать носом, полным воды. Высмаркиваться ему казалось чем-то абсолютно неприличным. - Хорошо, что не стал спорить. Ты не доверяешь никому, даже воде, потому и не можешь плавать, - Джейкоб плыл так спокойно, что камнем тащившийся за ним Енох мог только этому позавидовать. Он не мог не вздохнуть с облегчением, ступив на твердое песчаное дно, которое обрывалось так резко. – Да и не хочешь даже пытаться. Енох молча выходил на берег, подставляясь теперь уже холодному ветру. Он механически натянул одежду прямо на мокрое тело, морщась от того, как сырость преувеличивала холод этой сентябрьской ночи. Разочарование было горьковатым на вкус и очень вязким, не так просто было думать о чем-то еще. Он оглянулся еще раз посмотреть на незнакомый с этого дня залив, находя его обрисованным Луной в ином, таинственном свете. Уходить не хотелось. Здесь он был кем-то еще, не зацикленным Енохом, а рвущимся на свободу. - Можем остаться. Можем. Мы. Откуда взялось это мы? Енох посмотрел на Джейкоба с сомнением. Если бы его тело сомневалось хоть на секунду – его рука дернулась в ту же секунду, что и рука Джейкоба. Этот жест словно существовал в ином измерении, чистом от сомнений и прошлого. Джейкоб вел его выше, на скалу, пока они не оказались на приличной высоте, откуда открывался почти совершенный вид на залив. Енох бессильно привалился к дереву, впитывая все это незнакомое знакомое как можно активнее, черпая силы на то, чтобы разорвать порочный круг самого себя. Рука Джейкоба была чем-то вроде камня возле двери, не позволяющей ей закрыться. Енох держался за нее отчаяннее, чем это могло бы потребоваться. Он перезагружался, ища ту точку, от которой вся его личность покатилась вниз, мельчая и становясь все более эгоистичной, в какой момент он потерялся в чужой истории. - Обними меня. Енох поднял бровь. - Зачем? - Учись доверять. - Не нуждаюсь. - Вижу, что лжешь. - Надень очки. - Тебе плохо от тебя самого. - Уже завтра ты уйдешь туда, откуда пришел. - И не собирался. - Все вы уходите. - Я не очень-то похож на деда. Енох в курсе. Более чем. - Зачем доверять тому, кто уйдет? - Я же сказал, я не собираюсь… - Ну и идиот, это хуже смерти. - Жить вечно? - Жить вечно в одном и том же дне. Уходи, пока можешь. Тюрьма не была бы наказанием, если бы люди не тяготились неволей. - Это не тюрьма. - Я живу здесь слишком много лет, чтобы с тобой спорить. - А если есть человек, с которым интересно? Енох запрокинул голову. Сквозь волнующиеся на ветру листья небо казалось идеально черным. - Я не знаю. Еноху кажется, что даже ветер приносит иной воздух. В сентябре не может быть такого, не может быть сочной зелени, ветра свободы и надежды, и Еноху хотелось бы поверить в то, что Портман и есть его весна. Но Портманы уходят. Это, похоже, закон. - Тебе все равно ничего не стоит меня обнять. Всем людям нужны объятия, даже если они это отрицают. - Если обниму, заткнешься? - Я попробую. Енох не знает, как обнимать. Руки кажутся лишними, а Джейкоб сидит, привалившись к дереву, и просто ждет. Но обнять – это не так просто, в объятии должен быть смысл и посыл, а Енох не настолько открыт, чтобы вкладывать в это что-то стоящее. Объятие не должно быть по просьбе, оно должно быть естественным порывом. У Еноха нет желания обнимать его сейчас. - Я понял. Надо умереть еще раз, - Джейкоб попытался пошутить. Но выглядел так, как будто Енох обидел его. - Я не знаю, как. - Есть хоть что-то, что ты умеешь? - Вырезать сердце. - Я почти покорен, - усмехнулся Джейкоб. Он перехватил руки Еноха так, словно уже привык это делать, да и Енох испытывал примерно то же чувство. – Можно представить, что ты тонешь, а другой человек – это что-то вроде спасательного круга, - Енох едва не задохнулся от того, с какой силой Джейкоб обнял его, спрятав лицо в районе груди. Это было странное ощущение чужого доверия, которого Енох всегда стремился избежать. Он поднял руку и положил ее на плечо Джейкоба, затем вторую на второе. Что-то не ладилось с ответным объятием. Как же расположить чертовы руки? В руках Джейкоба было столько уверенности, что Еноху не казалось, будто бы обнимает Еноха как-то неправильно. Енох чуть сполз по дереву, пытаясь обнять Джейкоба поперек спины, но почему-то рука вдруг оказалась для этого коротковата. Он дышал с трудом – как будто Джейкоб собирался сломать ему пару-тройку ребер. Наконец он слегка передвинулся, случайно пихнув Джейкоба наверх. От его странного, рваного выдоха, скрывающего имя Еноха, Еноху пришлось побороть волну непрошенных мурашек. Чужой холодный нос уткнулся в шею Еноха, и мурашки было уже не сдержать. Они подарили призрачное ощущение холода, отчего Енох рефлекторно обвил руками Джейкоба. Он лежал на земле, считая зачем-то чужое дыхание, согревающее шею, и думал, как это определить. Рядовой часто говорил о том, что нельзя, но здесь и сейчас никто не определял, можно или нельзя. Енох должен был решить это сам. Влажные волосы Джейкоба холодили щеку. Он устроил руку на плече, а другой прижимал Портмана к себе так, как будто всю жизнь кого-то обнимал. Естественность поражала – он ничего не знал о человеке рядом, но почему-то доверял. Учился это делать, хоть никогда не скажет об этом вслух, а ведь прошло всего несколько часов с того, как он пытался… - Прости, что хотел убить. - Сейчас должен пойти снег. - Что? - Ты не из тех, кто извиняется. - И все же извини. - Я не такой идиот, чтобы думать, что с тобой легко. Енох улыбнулся едва заметно. Это написано на лице? - Зачем все это? - Всегда должна быть причина? - Да. - Тогда зачем ты идешь навстречу? - Я не иду навстречу. - Это с тобой невозможно разговаривать. Енох стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на себя. Он не помнил ничего, кроме чертового объятия, тепла чужого тела, чужого дыхания, не помнил, что было до того, как Джейкоб раздел его в этой издевательской манере. Он смотрел на себя и думал, существует ли вероятность того, что украденная им история повторяется с ним же. Он хотел бы этого, при всех прочих обстоятельствах. Объятие подарило ему новый слой в защите, не рожденный ложью. Едва вернувшись в дом, он подумал почему-то о том, чтобы пойти и поплавать, чтобы не разочаровать его. Как будто его действительно волновало, разочаровывает ли он Портмана или нет. Он слишком поддался, слишком поверил. Ведь будет снова больно. Зато так хорошо сейчас. Он вышел из ванной, так ничего и не решив. Шел в комнату механически, запретив себе думать обо всем, что касается Портмана, и мыслей больше не осталось. Он открыл дверь, оставляя полотенце на вбитом гвозде, после чего замер, понимая, что в комнате не один. По торчащим ушам он моментально узнал Портмана, стоявшего напротив стола. Он читал записи. Те, в которых он так отчаянно описал поцелуй, которого никогда не было. Стыд за то, что он написал, умножился на злость относительно вторжения. Он пошел вперед с твердым намерением выгнать к чертовой матери Портмана отсюда. Это было все равно, что пропустить удар в челюсть – головокружительно больно. Он сам виноват, что оставил эти записи на столе, но никто не разрешал Портману заходить и читать… Первые его слова погасли в губах Джейкоба. Он поймал Еноха, стремительно развернувшись, устроив ладони на его щеках, целуя так, словно был последний день жизни. Голубые глаза его сияли, что никак не вязалось со стыдом внутри Еноха. Он был сбит с толку тем, что произошло, не успел адаптироваться к этой перемене. Он слабо потрогал руки на своих щеках, не в силах пошевелить онемевшими губами. - Я больше всего на свете боялся, что ты не такой как я, - произнес Джейкоб окончательно непонятную фразу, отстраняясь лишь на секунду. Енох пытался сказать ему хоть что-нибудь, вплоть до признания в том, что о поцелуе он знает крайне мало, но Портман не отпускал его. - Какой такой? – тихо спросил Енох, с трудом ворочая губами. Речь далась ему с трудом. Портман казался каким-то призраком, которого никак не могло быть, если бы не руки на щеках. Джейкоб хотел ответить, но несколько раз остановил себя. Енох ждал ответ, потому что все окружающее перестало быть просто догадками. Задетые чужими губами губы мучительно пересохли. - Как я. Енох посмотрел на него выразительным взглядом. -А кто ты? - Ты же не уходишь, - Енох фиксировал каждое движение рук Джейкоба на своем лице. Его пальцы дрогнули, чуть продвигаясь к его волосам. Это было почти приятно, если бы не абсолютное сумасшествие происходящего. - Это моя комната. - Точно. Не выгоняешь меня. - Такое ощущение, что тебя невозможно выгнать. Джейкоб отступил. Енох мысленно застонал – он этого не добивался, не теперь. Но как его вернуть? Как назвать все, что происходит, и не испугаться этого? Он так просил о подобном, а ответить боится. Боится снова остаться выброшенным и использованным, но тогда все было не так. Не было ни единого прикосновения. Он знает, как это – обнимать Джейкоба. Знает, как он пахнет, знает, насколько жаркое его дыхание. Много это или мало? Для Еноха это было бы почти все. Он никогда и никого не обнимал. -Это не моя история. -Но ты пишешь ее. - Это единственное, что я могу. - И что в ней такого важного? - Все. Все, чего я так боюсь сейчас, продолжил про себя Енох. Вот он, вот другой человек, которого он не пожелал узнать, но судьба все равно сталкивает их. Вот чужое тело, весьма желанное – оно уже дразнило прикосновением. И вот взгляд Портмана – необъяснимый, непереводимый, такой теплый, словно солнце и не исчезало за горизонтом. -Тогда кто ты такой? - Джейк… - Нет. Кто ты такой? Енох сделал шаг вперед. Джейкоб смотрел на него сверху вниз, будучи всего на сантиметр выше. Он поднял руки, но задержал сам себя, опуская их сжатыми в кулаки. -Тот, кто не осуждает, тот, кто… кто разделяет, - произнес наконец тихо Джейкоб. Это возможно проверить? Хочет ли Енох проверять? Мир не уничтожится, если он хотя бы попробует. Рука была как не своя. Он действительно испытывал странное притяжение к глазам Джейкоба, сомневаясь в реальности их цвета. Чертовы пухлые щеки не имели ничего общего с жилистым, сильным телом. Он прижал к щеке Джейкоба только лишь кончики пальцев, осторожно, как если бы боялся ответной атаки. Напряжение шеи Джейкоба снова бросилось ему в глаза – что это такое? Никогда медленнее он не опускал руку на ладонь, превращая секунды в часы. Время не просто остановилось, времени не было вообще. Только напряженная шея, пристальный взгляд и плотно сжатые губы напротив, по которым невозможно было ничего прочитать. Енох чуть повернул руку, окончательно устраивая ее на щеке Джейкоба – он был готов учиться этому новому языку общения, даже очень. Все его фантазии слились в единую потребность, которую Енох сдерживал, выпуская лишь интерес. Щека Джейкоба совсем не похожа на его собственную – она мучительно мягкая, так что пальцы встречают лишь толику мягкого сопротивления. Единственная мягкая часть в Портмане. Эта мысль показалась Еноху забавной. Он с трудом подавил улыбку, решая, с каких пор его интересует плотность этого тощего доставучего тела. Что-то изменилось в Джейкобе, как будто переключилось в одну секунду. Енох с изумлением смотрел, как его рука оказывается в очередном плену, как к его ладоне в щекочуще-нежном поцелуе прижимаются узкие губы. В лице Портмана было много похожего на облегчение, хотя Еноху не суждено было догадаться, чем оно рождено. Он хотел отнять руку, прервав этот внезапно открытый путь внутрь его собственного тела, в котором рождалось похожее щекочущее ощущение. Рука стала фактически рычагом. Он уткнулся рукой в грудь Портмана, с трудом устояв на ногах от сильного его рывка вперед. Неуверенно он попробовал выпрямиться, перебрасывая внимание то от руки на своей спине, то на лицо Джейкоба прямо перед собой, в максимальной близости за все эти дни знакомства. Он мог бы точно сказать, что не так в одном лишь ритме дыхания, но ни одной причины не появлялось в голове, даже самой робкой. При всей этой отупляющей неожиданности у Еноха было ощущение, что он уже знаком с Джейкоб, и даже ближе, чем сейчас. -Я так много раз видел тебя во сне, - Джейкоб оглядывал все его лицо в каком-то одному ему понятнои порядке. – Так много раз, что уже не знал, верить деду или нет. Сошел ли я с ума или нет. - Я понятия не имею, о чем ты го… - Он бы умер второй раз, если бы узнал, почему я приехал сюда, - продолжил Джейкоб. Носом он соприкасался с кончиком носа Еноха. - Почему? На это было, наверное, просто невозможно ответить. Енох не знал, хочет ли он это услышать или нет. То, что творил Портман в его личном пространстве, пробивало дыру в многолетнем сомнении в своей адекватности, в досаде на самого себя, в навсегда исчезнувших своих мечтах. Портман покачал головой, едва-едва потеревшись носом о его нос. -Если я попрошу обнять меня, ты снова будешь спорить? Енох кивнул. Но, кажется, была большая разница в том, просить ли его или его руки, которым было плевать на сомнения самого Еноха. Он обнял Джейкоба за шею, готовясь на словах отрицать все, что происходит, пока он может хотя бы контролировать одно из двух. Но потребности разговаривать больше не возникало. Это было что-то, что невозможно остановить. Это игра на огромном поле, где невозможно предсказать ни исходов, ни правил. Это место, в котором не было больше никого, и стоило лишь спросить себя. Но себе соврать можно, а вот реагировать получится лишь искренне. Поэтому он все еще здесь – он этого хочет. Чем бы это ни было. Поцелуй невозможно предсказать, даже если между губами всего пара миллиметров. Невозможно, пока взгляды не перестанут метаться, пока Енох не сможет посмотреть ему в глаза. Еноху не так легко это сделать – за несколько секунд он должен признать многое, и прежде всего то, что дело не в том, что это парень. А в том, что это Портман. Джейкоб, что спас его жизнь. Джейкоб, что видел что-то там такое, что не было видно самому Еноху. Разве он сделал мало для того, чтобы получить симпатию Еноха? Он сделал даже больше. И это Еноху никак не понять. Он не мог стать первым. Не мог, потому что всегда оставлял пути отхода, всегда оставлял лазейку для своего эгоизма. Если что-то пойдет не так, он воспользуется именно этом и обвинит Джейкоба, защищая подленькую свою часть. Портман не мог видеть ничего внутри Еноха, там лишь черная дыра адаптации к одиночеству. Он не собирается пускать этого Портмана так же глубоко, как и другого. К телу – пожалуйста, тело не значит ничего, но душа слишком сильно пострадала от предыдущего. Поцелуй похож на нежный успокаивающий жест, в нем почти нет ничего, кроме желания познакомиться. Во всяком случае, Еноху кажется именно так. Губы Портмана слишком узкие, его не перехватить так властно, как хотелось бы. Енох не представлял, как все это неловкое нечто может стать чем-то сумасшедше желанным. До тех пор, пока Джейкоб не научил его какому-то особенному, медленному ритму, похожему на танец, где есть даже свой счет. Во всяком случае, Енох почему-то считал. Он сбился, недовольный тем, как Джейкоб положил руку ему на затылок, приводя волосы в беспорядок, этого он совсем не ожи… Все, о чем он думал, катастрофически не успевало за Джейкобом. Енох мог сколько угодно ворчать внутри, но снаружи он повиновался без слов, не споря с руками, которые обнимали его так сильно, что становилось снова трудно дышать. Руки за его шеей оказались вдруг жутко неудобными, и Еноху пришлось их расцепить, оставляя на плечах, он собирался попросить подышать, потому что не особо понял, что такого, кроме довольно жаркой близости, должно было быть во всем этом. Едва лишь открыв рот, чтобы остановить все это, он стратегически ошибся, предоставив доступ. Глубокий поцелуй застал его врасплох намного сильнее, чем все это объятие. Он не понимал, что нужно делать, каждое изучающее прикосновение губ к губам, наглое вторжение его языка больше не проходило бесследно, и Еноху нужно было сделать хоть что-нибудь. Он слепо подался вперед, собираясь импровизировать, повторять то, что наспех запомнил, и это втянуло его в борьбу без победы, борьбу, в которой было невозможно не использовать руки, не использовать тела, чтобы перехватить инициативу. Портман бесстыдно приводил в хаос его волосы, заставляя отвлекаться, злиться, и Еноху пришлось прикусить его губу, лишь бы он прекратил это безобразие. Мягкость его губы под жаждущими зубами понравилась ему больше, чем он думал. Джейкоб отвлекся, оставляя руки где-то на спине, мучая его быстрыми, властными движениями языка, заставляя задыхаться, потому что дышать носом было уже просто недостаточно. Отстраниться было равно поражению. Нужно было лишь наступать. Он положил ладонь на лоб Джейкоба, запрокидывая его голову, исслелуя его рот без намека на возражение. Блокировать его руки он никак не мог, но не было ничего удивительного в том, чтобы ощутить их под футболкой, которую он так яростно требовал снять. Никакое движение более не анализировалось, был лишь какой-то негласный договор не дарить этому определений и не искать логики. Он отпихнул от себя Джейкоба, потянув футболку наверх, и не успел даже толком вдохнуть. Поцелуй, борьба, диалог, все в одном продолжилось, едва он разделался со своей футболкой. Он не любил раздеваться. Но сейчас он просто не успевал осознать, что обнажен до пояса. Некогда. Ему некогда отвлекаться, или же Портман возьмет над ним верх, раздражающий, притягивающий взгляд, наглый, невоспитанный, такой, о каком Енох никогда бы не подумал. Все тело было едино с губами, и только поцелуй занимал все жалкие обрывки мыслей, в которых Енох уже не помнил, почему для этого потребовалось два дня. Как будто он целовал Портмана всю жизнь. Он потянул наверх темную ткань, которую буквально пару десятков минут носил сам, инстинктивно, не придавая этому никакого значения. С этим он тоже был знаком, с жарким телом под ней, под этой тканью, и это лишь добавило мучительного ощущения правильности, как будто так и нужно. Он снял ее самостоятельно, отомстив за беспорядок в своих волосах, мешая Джейкобу видеть взлохмаченной футболкой челкой, отдавая Еноху преимущество. Он накрыл губами его губы, оттягивая одну из них кончиками зубов. Торопливость исчезла. Енох отстранился, чувствуя это так, словно приобрел возможность улавливать информацию всем телом. Это было во взгляде Портмана, что-то новое, незнакомое, пришедшее на смену необъяснимой жажде. Он перевел взгляд куда-то за спину Еноха, впервые за черт знает сколько времени. Енох оглянулся, обнаруживая вокруг неизменную комнату. Реальность оставалась прежней, но нет ни следа того удушающего ничего, в котором он так долго существовал. Он проследил взгляд Джейкоба с запозданием, не зная, смотрел ли он в окно, на кровать или на комод. Ладонь Джейкоба на спине Еноха подтолкнула его к кровати. Эти несколько шагов казались дорогой в несколько лет, и Енох начинал сомневаться, начинал думать, и это никак не способствовало тому, что должно было произойти. Он обернулся, замирая перед кроватью. Стройная теорема и ее доказательства того, что все это может стать ошибкой, рассыпались в прах перед тем, что он увидел. Склоненная лохматая голова Джейкоба делала из него незнакомца с широкими плечами, узкой спиной и сильными руками, полутьма дарила ему причудливый рисунок тренированных не более обычного мышц. Это было лучше, чем любая украденная фантазия. Это было то, что Енох хотел видеть. Он против воли обнял себя руками, неловко глядя на то, как Джейкоб расстегивает штаны. Его руки двигались обыденно уверенно, но в этом было больше красоты, чем в любом намеренном движении. И это значило то, о чем Енох не решился подумать и прежде. Если он произнесет хоть слово, все это может исчезнуть и более не повториться. Кажется, это написано напряжением мышц на шее, как будто Джейкоб умеет разговаривать ими больше, чем словами. Джейкоб испытывал похожий шквал сомнений. Или бог знает чего. Они заходят в тупик. Ему не очень-то нравится лицезреть худые ноги Портмана. Он выглядел пугающе болезненным без штанов. Это вряд ли та мысль, которая считается нормальной в подобной ситуации. Слишком много непонятных обстоятельств, невыясненной цели, и чем больше Енох думает, тем больше все это кажется постыдной и глупой тратой времени. До тех пор, пока все это не началось снова, ведь Джейкоб даже не спросил его согласия. Он держал его так, словно не только свитер, но и Енох уже принадлежал ему. Это было не так, черт, совсем не так, но вместо возражений Енох мог лишь с трудом дышать, глотая воздух в промежутками между жадными губами, что посягают на его собственные. Он пытался замедлить, но увлекался этой невыносимой борьбой, рождающей в нем странное нетерпение, отчего ему зачем-то было нужно так же глупо ерошить короткий ежик таких же темных волос. Это было похоже на сумасшествие: пытаться оттолкнуть, когда разум хоть на секунду прояснялся, и тянуть обратно, чтобы показать, что может лучше. Нетерпение перерастало в голод, и он все чаще кусал настойчивые губы, сдерживаясь изо всех сил, лишь бы не откусить чертов мягкий кусочек, и желание это сводило челюсть, парализовало его, и он терял лидерство, принимая каждое новое движение языка Джейкоба. Падение на кровать было равно глубокому вдоху. Губы горели снаружи и изнутри, облизанные, искусанные, полные крови и как никогда живые. От прохлады комнаты они болезненно пульсировали, по ощущениям распухая раза в два, что было, наверное, самой глупой мыслью, которая вообще пришла Еноху в голову. Он рывком поднялся на локтях, собираясь это остановить, нет, это исключено, это не то, что можно так просто… Ладонь Джейкоба такая же узкая и длинная, как его спина. Пальцы его по-настоящему паучьи, но кажутся почти смуглыми на фоне бледного живота Еноха. Всему есть предел, и он переживет то, что его тело тянется навстречу иному, нужно думать головой, головой, черт, не нужно поддаваться руке, что так просто контролирует его, сканируя каждый сантиметр напряженного до боли живота. Скорость ладони Джейкоба не выше скорости улитки, и от этой паузы Енох сдерживает порыв к бегству. Есть что-то ценное в том, что Портман прячет взгляд в безопасности своей ладони. Енох не один в этой комнате, кто абсолютно не уверен. Ни в чем. Енох не против его руки, она не причиняет ему неудобств своим наличием. Все его напряжение и беспокойство рождено лишь разумом. Прикосновение Портмана похоже на воду, первый удар которой всегда заставляет сжиматься, но чем дольше ты находишься в ней, тем больше расслабляешься. У руки свой путь, и Енох не может найти причину остановить ее. Она минует шею, теряясь в волосах, и Еноху почти жаль, что на этом изучение кончилось. Вторая ладонь кажется горячей. Ее направление не позволяет Еноху расслабиться более ни на секунду, и он издает какой-то сдавленный звук протеста, тающий в губах Портмана. Еноху никак не отстраниться, и рука Джейкоба снова давит на затылок, давая время другой достичь ремня. Их дерзкое проникновение под пояс, прямо к чувствительной, сумасшедше чувствительной коже, что всегда спрятана даже от самого Еноха плотной тканью белья, вызывает бурный протест, но в Портмане вдруг целый колодец силы, и он так легко держит Еноха, не позволяя Еноху вырваться. Руки отпускают его лишь тогда, когда широкие брюки нужно снять до конца. Обнажение никогда не прельщало Еноха. Он не успел подумать об этом. Вдавленный в свой же матрас, он вдруг оказался распят сильным, знакомым отчасти телом, что скрыло их обоих душным одеялом. Енох ерзал, пытаясь найти кусочек свободы, но лишь натыкался на его руки и ноги, оплетающие не хуже паутины. Щекой он вдруг ощутил щеку Портмана, и от его сбивчивого, хриплого шепота время вновь ускорилось. Слова проникали прямо в мозг, открывая доступ к сердцу, позволяя принимать часть чужой души, и она так мягко ложилась поверх старой раны, что Енох не смог бы прекратить это никогда. С каждым словом этой открытой, болезненной речи он питался чужим чувством, которое он должен был предупредить, не пользоваться эгоистично, но черная дыра в груди засасывала все больше и больше. Он бездумно водил руками по плечам, деформированным напряженными бицепсами рук, что держали его в этой непривычной горячей ловушке, держали так, словно он причина за что-то бороться, и сладкое, пылающее нетерпение, этот тихий ноющий голод возрос тут же, стоило Джейкобу прикоснуться к его уху. Слепые влюбленные губы не пропускали ни миллиметра, и это было хуже, чем щекотка, хуже, чем боль, это нельзя было выносить спокойно, и он просил прекратить, умолял прекратить, прижимаясь еще отчаяннее, еще ближе, получая в ответ лишь более сильное, более влажное прикосновение чужого языка, что так четко вырисовывал весь контур уха, в котором все равно был слышен лишь шум пульсирующей крови. Енох умолял, не беспокоясь о гордости, для которой не было места между ними, потому что еще хоть раз, и его просто закоротит изнутри, он говорил все, что только приходило в голову, уткнувшись под углом его челюсти, куда-то в мокрую, дурманяще пахнущую шею, от чего под его руками на плечах Джейкоба рассыпались предательские мурашки. Теперь уже Джейкоб просил его прекратить, но запах, тот желанный, искомый запах свежести, чего-то незнакомого, чего-то символичного на его влажной коже принадлежал Еноху. Он слизывал его широким диапазоном амплитуд, жадный до того, о чем так мечтал, о весне, которой Джейкоб оказался пропитан до последней капли. Мокрые волосы липли ко лбу, и Енох не знал, убрал ли он их сам, или это была рука Джейкоба, обхватывающая его щеку так, как будто он хотел все это прекратить. Маленькое пространство под одеялом было вселенной, в которой их тела сталкивались в хаотичном ритме, ища совпадение, проверяя притяжение, находя все более близкие, более отчаянные варианты. Енох надавил на спину Джейкоба, и он словно вспомнил о своей исследовательской миссии, запрокидывая ему голову, обыскивая губами каждый участок на напряженной, такой же мокрой, как у него самого, шее. Енох закрывал глаза и думал лишь о том, что он благодарен за это. Благодарен за вечную весну, что обрела тело, до боли нужное его собственному. Его бедро оказалось меж бедер Портмана, и ближе уже невозможно. До совпадения ребер, до ритма дыхания, до истощающей искренней близости, в которой твердость откровеннее слов, на которую не хватало дыхания, на которой заходилось сердце, на которой так отчаянно кусались губы в желании, которое до сих пор было загадкой в каждом сознании. Руки сталкивались в неуправляемом ритуале, отчаянные в столь маленьком пространстве, такие же жадные, как покрасневшие и потемневшие от укусов губы, они оказывались везде, принося лишь больше огня, больше жара и влаги, что предательски быстро выступала на коже. Енох не мог держать руки, и они соскальзывали на пояс, ниже, прямо по лоснящейся коже, туда, где было примерно так же мягко, как со щеками, там, где сильная хватка воспринимается чуточку иначе. Зубы причинили боль, яркую, измененную, боль, заставившую Еноха сжать свои руки, поневоле привлекая его бедра к своим. Джейкоб кусал его так, словно он был куском шоколадного торта, облизывая укусы, словно кот, стремящийся немедленно залечить их, и бедра его совершали что-то абсолютно невероятное, вовлекая Еноха в ненормальное взаимодействие, приглушенное чертовой парой трусов. Он не успел испугаться, не успел подумать, отвлеченный развратным, грязным посягательством на свою шею за ухом, там, где малейший контакт задавал новый уровень ослепленной желанием потребности, пропустил этот неудобный момент знакомой ладони, которой он доверился, проникающей под резинку его боксеров. Все слилось в единый ансамбль импульсов внутри, давящих на голову, лишающих воли, стыда, сомнений и любых признаков мыслей, и он едва ли понимал, что обнажен полностью, закрыт телом Джейкоба и перепутан с ним всеми конечностями, делит с ним один вдох, один выдох, от которых уже кружится голова. Едва ли существовала большая степень контроля над Енохом. Он дрожал неосознанно, вынужденный спрятать лицо в сгибе локтя, кусающий губы и забывший всякую речь. Пот стекал со лба по вискам, скапливался над губами, соленым следом пощипывая трещины на губах, которыми он так отчаянно просил… просто просил. От нежного поглаживания на своем животе Еноха крутило лишь сильнее, и он бездумно поднимал бедра, не ассоциируя это восхитительное ощущение удовлетворения невыносимого голода с губами, что так сбивчиво и неумело скользят по его члену. Каждый сосуд пульсировал, лишая слуха, обманывая зрение цветными пятнами, причиняя боль и спазм мышцам ног и живота, парализуя руки, и с каждым новым разом Еноху казалось, что это предел его выносливости, но затем все это отступало под сильной хваткой длинных пальцев, овладевших основанием его члена. Они сжимались и раздимались по очереди, словно Джейкоб играл на его возбуждении, на его желании, как будто всего этого было мало, этих влажных скользящих движений, тесного кольца губ и упругого неба, в которое так невыносимо недостаточно утыкалась головка его возбужденного члена. Всего этого было так много, что разум Еноха оказался не в состоянии осознать, и он замер в пустом ощущении чего-то, что никак не наступит, пусть рука Джейкоба его больше не контролировала. Он часто дышал, неспособный обнаружить новые прикосновения, страдал от того, что никак не может наступить, тихо шипел от болезненности новых волн этой готовности, этого нереализованного возбуждения, от которого он выгибался в истошной просьбе сделать хоть что-нибудь. Он мог бы взвыть, если бы оказался способен на звуки. На них не хватало сил, он лишь сжимал в руках простынь, мокрую, горячую от этого трения неопытных тел, ища то последнее, что освободит его разум от оков желания тела. Енох воспринимал руки Джейкоба как часть себя, доверяя им всего себя, не отделяя от своего желания и умоляя помощи от них. Они гладили его живот, разводили бедра, нежные в своем стремлении, делали с ним что-то недоступное горящему от потребности мозгу, и Еноху было плевать, что. В этом состоянии он не отличал боль от удовольствия, едва ли понимал, что в действительности происходит между ними, лишь приникал к этому открывающему новые грани жизни телу, этому человеку, что завоевал его доверие с первого взгляда, завоевал симпатию, смутное, забитое желание, которое толкнуло его на самую большую глупость в жизни. Казалось, еще секунда, но время либо тянулось, либо остановилось вовсе, шокированное тем, что происходило, невероятным взаимодействием, которое нельзя представить, не испытав. Отпечатки происходящего выборочно оставались в памяти, следы рук Джейкоба оставались на бедрах, его нахмуренный росчерк бровей и еще более незнакомый, горящий взгляд, который вызывал вжгляд Еноха на что-то более откровенное, чем секс. Яркие глаза его передавали сообщение, для которого не хватало самого сильного, самого глубокого проникновения, сообщения, которое Енох хотел бы запомнить навсегда. Похожее на то, что он должен передать. Он переживал всплеск сильнейшего удовольствия, сопряженного с болью измученного тела, опустошался каждым рецептором, забывая дышать, забывая смотреть, съежившись в тугой клубок вокруг тела Джейкоба, бессвязно твердя его имя, которое было заклинанием, помогавшим вынести ослепляющее и головокружительное нечто, которому Енох никогда не придумал бы подходящего описания. Его руки были склеены насмерть за шеей Джейкоба, и Енох безвольно принимал каждое последующее движение, не имея сил, чтобы отреагировать на него. Украдкой он смотрел за тем, как определенно похожее нечто меняет лицо Джейкоба, превращая его в кого-то более взрослого, более сильного, чем это казалось на первый взгляд. Все это нечто переродилось в силе, с которой он прижал Еноха к себе, закрывая глаза и камнем падая на кровать, не издавая ни одного порочного звука. Он должен был бы ненавидеть себя за слабость, за то, что так просто доверился, но вместо этого он лишь говорил и говорил шепотом о том, какую миссию возложил на себя, говорил все больше и больше, освобождаясь от собственноручных оков, доверчиво прижавшись щекой к плечу Джейкоба. Он часто моргал, поддаваясь поневоле легким, круговым движениям на своей макушке, в которую иногда так нежно и необъяснимо приятно утыкались губы Портмана. -Допиши. И мы отправим все это. - Но как его найти? - Интернет. - Что такое интернет? Енох дремал, усыпленный обилием незнакомых слов. Сквозь дрему он ощущал, как Джейкоб опускает его на подушку, улавливал слабый запах надежды, которым так предательски безраздельно владел Джейкоб, и отползал назад, к рукам, что обнимали его так крепко, как только возможно. За неделю он допишет свой рассказ о том, чего не было, но могло бы быть обязательно, если не война, и он доверит Джейкобу отправить все это в Асторию, штат Орегон, чтобы сообщить девяностолетнему человеку о том, что когда-то его кто-то любил. И любит до сих пор.