Часть 1
21 февраля 2017 г., 00:09
— Что, опять Роджерс? — Педиатр (Джеймс, если честно, понятия не имеет, как его зовут) улыбается и наклоняет голову в сторону человека за столиком в двух рядах от них. — Он горячий парень.
— Да. — Джеймс кивает, но только потому, что его психиатр советует ему быть более социально приспособленным. Иногда разговаривать с людьми, улыбаться, пожимать руки и запоминать имена.
"Запоминать имена, Барнс, Господи, неужели это так сложно?" — говорит он сам себе в те моменты, когда к нему подходит кто-нибудь из коллег и предлагает, например, выпить кофе, когда выдастся свободная минутка. И Джеймс не может отказать, потому что это перечило бы всем указаниями психолога. И он не может согласиться, потому что стыдно не знать имена своих коллег — он работает здесь уже около трёх лет.
— Я слышал, он недавно развёлся со своим мужем. — Педиатр пожимает плечами и с громким хлюпом отпивает из своего стакана с ледяным швепсом. Джеймс всеми силами старается удержать зрительный контакт и не закатить глаза так сильно, чтобы увидеть свой мозг, потому что, о, серьёзно? Я пялюсь на него семнадцать чёртовых месяцев и ты думаешь, я бы не заметил отсутствия кольца у него на руке? Так ты считаешь?
— Угу, я в курсе. В последнее время у него не слишком хорошее настроение, как мне кажется.
И стыдно то, что не только эти пере-студенты выворачивают свои шеи, чтобы разглядеть под белым халатом шикарную задницу Роджерса, но и Джеймс — блять, Джеймс, ему тридцать четыре и он грёбаный врач — тоже это делает. Каждую неделю обход задерживается на восемь минут.
В их клинике полно симпатичных врачей и пациентов, с которыми можно было бы при случае. Врачи вроде странного невролога или той рыжей медсестры, пациентки из двести тринадцатой с аппендицитом, пациентки в отделении пластической хирургии с гордой четвёркой в бюстгальтере, даже патологоанатом сексуальный, со своей этой бледной кожей и широкими руками. Но Джеймса так клинит почему-то только на Роджерсе.
— Барнс, ты хоть флиртовал с ним? — снова подал голос мужчина напротив. — Он не такой уж и недотрога. Я слышал, он согласился подумать над предложением Тони. Ну, ты знаешь Тони? Конечно же знаешь. Его все знают. — Поймав на себе неодобрительный взгляд Джеймса, педиатр быстро добавил: — Он кардиолог.
Конечно же он знает Тони. Потому что это его "приглашение на свидание" происходило у Джеймса прямо на глазах. Он слышал этот флирт.
Он чуть не блеванул в тот момент от злости.
— Знаешь что, доктор Как-тебя-там? Проваливай, — зло шикнул Джеймс. — Давай-давай, вали.
Его психиатр будет недоволен.
***
Роджерс улыбается своей пациентке и обещает, что с её грудью всё будет в порядке, потому что она лечится в лучшей клинике на свете. Женщина с тёмными волосами кивает и улыбается в ответ. Это — стандартный разговор в этом месте, все врачи стараются быть более-менее вежливыми, а главврач заставляет рекламировать его всеми силами, но для Роджерса это целый ритуал. Сначала он кончиками пальцев гладит пациента по руке, затем смотрит своими невозможно голубыми глазами в его, растягивает губы в профессиональной, но искренней улыбке, а затем сообщает хорошие новости. Джеймс всё это знает, потому что хирургия и маммология стоят достаточно близко. — Все будет хорошо, — говорит Роджерс каждый раз, а Барнс откуда-нибудь из угла положительно качает головой. Пациенты никогда не смотрят на него, но он всё равно это делает. Они, на самом деле, с Роджерсом не друзья и даже не какие-нибудь там хорошие знакомые. Просто коллеги. Судьба хорошенько над ними (или только над Джеймсом?) посмеялась, когда определила супер-гипер-мега-сексуального Роджерса со своими этими добрющими, как у лабрадора, глазами и тонкими губами, и Джеймса, который всю жизнь старался быть карьеристом и не отвлекаться на таких вот ходящих секс-роботов, в одну клинику. Было бы по крайней мере неплохо, если б Стив был бы каким-нибудь психотерапевтом или диетологом или если б Джеймс когда-то давно пошёл учиться не на хирурга, а на инфекциониста или, Господь Бог, ЛОРа, но всё сложилось не так хорошо, так что сейчас они имеют такую вот ситуацию. Ну, или Баки её имеет. Или она имеет его. Кольцо на безымянном пальце Роджерса всегда выглядело гармонично. Или даже будет лучше сказать, что оно выглядело идеально. Как выглядит дурацкая стрижка на голове у офисного планктона. Или как выглядит толстый американец, поедающий бигмак. Идеально подходяще. Потому что Роджерс гладит своих пациентов, желает им доброго утра и доброго вечера, спокойной ночи, дарит им подарки на дни рождения и строго отшивает каждого, потому что у него уже есть парень. Точнее, муж. Вот как выглядел Роджерс — как пример идеального семьянина. Можно подумать, что Барнс никогда не предлагал ему сходить на свидание или хотя бы сесть за одним столом в кафетерии только по этой причине, но, на самом деле, он просто не находил в этом смысла. Потому что он видел жалкие попытки других и улыбчивые отказы маммолога. Роджерсу это всё было не нужно. И вот, теперь Роджерс развёлся. Пока все ломали голову, почему так случилось, Тони немного подсуетился, не дав никому больше шанса. Медсёстры, врачи и ординаторы грустно вздохнули и продолжили заниматься своими делами. — По поводу операции Вас проконсультирует доктор Барнс, а я загляну к Вам сразу же, как Вы очнётесь от наркоза, — говорит Роджерс и, похлопав Джеймса по плечу, уходит к другому пациенту.***
На самом деле, Джеймс не знает, зачем Роджерс ввалил столько денег на своё образование, если может лечить людей просто своими улыбками и видом. Этой своей доброжелательно-общаться-и-обнимать-на-прощанье манерой. Это глупые затраты, думает Барнс, когда их общая пациентка трясущимися от радости руками держит в руках выписку. По разговорам, Роджерс отказал Старку за день до назначенной встречи. Вроде как сказал, что пока не готов к новым романтическим что-бы-это-ни-было. Барнса это радует до глубины души, потому что Роджерс молодчина и умничка, потому что Старк — козлина и мудак, каких свет ни видывал, и он совершенно не достоин этого замечательного во всех смыслах человека. Барнс думает, он был бы куда лучшей кандидатурой, потому что, ну, во-первых, чего уж греха таить, Джеймс красивый и сексуальный, во-вторых, он забавный и, в-третьих, ему, возможно, от Роджерса нужен не только секс, а что-нибудь ещё. Возможно. Барнс пока что только раздумывает над этой мыслью. У них много общего. Например, Джеймс тоже работает врачом в клинике. И он тоже считает себя отличным хирургом. С кем они ещё могут заниматься сексом, если не друг с другом? Им же сам Бог велел ложиться в одну кровать под одеяло и заниматься всякими непристойностями. Верно? Но они до сих пор даже не целовались. Даже не здоровались за руку или там, например, не пили вместе кофе. Они даже не друзья, хотя хирургу этого хотелось бы. Они бы вместе обедали, шутили бы шутки. По выходным ходили бы в бары и смотрели фильмы по телику. Было бы круто. Джеймс думает об этом, пока делает пациентке Роджерса новые сиськи. Большой комок сексуальности и доброты рассказывал, почему выбрал эту профессию, несмотря на, ну, понимаете, несмотря на свою ориентацию. Обычно в этой сфере больничного дела крутились натуралы и, реже, лесбиянки, но никак не такие парни. Роджерса туда занесло уже после того, как он отучился на онколога. Где-то в этом промежутке времени его мать узнала о раке молочных желёз. Так и случилось. Джеймс рад, что мать Роджерса жива и здорова, готовит ему раз в неделю или в месяц мясной рулет, старается не сильно нагревать силиконовую грудь, вставленную доктором Барнсом в прошлом году. Потому что Джеймс не уверен, что, пережив такую страшную смерть родного человека, младший Роджерс сохранил бы эту свою неповторимую красоту добродушия и, словно невинную, нетронотую плохими событиями, искорку в глазах. Джеймс знает, что такие вещи меняют людей. Джеймсу нравится, как доктор Доброта смеётся, прикрыв рот ладонью, когда у него зло вырываются какие-нибудь слова на родном языке. Нравится, как доктор Доброта при ухудшении состояния пациентки после операции кладёт огромную ладонь на спину Барнса в жесте поддержки. Нравятся все эти маленькие вещи, которые Роджерс просто делает и не замечает, вроде недоброго взгляда на место для курения каждый раз, когда он проходит мимо, чуть сжимающиеся пальцы, когда главврач снова заводит свои монологи о частных клиентах, с дрожью опускающиеся светлые ресницы на покрасневшие после двойной смены глаза, странная мелодия сороковых на звонке пейджера. Всё это мило и это делает Роджерса Стивом, а не просто каким-то врачом. Джеймс проходит мимо, когда краем уха слышит разговор Миранды и Грэга о том, почему Роджерс развёлся со своим мужем и не выглядит, как бы, достаточно (?) грустным. Он очень старается не замедлять шаг, но, Иисусе, он просто человек и ничего человеческое ему не чуждо, поэтому он слышит эту фразу, которая заедает в его голове ещё на долгие три смены. "Говорят, Роджерс изменил", — достаточно тихо говорит Миранда. Джеймс в это не особо верит, потому что в их больнице много всего любят преувеличивать. Это слово — преувеличивать — касается не только диагнозов частных клиентов или каких-то подробностях о ком-то, но и, в большей части, сплетен. Особенно о Роджерсе. Этот парень такой умиротворённый и привлекательный, что всем хочется что-нибудь и как-нибудь о нём рассказать. В этом месте, где ты каждый день сталкиваешься с анализами, рвотой и нескончаемым враньём пациентов, Роджерс оставался каким-то чистым и всё ещё привлекательным. Это мало кто мог простить. Это не могло быть правдой ещё и потому, что Роджерс отшил Тони. Или потому, что если бы он переспал с кем-нибудь из больницы, вряд ли бы этот кто-то держал язык за зубами. А больше ему вряд ли оставалось где перепихнуться, потому что если ты врач, то ты врач двадцать четыре на семь. Или потому, что это в принципе не в характере этого человека. Или потому, что вот он Джеймс, идёт себе спокойно в другое крыло, к пациентке Роджерса, и они не будут зажиматься по кладовкам, когда выйдут вместе от неё. Нет. Они просто разойдутся в разные стороны. Роджерс — обратно на небеса до звонка пейджера, а Барнс к пациенту. Этот слух разлетается по клинике быстро. Быстрее, чем Барнс может себе представить. Всем хочется видеть Роджерса плохим, и таким они его видят, пока тот не жмёт своими огромными плечами и не говорит, что развёлся, потому что просто так вышло. Ему немного за тридцать, современная медицина позволяет прожить до ста лет, и он не собирается следующие шестьдесят с лишним прожить вместе с человеком, которого не любит. Люди разводятся, но это нормально. Со своим бывшим мужем, Люком, они остались в хороших отношениях. На вопросы о том, почему тогда Роджерс ходит грустный, он ответил, что просто устал от работы. Ему, конечно, приятно видеть выздоровевших и счастливых женщин, но и совсем неприятно смотреть, как после долгого писка монитора какую-нибудь леди, которую он старательно пытался вытащить из этой больницы, перевозят в морг. Одна из ординаторов чуть ли не падает в обморок от восхищения Роджерсом. Джеймс радуется, что тогда его не было на работе, потому что он не смог бы сдержать улыбку ты-мне-нравишься-доктор.***
Джеймс сидит за своим столиком в углу кафетерия с каким-то азиатом в форме ординатора. Он кладёт кусок сырной булки в рот и запивает кофе, когда этот парень говорит: — Не хочешь сходить на этих выходных на концерт одной Огайевской рок-группы? Со мной. — Свидание? — спрашивает Джеймс, подпирая голову кулаком. На выходных к нему должна была приехать сестра, чтобы привезти из дома маленькие сувениры, себя и несколько тёплых кофт, связанных мамой. Она показывается в штатах примерно раз в полгода с тех пор, как Джеймс уехал, и старается всеми силами его вернуть. Она говорит, что, да, в Америке хорошо и тепло, шутит, что тут, по крайней мере, не ходят медведи по улицам и одежда стоит дешевле, но Россия — это не только страна Джеймса, это его Родина, его родители, племянники, Бекка с Дмитрием, школа, которую он закончил, любимый магазинчик, борщ и красивые пейзажи на даче. Ребекка расстраивается каждый раз, когда стоит в очереди на посадку одна с обедневшим на несколько брелков, кофт и фотографий чемоданом. Она грустная в скайпе и фейстайме, когда слышит, как родной русский Джеймса приобретает американский акцент, и твёрдые раскатистые "р" становятся мягкими, как предложения, которые он произносит, становятся всё больше похожи на американский манер общения. Джеймсу жаль её огорчать. Но, он думает, что даже если бы Бекка приезжала в следующие выходные, ему всё ещё нужно сходить к психологу, навестить Наташу, живущую в русском квартале, продлить аренду квартиры. У него слишком много дел, чтобы ходить на концерты. Но ещё он думает, что, может быть, на следующие выходные он будет свободен, если главврач не поставит ему дополнительных смен. Мальчишка, который сидит напротив, он действительно ещё мальчишка. Ему лет двадцать с хвостиком, бурлящая жизнь в крови и куча смертей пациентов, девяносто восемь процентов из которых ему только предстоит пережить. Он отдалённо похож на какого-то ребёнка в этой своей наивности, чем немного смахивает на Роджерса. Джеймс думает, что они могли бы встретиться в этом месяце и сходить куда-нибудь. — Да, свидание. Я подумал, что, ну, ты не женат и, насколько я знаю, свободен. Почему бы не пригласить тебя куда-нибудь? — В клинике много неженатых и свободных. — Да, но ты — особенно свободный, — мальчишка двигает бровями и Барнс смеётся, потому что понимает, что тот имеет ввиду. Но азиат всё равно говорит: — Свободный и чертовски красивый. У меня не было выбора, на самом деле. — О, понятно. — Джеймс по доброму улыбается парню. — Меня зовут Хуонг. Разговор завязывается быстро и весело. Хуонг часто шутит и улыбается, чем рушит стереотипы Барнса о том, что все азиаты тихие и спокойные, сыплет комплиментами в адрес Джеймса. Хуонг говорит, что в Джеймсе видна эта русская серьёзность и неулыбчивость, но для него удивительно совершенно американское имя. "У всех свои истории", — туманно отвечает на это Барнс. Звонок пейджера достаточно громким пиликаньем прерывает смех азиата и, в принципе, весь разговор. Барнс с улыбкой прощается и видит в этом своём жесте приложенную руку Роджерса. Это всё не просто так. На свидание они так и не договорились. К вечеру Джеймс забывает имя паренька, хотя ему, наверное, хотелось бы его запомнить. В смысле, самого парня. Потому что вместе они смеялись, а Барнс ещё и любит комплименты.***
Когда Барнс задумчиво смакует историю болезни пациента из двести тринадцатой, знакомая рука ложится на его плечо, выдёргивая из размышлений. Роджерс смотрит на него без улыбки и со спокойным, но немного грустным взглядом. — Моя пациентка, Лиззи Бакуэл, — говорит доктор Красота, не убирая ладони. — На УЗИ у неё обнаружили кисту. Она доброкачественная, но девушка хочет от неё избавиться из-за асимметрии. Можешь её проконсультировать? — Хорошо. — Джеймс кивает. — Её заботит только эстетическая часть вопроса? — Да, насколько я понял. Большая ладонь греет плечо долгим теплом, добирающимся к сердцу и вызывающее там какую-то странную реакцию. Та часть Барнса, которая всё ещё отрицала симпатию к этому человеку, в эту минуту замолчала и больше не сверлила правое предсердие. Джеймсу хотелось накрыть эту руку своей. Но он стоит и с серьёзным и немного грубоватым видом смотрит на Роджерса. Роджерс смотрит на него. — Через... — Джеймс бросает короткий взгляд на свои наручные часы, привезённые Ребеккой из России. — Десять минут мне нужно будет идти готовиться к операции. Так что я смогу зайти к ней только после семи. — Это не срочно. — Роджерс снимает руку с плеча, потому что этот жест кажется неприлично затянутым. — Я её предупрежу. Когда Джеймс возвращается к истории болезни, понимая, что разговор окончен, Роджерс как-то неловко добавляет: — Сто седьмая палата. Хирург кивает, не поворачивая головы. Роджерс продолжает не уходить и стоять за спиной Барнса, который чуть размашистым почерком пишет подтверждение на операцию. Через три минуты воздух начинает дрожать от несказанных Роджерсом слов. Слова рвутся из мужчины, но он продолжает молчать и сверлить спину Джеймса, обтянутую зелёной формой. — Мне жаль, что ты развёлся. — Слова вырываются сами собой, но Джеймс прочувствовал каждую стадию: как они зародились под желудком, прошлись вверх по пищеводу, чуть оцарапали горло и укололи язык. Джеймс знает, что лезет не в своё дело. Но, эй, все говорили это Роджерсу. Абсолютно каждый. Конечно, говорили это, флиртуя, но в чём проблема, иногда люди могут просто такое сказать. Джеймс человек и он говорит это. Его психолог, доктор Спирс, говорил, что такие вещи и делают нас людьми — мелочи, сказанные не вовремя и не в попад, неаккуратные, красноречивые взгляды, случайная влюблённость в автобусе. — О, Барнс, не стоит, — по-свободному говорит доктор. — Это был хороший брак, но с самого начала было понятно, что мы не созданы друг для друга. Я ни о чём не жалею. Пейджер пиликает оповещением, что нужно идти в операционную. — Прости, — скомкано говорит Джеймс, — сам понимаешь, работа зовёт. Удачи в личной жизни. — Он с улыбкой хлопает маммолога по плечу и сбегает. Ему не нравятся такие разговоры.***
Доктор Спирс аккуратно приводит Джеймса к словам, которые он говорить не хочет. — Эта влюблённость — она не детская, но глупая. Я не собираюсь вступать с ним в какие-либо связи. Мы по разные стороны этого мира. — Я не вижу такой большой разницы между вами, Джеймс. Вы оба врачи и оба одиноки. Что тебе мешает просто попытаться? — Мне до него, как до Луны. Он никогда не увидит во мне того, что я вижу в нём. Секс, на который я рассчитывал, — сейчас я понимаю, что он бы не привёл ни к чему хорошему. Мы сделаем друг другу больно и разбежимся. А нам ещё работать вместе. — Чуть подождав, Барнс говорит: — Коллеги не должны заниматься такими вещами. Это приносит неудобства. — С таким отношением к этому вопросу... Ты не боишься остаться один? — Боюсь.***
Джеймс живёт недалеко от клиники, цена за аренду этой квартирки не очень большая, так что Джеймс иногда может не только отправить несколько сотен в Россию, но ещё и как-нибудь шикануть. Купить себе новую стиральную машинку или телефон, поддерживающий русский язык. Ему тут нравится. Квартира пахнет уютом и борщом, когда приезжает Бекка и наводит порядок. На тумбочках стоят фотографии, большой холодильник обвешан магнитами, а дырки на обоях тактично завешены картинами, которые он покупает на блошином рынке. Когда Бекка здесь, готовит что-нибудь домашнее, по вкусу напоминающее детство Джеймса, у него на душе спокойно и тепло. Нью-Йорк — хороший город, но в нём очень легко остаться наедине с самим собой, потеряться. А Бекка — она как огонёк этого места, зажигает жизнь брата по-новому. Когда Барнс приходит со смены, уставший, но довольный тем, что ближайшие два дня его не побеспокоит ни один воспалившийся аппендикс, Бекка уже тут, отправляет фотографии квартиры Джеймса маме. Её тонкая фигура, светлая кожа и секущиеся кончики волос окунают Джеймса туда, где он давно не был. В тихую, спокойную, ничем не разбавленную семейную жизнь, которой Бекка полна. У Бекки муж, дети, целый дом, за которым она ухаживает, на окнах стоят цветы. От неё неумолимо пахнет недорогими духами, которые она не меняет с девяностых. Она красивая и полная жизнью. Ему жаль, когда он с дурацким акцентом говорит ей: "Дорогая, я ужасно соскучился. Как твои дети? Как мама?" Она рассказывает ему всё о России. О том, что они с мужем собираются летом съездить к бабушке Свете, в Ростов-на-Дону, потому что та заболела и чувствует себя в последнее время не очень хорошо. Что отец наконец-то вышел на пенсию, и они с мамой теперь занимаются огородами и закрутками. Что мама водит Лилю на занятия гимнастикой, а Данила на бокс. Что бабушка Мегги до сих пор жалуется, что внуков назвали русскими именами, и она до сих пор рвётся вернуться обратно, в Бруклин. Что вся семья скучает по Джеймсу. Что его комната в квартире родителей до сих пор не тронута, стоит себе и скапливает пыль. Бекка за разговор смеётся, смущается и грустит. На её лице меняется миллион эмоций, и Джеймс рад её видеть, правда. Ни у одной девушки здесь нет того, что есть в Бекке, и ни у одного его пациента нет столько радости, сколько у Бекки, когда она обнимает его своими тонкими ручками и говорит, что мама в последнее время слишком часто начала рассказывать истории про маленького пупсика Джеймса соседкам. Они все скучают. Джеймс рассказывает ей про свою работу. Про главврача, про медсестёр, про того парня, который попал к ним в клинику из-за того, что сломал пенис. Рассказывает про Наташу и её нового парня. Рассказывает про психолога. — Психолог, Джеймс. — Бекки качает головой. — Ты стал так похож на бабушку Мегги. Для Бекки чужды все эти психотерапевты, хотдоги, одержимость такси. Ей непонятно само слово "клиника". — Ну какая клиника, Джеймс? Больница она и есть больница. Ей странно видеть парней, целующихся в аэропорту и на улице, цены, указанные не в рублях, молоко не в пакетах, а больших белых бутылках на три литра. Ребекка русская, по ней видно. — Блять, ты же знаешь эти московские пробки. — Она закатывает глаза. — Ещё и бензин опять подорожал. К вечеру Бекка готовит брату на неделю вперёд. Зелёные щи, селёдку под шубой, оливье, ватрушки, гречневую кашу с тушёными овощами. Сама она ест остатки пиццы и запивает их колой. — При детях такое не поешь. Я стараюсь держать их на здоровом питании. Джеймс смеётся, когда она это говорит. Потому что он знает эту одержимость в их семье. Для Бекки и мамы здоровая еда — это домашняя, приготовленная с любовью. С майонезом. А не все эти веганские штучки. Бекка много говорит о своих детях, как и любая мать. Об их с Димочкой традициях. Об успехах Лили в учёбе и о том, что Данил — полная её противоположность. А потом разговор заходит туда, куда ему не следует, потому что сестра спрашивает: — Ну, а у тебя тут как? Нашёл свою любовь среди этих развязных американцев? — Мы с тобой тоже наполовину американцы. — Не уходи от темы. Джеймсу хочется ей рассказать о том, что у него на душе. О том, что он уже сто лет не был на свиданиях, сексом занимался вообще не вспомнить когда. О том как ему уже хочется, но не получается. Как его замотала работа. Как замотало видеть в каждом человеке потенциального пациента, а не сексуальный объект. Он хочет сказать, что, да, американцы иногда бывают развязными, но он русский; или, да, американцы бывают развязными, но Роджерс тихий, спокойный, недавно вот развёлся. — Всё как обычно. — С Наташей не складывается? — И с ней тоже. В принципе, знаешь? Она просто моя подруга, но вот, у неё появился парень, я не могу больше маячить рядом с ней. У неё другие заботы. — А ты до этих "других забот" никак не доберёшься. Джеймс кивает.***
Бекка привозит ему на работу контейнер с едой. Это выглядит мило. Джеймс уже сто лет не чувствовал заботы о себе, примерно с прошлого её приезда, и сейчас ему хорошо. Просто сидеть с ней в кафетерии и разговаривать о мелочах. — Меня не примут за террористку, если я буду говорить на русском? — спрашивает она на ломанном английском. — Если что, я тебя защищу. Бекка предлагает сходить Джеймсу куда-нибудь, вроде выставки или какой-нибудь постановки. Он предлагает кино, но она машет головой: — Чтобы я ни черта не поняла и просто любовалась картинками? С ней Джеймсу хорошо. Везде. Тут, в квартире, на улице. Он рад, что их детский период взаимной ненависти сейчас перешёл в этап полной любви и взаимопонимания. Она рассказывает ему о своих проблемах, и Джеймс помогает советом. Им это нравится. — Никак не могу попасть к своему врачу. Эти вечные очереди. — Она неопределённо махнула рукой. — У вас же есть... частные клиники? — Больницы, Джеймс, — поправляет Бекки, щёлкая его по носу. — Пока что они не по карману. Мы же копим на поездку к бабушке. Плюс нужно платить за секции ребят, да ещё и мамины витамины стоят достаточно дорого. Много проблем. Лишние пять тысяч я пока найти не могу. — Что болит? — Ну, братик... — Девушка смущённо улыбается и опускает глаза вниз. — Эти женские штучки, которые вас, парней, не касаются. — Я же врач, Бекка. — Не тот, который мне нужен.***
В день вылета Бекки Джеймс берёт отгул, чтобы накупить ей сувениров, довезти на такси до аэропорта и целовать в каждую щёку по десять раз. Он будет так сильно скучать по ней, Боже-Боже. Она машет ему рукой, когда идёт к месту посадки, и стирает с щеки мокрую дорожку. Его семья ждёт. Там, далеко, за океаном. Они всё ещё надеются, что он вернётся. Джеймс забыл рассказать, что получил гражданство.***
Слухи о том, что у доктора Барнса появилась девушка, которая приносила ему на работу еду, обедала с ним и поцеловала в щёку, совсем рядом с губами, проходят по всем отделениям. Тот парень, азиат, с которым он тогда так весело общался, смотрит на него издалека грустноватыми глазами, а когда работа поворачивается так, что им нужно заговорить, отвечает отстранёно и холодно. Сама жизнь делает Джеймса одиноким. Честно. Наташа звонит ему, когда он подходит к палате пациентки с очередной опухолью в груди. — Барнс, когда мы встретимся? — Не знаю, сейчас на работе завал. Я практически не выхожу из клиники. — Я рассталась с ним, придурок. Прекрати отмазываться. В палате стоит Роджерс, улыбаясь пациентке и поглаживая её по руке. — Тогда сегодня в восемь. Приезжай ко мне. — Хорошо. До встречи. Доктор Роджерс, когда поворачивается, здоровается с такой же профессиональной улыбкой, с какой стоял до этого. Он осматривает Джеймса, словно не узнаёт. — Это доктор Барнс, он лучший хирург нашей клиники. Он позаботится о Вас, когда я буду внимательно наблюдать за ходом операции. Обещаю, он всё сделает хорошо. Доктор Улыбка наблюдает за Джеймсом, пока тот делает свою работу: осматривает грудь пациентки, объясняет, где будут находиться швы, улыбается ей краями губ, когда она говорит, что: "Вы делаете этот осмотр так профессионально, доктор. Наверное, девушки от Вас в восторге". Барнс старается думать, что Роджерс стоит и дырявит его спину только потому, что это в его характере — находиться со своими пациентками от начала курса лечения и до конца. Он себе в этом клянётся. — Хорошо, я запишу Вас на вторник. Попозже доктор Роджерс скажет Вам точное время. — Хорошо. — Женщина кивает и одевается. Ему нравятся такие женщины. Весёлые, воспринимающие свою жизнь с полной отдачей. Без этой излишней скромности и манерности, оттопыренных пальчиков, пышных ресниц и накрашенных бровей. Таких девушек мало и они, как говорил один знакомый Барнса с прошлой работы, все неправильные. Настоящие девушки другие. Всегда ухожены, накрашены, с оттопыренным пальцем. Они стараются для мужчин, говорил он. Наверное, поэтому Америка его и испортила — только здесь Джеймс узнал, что такое гомосексуальный секс, его плюсы, минусы и процент зависимости. Джеймс смотрит на Роджерса скучающим взглядом. Он действительно соскучился. Когда Бекка была тут, рядышком, эти мысли вылетели из его головы, но теперь, когда её нет, вот он, стоит, ждёт, когда Роджерс стандартно похлопает его по плечу.***
Наташа, пьяная вдрызг, спит у него на плече, громко похрапывая. Она всегда храпела, когда напивалась, и Джеймс проклинал её за это, потому что завтра снова смена, требующая полной концентрации, а он лежит сейчас здесь, в своей кровати, и слушает мелодичные храпы подруги. Лучше бы она не расставалась с тем парнем. Они были неплохой парой. Гарри хороший парень, надёжный. Такой, какой нужен Наташе. Чтобы держал её в узде, но давал волю в нужный момент, освобождал от ответственности. Джеймсу жаль, что в какой-то момент Наташа увлеклась этой свободой и всё испортила. Бекки опять будет говорить, что они с Джеймсом давно должны были быть вместе. Они не хорошая пара. Даже близко. Даже это глупое подобие дружбы, которое больше походило на спасение утопающего другим утопающим. Они были глупой парочкой русских, потерявшихся в чужой стране. И в этом не было ничего хорошего. Наташа плохая подруга. Она его не поддерживает, не заботится о его здоровье, не зовёт куда-нибудь сходить. Что там ещё делают друзья? Когда-то давно, только познакомившись с ней, он пытался предпринять что-то для сближения, но потом всё встало в их отношениях на свои места — они не лучшие подружки и никогда ими не будут. Они не американцы, чтобы спрашивать друг друга "как ты себя чувствуешь?", "как дела с психологом?", "может быть, стоит выбраться на пикник в этот уикенд?" Это их и подводит, но в этом нет ничего плохого для Наташи, потому что её Джеймс — рассудительный помощник в поисках решения её личных проблем. В этом есть некоторые утраты для Джеймса, потому что всё хорошо ровно до того момента, пока он не останавливает свою бегущую жизнь на тридцать минут и не начинает рассуждать, что вообще происходит вокруг него и внутри. А внутри был Роджерс. Добрый, улыбчивый, светлый. Такой далёкий, что Барнс может только лежать и думать о нём. Ему нравится новый доктор Разведёнка. Роджерс иногда флиртует с пациентками и медсёстрами, уделяет тренажёрке больше времени, странно ведёт себя с Барнсом. Все эти его долгие взгляды и сверления спины. Это весело и забавно, понимать, как они оба топчутся вокруг одного желания, и продолжать ничего не делать. Новая идея для игры. Барнс думает, а изменится ли хоть что-то, хоть какая-то маленькая частичка его жизни, если он что-то сделает с этой ситуацией. Посмотрит на Роджерса открыто, как в тот раз, с этими своими скучашками и влюбляшками. Что будет делать Роджерс, если Джеймс отступится от этой своей оборонительной тактики и перейдёт в наступление. Будет ли тогда проведённая ночь без сна казаться такой бесконечной? Джеймсу нравится думать, что какая-то его половина, большая или меньшая, ещё верит, что ситуация в целом зависит от него. Уже под утро Джеймс думает, как бы на них смотрели другие обитатели этой чёрной дыры с вечными капельницами, кушетками и разовыми перчатками. Он представляет, как быстро бы все поняли, что они вместе, что они занимаются этим. Два сексуальнейших доктора планеты. Ходили-ходили и наконец-то сдвинулись с мёртвой точки. Кто-нибудь обязательно скажет: "Вот, почему Роджерс развёлся. Он не любил мужа, потому что любил кое-кого другого".***
— Барнс. Джеймс поднимает голову от своего телефона, когда Роджерс садится напротив него за столик и ставит свой поднос. Они находятся гораздо ближе друг к другу, чем это бывает обычно. От доктора Милашки пахло тюльпанами и детским кремом для рук "Морозко". Как в родной столице. — Привет, — говорит он, улыбаясь краями губ. — Привет, — отвечает Роджерс. — Я хотел кое-что обсудить с тобой. — Та женщина, с опухолью. Не помню палату. В общем, её операция во вторник в девять. Сообщи ей, пожалуйста. Джеймс набирает пластиковой вилкой яичный салат, кладёт его в рот и закусывает хлебом. Ох, эти дурацкие привычки. Но так и вправду вкуснее. — Оставь дурацкую работу. — Маммолог прокалывает трубочкой пачку сока и делает глоток. — Ты встречаешься сейчас с кем-то? — Немного бесцеремонно, не думаешь? — Не отрицаю. — Нет, не встречаюсь. Но это не значит, что я буду встречаться с тобой. Джеймс слышит, как люди за соседними столиками навострили уши. Он буквально чувствует, как на каждое его слово уже придумано по пять сплетен. Клиника — весёлое место, но иногда бывает чересчур... Сериальным. Как в мыльной опере. — Почему? — Я не встречаюсь с коллегами. — Мы практически не коллеги. — Мы самые настоящие коллеги, Роджерс. Глаза мужчины напротив немного грустнеют, и Джеймс впервые видит его таким. Уставшим, отшитым, одиноким. Таким, каким Джеймс видел себя в зеркале постоянно. Видимо, доктор Спирс был прав, когда говорил, что они со Стивом похожи в этом своём одиночестве. — А что насчёт секса? — Серьёзно? — Я ни слова не сказал о свидании. Я изначально расчитывал только на секс. — Хорошо. — Джеймс пожал плечами, как будто это не была самая ужасная и прекрасная вещь на свете, на которую он согласился. Как будто не он говорил несколько недель назад, что секс — это плохая идея. — Тут или где-нибудь в другом месте? — У тебя есть смены на завтра? — Ночная. — Я приеду к тебе днём.***
Стив целуется так, что у Джеймса подкашиваются коленки. Ему как будто снова восемнадцать, когда мужчина сжимает ладонью его бок и прижимает к стене, продолжая водить своим языком по губам и шее Джеймса. Барнсу нравится такой Стив. Горячий, возбуждённый, (хоть на пару часов, но) его. От такого Стива веет не клиникой и кремом, а горьким перцем и будоражащей агрессией. Стив выглядит опасно, как нападающий зверь, и Джеймсу нравится чувствовать себя кроликом в его руках. Когда тебе тридцать с лишним редко случаются моменты, когда ты можешь переложить свою ответственность на другого. Стив сжимает его, мнёт, трётся. Рычит, когда Барнс стягивает с него футболку и расстёгивает джинсы. Они выглядят как любовники, наконец-то добравшиеся до своего. Джеймсу интересно, как долго Роджерс ждал его. В момент, когда длинные пальцы Роджерса в его заднице, Джеймс не хочет думать о том, как потом будет грустно закрывать дверь за этим человеком, как тяжело будет работать над очередной пациенткой и как сложно будет устоять при прощании, чтобы не поцеловать. Стив наклоняет его торсом на кровать, сжимая задницу и шумно вздыхая ему на ухо. Он начинает двигаться медленно, потому что чувствовал пальцами, насколько тот одинок. Он выбивает из Джеймса воздух толчками, заставляя цепляться пальцами за мягкую ткань. Джеймсу хочется проживать этот момент вечно. Остаться навсегда в этом парадоксе времени. Когда рядом Стив, а не доктор Роджерс. Трогает его за все места на свете и разрешает стонать его имя. Входит своим членом глубоко, растягивая до невозможности. — Джеймс, попрыгаешь на мне? — говорит его коллега, выходя из дырочки. Стив прижимает свой член к заднице Барнса, придавливая сверху своими пальцами, и двигается медленно, растягивая удовольствие и позволяя Джеймсу чувствовать всё, что он никогда не чувствовал. Барнс немного отстал от мира секса. Он забыл, как правильно двигаться сверху и что это, вообще-то, не слишком лёгкое занятие. Он облокачивается ладонями на живот Стива, чувствуя каждым пальцем напряжение, и начинает с медленных движений, постепенно настраиваясь на нужный лад. Снизу, под ним, горячий и доступный доктор Секси. Смотрит на него с влажными губами и таким взглядом, какого Джеймс не видел ни у кого. Это не обожание, это стопроцентное наслаждение процессом и своим партнёром. Барнс знает, что таким вещам учат только долгие взаимоотношения. — Блять, Барнс... — Стив хрипит и до боли сжимает пальцы на чужой заднице, когда кончает. Джеймс кончает больше не от самого процесса, а от вида Стива. Не закрывает глаза и не жмурится, потому что старается запомнить эту минуту до последней крупицы. — Это было клёво, — говорит Барнс. — Клёво? Никто не говорит так в Америке уже лет сто. Джеймс закатывает глаза. — Ты же вроде не отсюда, да? Русский. — Русский, — говорит Джеймс на своём языке. — Надо же, вы снимаете плохое порно, чтобы скрывать секреты успехов, да? — Я просто тебе нравлюсь. Стив однобоко улыбается. — Возможно.***
— Ну что, есть какие-то ужасные последствия от вашего секса, Джеймс? — спрашивает доктор. — Да. — Какие? — Ну, мы, вроде как, не стали останавливаться на одном разе.***
Наташа знакомится с тем самым доктором случайно, когда приходит в клинику на обследование, направление на которое выдали на работе. Ей нравится этот парень. Он высокий, плечистый, надёжный. Она всегда была падка на таких мужчин. Ей нравится, что у доктора Роджерса борода. И она думает, что у неё есть шанс развести его на свидание, когда он осматривает её соски. У Наташи отличные сиськи, она уверена. У доктора звонит телефон, и он просит прощения. Снимает перчатки, проводит по экрану с улыбкой на губах. — Джеймс. — Наташа практически видит, как в глазах мужчины танцуют солнечные зайчики. — Давай встретимся минут через пятнадцать в кафетерии? Конечно, думает Наташа. Джеймс. Этот придурок хранил себя, видимо, ради этого куска Европы. Неплохие перспективы.***
— Мне кажется, вот это всё — не лучший из моих поступков, — говорит Джеймс, когда лежит голый, подперев голову кулаком, и смотрит на Стива. — Ты усложняешь. Пока всё идёт отлично, в чём проблема? — Сегодня один парень пригласил меня на свидание. — Соглашайся. — Я согласился. Барнсу больно от того, что говорит Стив. Потому что нет никакого парня и никакого свидания. Вот оно, единственное свидание Джеймса — лежит в квартире Стива и проклинает себя за все грехи человечества, включая влюблённость в этого человека.***
Джеймсу не нравится думать о том, что он может ходить с кем-то на свидания, просто сам не хочет. Его бесит мысль, что он сам портит свою жизнь. Его раздражает видеть последствия своих действий. Например, как азиат-ординатор кидает на него злой взгляд, когда он проходит мимо него с Роджерсом. Или, например, чувствовать поцелуи Роджерса на своей шее в подсобке. — Когда это твоё свидание? — сбивчиво спрашивает врач рядом с ухом, прикусывая шею и сжимая в ладони задницу Барнса. У Джеймса в голове всё кружится, пыхтит и взрывается. Он не может говорить связно и понятно, но ему нужно это сделать, потому что он не хочет, чтобы Стив узнал о его свидании больше того, что он уже знает (то, что никакого грёбаного свидания нет). — В семь вечера. — Когда? — Голос Роджерса от злости хрипит и разливается по венам хирурга, скачет ритмом в сердце, поступает в мозг, сердце и ниже. — Завтра. Джеймс отталкивает от себя Роджерса только потому, что через двадцать минут операция на почках, и он должен быть там собранный, отрешённый и с твёрдыми руками, сжимающими скальпель. А не вот это вот всё. Все эти стояки, глупые, влюблённый мысли и возбуждённое состояние. — Какая тебе вообще нахер разница? Стив смотрит на него вмиг успокоенными глазами. В помятой белой футболке, обтягивающей плечи. С покосившимся стетаскопом. С пухлыми губами и напряжёнными бицепсами. — Никакой, — говорит он, выравнивая дыхание. — Это так, для общей осведомлённости. Чтобы знать, на какое число не покупать презервативы. Роджерс договаривает, выходя из подсобки. Он громко хлопает дверью, от чего все бинты и марли пачками падают на пол. У Джеймса внутри всё не в порядке ещё с восемнадцати лет, когда личная жизнь пошла по пизде семимильными шагами. В голове всё не так ещё задолго до этого. И его достало всё это. Роджерс знал, что Джеймс не собирается завязывать с ним отношения. Он знал, что Барнс не встречается с коллегами. И всё равно закатил чёртову истерику. Прямо здесь, в клинике. Внутри снова всё плавилось, но на этот раз не от возбуждения. От злости, громом вырывающуюся наружу через рот Джеймса. — Мы, блять, не пользуемся презервативами! — Он кричит это вслед маммологу, крепко сжимая дрожащие кулаки. Вокруг все пялятся на него как на прокажённого. Стив показывает средний палец.***
На операции ординатор маленького роста вытирает ему пот. Джеймс чувствует, как воздух вокруг накалён до состояния плазмы. Он слышит, как две медсестрички за спиной шепчутся: "Да, это он трахается с Роджерсом, ты прикинь?" — Если каждый из вас сейчас не заткнёт свой рот к чёртовой матери, то я перестану резать эту леди и начну резать вас по очереди. В операционной становится тихо, как никогда. Все в курсе о статистике "Представители какой профессии больше других склонны к психопатии". Джеймс собирался провести завтрашний вечер дома, с бутылкой абсента, пересматривая вторую часть "Богатые тоже плачут". Это будет отличное свидание, на котором Джеймс сможет поплакать, напиться и проецировать их с Роджерсом на героев сериала. Это будет отличный вечер. Конечно, можно было просто извиниться перед тем азиатом и сходить на, ну, настоящее свидание. В кафе или кино. Смотреть там на звёзды, держаться за руки, поцеловать аккуратно в губы на прощание. Было бы, наверное, здорово. Барнс отказывает себе в этом исключительно только потому, что не помнит имени парня. Не потому, что не хочет никого другого, кроме Стива Роджерса, конечно же. — Пульс снижается, — практически шёпотом говорит ординатор. — Пока кровоточит — живая. Я уже почти закончил.***
Он смотрит ту серию со свадьбой Джоанны, пока листает альбом с фотографиями родных. На первой фотографии мама держит его, ещё совсем малютку, в своих руках и смотрит с безграничной любовью. На следующей папа купает его в ванной со стандартной СССРовской зелёной плиткой. На третьей он сам, семилетний держит за руки Бекку, пока та сидит на горшке. Следующие фотографии уже где он взрослый: сначала одиннадцать лет, потом пятнадцать, восемнадцать, двадцать два. На фотографии, где ему двадцать пять, он стоит с дипломом о высшем медицинском образовании. Улыбается так широко, как улыбался только в детстве. Тогда его ждала новая жизнь. А что сейчас? Сейчас ждёт только кризис среднего возраста, возможно, повышение до главы отделения, седые волосы, одинокая старость. Было к чему стремиться, в общем. Когда на фоне произносят клятвы о том, что только смерть разлучит их, у Джеймса в голове образ Бекки и Дмитрия, а не себя и Роджерса. То, как Бекка стояла в своём длинном белом платье, расшитом стразами и пайетками, давая Дмитрию согласие на болезнь, здравие, горе и радость. В тот день её глаза светились, и продолжают светиться сейчас. Даже через столько лет совместной жизни. Она скучает по Дмитрию, когда они не видятся, готовит ему на работу обеды не потому что так надо, а потому что любит и заботится, готовит ему чай с мёдом, когда он болеет. Смерть не разлучит их. Она даст им новую стартовую точку. О Роджерсе он сегодня вообще бы хотел не вспоминать, но вспоминает. Фантазирует, как знакомил бы его с родителями. Как они бы тихо расписались где-нибудь на окраине Нью-Йорка. Как они бы начали вместе жить, купили бы домик где-нибудь, обустроили его, завели бы собаку. Абсент — хорошее пойло. Барнс думает, что Роджерс знает о его влюблённости. Потому что об этом знали все в клинике и потому что это было сложно не заметить. Роджерс, грёбаный Стивен Роджерс, разрывает его на части (почему-то только на Джеймса не распространяя свою доброту) и знает об этом. Ёбаный садист. На улице снова шёл снег. Большие снежинки кружили в воздухе, опускаясь на окна его квартиры и рисуя свои ледяные композиции. От внезапно наступивших морозов не спасала электронная батарея, а обычное отопление уже отключили. Как в России. Джеймс немного отвык от низких температур. Ребекка называет его "теплокожим, заевшимся придурком", когда он ей рассказывает. На часах первый час ночи. На экране уже минут десять только белые титры на чёрном фоне. История Джоанны и Луиса-Альберто заканчивается просто замечательно. Когда в дверь звонят, Джеймс знает, кто стоит за ней. Просто не понимает, зачем. — Ну и что тебе нужно? У Барнса усталый взгляд. Роджерс треплет ему нервы и мысли круглосуточно. И, возможно, это не вина Стива, что Джеймсу тяжело заснуть даже после самых сложных смен, но вина Стива точно в том, что он стоит сейчас здесь, весь такой красивый, заснеженный, грустно-злой. — Хочу сказать, что я, возможно, не правильно поступил, когда приревновал, — говорит Роджерс, не опуская взгляда. И от этого плохо, это выглядит неправильно. Джеймсу хочется надуть губу как ребёнок и сказать, что он хочет в кроватку, мамочка, отведи меня от этого злого дяди в кроватку, расскажи сказку, мамочка, скажи, что у меня всё будет хорошо. — Ревность? — Ну неужели непонятно? — Стив закатывает глаза. — Хорошо, Роджерс, ты поступил неправильно. И? — И? — Что дальше? — Джеймс смотрит на своё пустое запястье. — Знаешь, времени уже достаточно поздно, и я хотел бы продолжить своё свидание, так что... — Он у тебя? Стив сводит светлые брови к носу и передёргивает плечом. — Возможно, — говорит Барнс. — А, возможно, что я хотел бы ещё послушать про твою ревность.***
— Это моя сестра, Бекка. — Джеймс поглаживает лицо девятнадцатилетней блондинки на фото. — Вы похожи. — Не ври.***
— Моё второе имя Грант. Роджерс целует его над пупком. Без пошлостей. Просто целует. Желает животику Джеймса спокойной ночи. И улыбается. Джеймс улыбается тоже. — Интере-е-есно. В честь дедушки? Барнс вплетает пальцы в светлые волосы. В животе тепло, мягко и сладко. В комнате мартовское Родждество. — Да, по маме. — Джеймс Бьюкенен Барнс. — Баки? — Да, Баки. Дурацкое имя, но мне нравится. Меня так называла мама, когда я был мальчишкой. — А сейчас называет Джеймсом? — Нет. Баки. Роджерс смеётся, показывая ряд белых зубов. Не громким смехом, а тихим, спокойным, домашним. Наверное, так же он смеялся своему мужу. — Звучит по-русски. — Да. Мы — уютная нация.***
— Господи, ты уже был замужем, Роджерс. — Джеймс касается кончиками пальцев щеки Стива, проводя подушечками по каждой веснушке, останавливается в ямочке на виске. "Опасный шрам", — профессионально замечает он. Это просто избытки профессии. — А ты? — Я гол как сокол. Посмотри на эту квартиру. Здесь нет следов женатого или замужнего человека. Только одиночество и скучашки. Роджерс обводит взглядом большую комнату, в которой они лежат. На полках фотографии людей, статуэтки. На барной стойке стоят овсяные печенья, а не яблочный пирог. Пахнет бурыми медведями и балалайками. — Ты такой придурок, Баки, — дразнится Стив. Он целует Джеймса аккуратно в губы. Просто касание, заряжающие все электроны в его теле. — Тебе не даёт покоя мой бывший. Да, не даёт. И что такого? Вы же, американцы, любите говорить, что живёте в свободной стране. — Я не твой парень, чтобы меня это волновало. — Джеймс знает, как плохо он звучит. — Просто... Ты уже настоящий дядя. Вышел замуж, развёлся. А я только недавно стал замом отделения. В моей жизни никогда не было таких грандиозных событий. В последний раз кто-то поднимал за меня бокал почти десять лет назад, когда я закончил универ. — Ты хочешь быть моим парнем? Джеймс видит, что Роджерс видит это согласие в его глазах. Это я-хочу-быть-с-тобой, давай-сходим-в-ресторан, моя-рука-лежит-на-твоём-лице-не-просто-так. — Я для тебя не был первым и не буду последним. Ты так не думаешь? — Нам не по двадцать, чтобы я обещал тебе жизнь до гроба. — Да-да, — Джеймс кивает, — это ты уже обещал кое-кому другому. Он думает, как выглядил бывший Стива. Высокий или низкий? Какого цвета были волосы? А глаза? А как он одевался? Был ботаником или, скорее, спортсменом? За какую футбольную команду болел? Может быть, он был канадцем? Джеймс не удивился бы, если бы он был канадцем. Стиву подошёл бы кто-то вроде Райана Гослинга, но только чтобы это был Джеймс Барнс. Вряд ли Стиву подойдёт холодная Россия. Её заснеженные улицы, неулыбчивые, матерящиеся люди в переполненных автобусах. Матери, курящие на детских площадках. Проститутки в банях. Всегда повышенный тон голоса. Разница между "могла" и "мог". Бекка, которая, как обезумевшая, могла рассказывать о своих детях и показывать их фотографии. Сам Джеймс. — Тебя волнует то, что я могу вернуться к бывшему, или то, что мы коллеги? — Меня ничего, кроме тебя самого, не волнует. Просто мы не будем вместе. Вот и вся история, Роджерс. — За всё время ты не привёл ни одного нормального аргумента. — Взгляд Стива из влюблённого перерастает в взбудораженный. — Ты говорил, что это плохо, когда коллеги трахаются. Но все коллеги трахаются, Джеймс. Даже то, что в коридорах стало свободнее, когда эти люди узнали, что ты и я... Что ты ещё можешь предложить в защиту своего грёбаного личного пространства? — Я не хочу, чтобы ты разбил моё сердце. — Джеймс поднимает серые глаза. — Я слишком долго вынашивал в себе любовь, чтобы подарить её парню, который развёлся со своим мужем только потому, что его вдруг заинтересовало что-то другое. Я думаю, что мне нужен человек, который будет на этом же этапе. Стив отстраняется и поднимается с кровати медленно. По нему видно, как он этого не хочет и как ему это нужно. Держаться от Барнса подальше. Блять, ну он же предупреждал. — Что по этому поводу говорит твой психолог? Грёбаные американцы и их американские психологи. — Что мы подходим друг другу больше, чем я думаю. Они оба молчат, когда блондин натягивает носки, натягивает джинсы, натягивает футболку и свитер. Джеймс молчит, когда голубые глаза и малиновые губы приближаются к нему слишком близко. — Тебе тридцать четыре и ты — как ты там сказал? — гол как сокол. Строить отношения с человеком, который подходит тебе идеально и который влюблён в тебя как двадцатилетний мальчишка, ты не хочешь. — Роджерс громко хмыкает. — Поделись секретом бессмертия.***
Роджерс. Ходит мимо Джеймса — как павлин рисуется. По нему видно, как он доволен последними словами, которыми он попрощался с Барнсом две недели назад. Роджерс флиртует с медсестрой, ординатором, врачом из педиатрии, тем азиатом. Но Джеймс видит в его взгляде тоску. Он её чувствует каждой клеткой. Тоска Роджерса отзывается в его собственной тоске гранулами узнавания. Они больше не пересекаются у пациентов. Стив не подходит к нему, чтобы добавить что-нибудь про кого-нибудь. Их отношения теперь — номер палаты в пейджере. Толстой главной медсестре, самой первой сплетнице клиники, нравится эта ситуация, потому что её любимый сериал вышел на перерыв. Психолог на последнем сеансе сказал Джеймсу, чтобы он начал дружить с кем-нибудь из клиники. Так что он здоровается с тем азиатом за руку, когда видит его. В первый раз он говорит ему: "Прости, что так вышло, я не хотел этого. На самом деле, это всё — большое недоразумение". Во второй раз он бросает взгляд на его бейджик — Хуонг — и говорит: "Не хочешь вместе пообедать сегодня? Вне клиники. Тут недалеко есть кафешка". В третий раз он говорит Хуонгу: "Я не собираюсь заводить романы с коллегами, но мы можем быть друзьями".***
С Брайаном Джеймс знакомится на улице, когда тот случайно сбивает его своей тайотой. Брайан, высокий парень с чёрными кудрявыми волосами, в хипстерских очках и рубашке, выбегает из машины тут же, как только Джеймс приземляется на землю своей задницей. — Боже мой, — говорит Брайан взволнованным голосом. — Прошу прощения! Господи, мне так жаль! Боже-Боже-Боже, у Вас кружится голова? Можете пошевелить ногами? Джеймс проверяет себя сам на травмы, а затем поднимается и смотрит парню в глаза, опираясь на правую ногу, потому что левую неприятно тянуло болью. — Всё более-менее в порядке. Мне придётся сходить к врачу, но я не думаю, что со мной что-то, за что тебе стоило бы переживать. — Барнс улыбается парню, потому что тот выглядит более напуганным и нуждающимся в помоще, чем сам Джеймс. — Я отвезу вас, садитесь. — Это не обязательно. — Садитесь, говорю. Джеймса подкупают карие глаза Брайана, лёгкий британский акцент и то, что парень говорит уверенно. Они едут в клинику Джеймса. Пока Брайан крепкими руками ведёт машину, они знакомятся. — Джеймс Барнс. — Он протягивает руку. — Брайан Мосс, — отвечает парень и жмёт его руку, отвлекаясь от дороги лишь на долю секунды, чтобы взглянуть в глаза нового знакомого.***
Они неплохо провели время вместе. Сходили в кино на "Звонки", пообжимались в фотобудке, долго смотрели друг другу в глаза и неловко разговаривали перед первым поцелуем. Брайан подаётся вперед, немного наклоняясь до роста Джеймса, и Джеймс приближается тоже, перед встречей чужих губ чуть облизываясь. Это хороший первый поцелуй. Брайан целуется медленно, аккуратно. Джеймс знает, что он просто боится спугнуть его. Он аккуратно опускает ладонь на его плечо, поглаживая большим пальцем бицепс. Посасывает нижнюю губу. Барнс знает, как иногда может свести мышцы на операциях. Сейчас у него сводит главную мышцу, самую глубокую и важную. Тем не менее, он отвечает на все движения парня. Они целуются минуту, две, три. Медленно, тягуче. Затем Брайан опускает пальцы с руки Джеймса на его бок, затем — на бедро. Барнс не успевает заметить, как они оказываются в гостиной. Очухивается только на том моменте, когда глаза Брайана темнее, чем в момент их встречи, когда его тело поблёскивает в темноте огней города, попадающих через окно, когда он прижимает парня к стене и стягивает с него джинсы. Брайан более настойчивый, чем Джеймсу хотелось бы, но, возможно, это то, чего ему не хватало раньше. Ему нравится, как этот парень чуть давит на его плечи, чтобы он опустился и заглатывал глубоко, быстро, чтобы он смотрел снизу вверх и получал от этого удовольствия. Джеймс дарит это всё новому знакомому. Мосс трахает его на кухонном столе, и это настоящий драйв, настоящий горячий секс. Он двигается глубоко и задевает все эрогенные точки хирурга длинными пальцами. Джеймс не может стонать громче, но он стонет. Повышает голос ещё, когда Брайан несколько раз громко хлопает ладонью его по заднице. Соседи сверху громко стучат по трубам и кричат что-то о том, что у них, вообще-то, дети спят. Джеймсу так нравится всё это: как Брайан кончает на его лицо и волосы, как Брайан целует его, как Брайан тягает его за волосы, что он засыпает с улыбкой, отвернувшись лицом к стене. У него всё прекрасно, пока Брайан обнимает его сзади рукой. У него всё прекрасно. Он даже думать не думает о Роджерсе.***
На работе Джеймс не ходит, а летает. Настроение просто отличное, великолепное, за-ме-ча-тель-но-е. Он обедает с Хуонгом, здоровается с медсёстрами, даже специально заходит в палату к пациентке Стива, чтобы подмигнуть ему в дружеском жесте. Брайан пишет ему смски, присылает фото, звонит. Они не встречаются, но этот парень ближе к нему, чем когда-либо был Роджерс. По крайней мере, на расстоянии вытянутой руки, а не мили. Он позволяет ему делать шаги себе навстречу. Между концом смены и началом выходного у них со Стивом случается разговор. Роджерс хватает его у самой машины за локоть, останавливая. У него сбитое дыхание, потому что он бежал, и он говорит: — Можем мы сегодня встретиться? Пока Стив ничего не говорил, всё было прекрасно, в полном порядке.***
Доктор Спирс похорошел с прошлого их сеанса. Наверное, выспался, потому что не надо было анализировать состояние Джеймса. — Как твои дела со Стивеном? — Я пытаюсь найти в себе причину. — Какую? — Почему я так упорно отшиваю его. Месяц назад, до того, как я начал встречаться с Брайаном, Роджерс сказал, что я не хочу с ним быть, потому что я не хочу быть ни с кем. Типа того, что я люблю своё одиночество. — Но? — Но вот, я встречаюсь с Брайаном, и чувствую себя хорошо. Но я не чувствую к нему того, что чувствую к Роджерсу. Я запутался как маленькая глупая девчонка. — Вы уже обговаривали с Брайаном серьёзность ваших отношений?***
Джеймс лежит у Брайана на коленях, пока тот перебирает его волосы. Он так устал от работы. От того, что ему нужно со всеми дружить. Что главврач начал ебать мозги про общение с пациентами. Лицо Роджерса стабильно несколько раз в неделю. Он устал. И пальцы Брайана не помогали справиться с грузом. — Слушай, Брайан, — начинает Джеймс, привлекая внимание, — что вообще между нами? Мы никогда не говорили об этом. Брайану двадцать семь. Так что какая-то часть Джеймса думает, что, возможно, в его возрасте не нужно говорить словами, чтобы понимать такие вещи. Возможно, достаточно просто вот так лежать и наслаждаться. Однажды, внезапно, получить предложение руки и сердца. — Ну, ты безумно горячий для старикашки. — Свободной рукой Мосс сжимает бедро мужчины. — Я серьёзно. У меня кое-что происходит в жизни, и пока что я не готов к, знаешь, недопониманию? — Я пока не готов перейти к отношениям. Я думаю, что отношусь к этому, как к отличному времяпрепровождению. Я пока только привыкаю к тебе. Джеймс знает, что привыкнуть ещё не значит полюбить. А Роджерс любил. Возможно, он понял, к чему вёл доктор Спирс.***
Он промок до нитки, пока шёл до Роджерса. Он живёт не так уж и далеко от Брайана, а на улице — как на душе у Барнса. Так что он просто предпочитает слиться с природой, освежить голову. Но голова всё такая же туманная и полностью влюблённая. Роджерс открывает дверь после седьмого или пятнадцатого звонка. Он в растянутых спортивных штанах, футболке и потрёпанным видом. Стоит и зевает. Глаза грустные и всё ещё полные тоски, но теперь есть и другое — удивление. — Эм-м... Привет? — спрашивает Стив. Джеймс глотает своё "я люблю тебя". Джеймс глотает своё "подожди секундочку, я только что распутался". Джеймс глотает своё "я хочу быть с тобой" и целует Роджерса, обхватывая сильную шею плотным кольцом рук. Они целуются. Душа Джеймса оживает. Всё прямо-таки хорошо. — Будешь моим парнем? — спрашивает Барнс, отлипая от чужих губ на секунду. — Прикинул, сколько лет жизни тебе осталось? — Решил провести их с тобой. Роджерс улыбается ему доброй улыбкой, мягкой, влюблённой. Любимой.
