Переплавленная мечта

Рукия суетится, бегает, словно белка в колесе, и кружится вокруг Ичиго, боясь показаться плохой хозяйкой, когда тот все-таки навещает ее в поместье Кучики. Хотя «навещает» не совсем подходящее слово. Маленькая шинигами сама врывается в его домик и, ничего не слушая, утягивает к себе – к ним, в поместье Кучики – на вечернюю трапезу. Она волочет его за собой по грязным улочкам Инузури, Руконгая к богатейшим районам Общества душ. Ичиго, едва-едва смущенный тем, что он здесь не к месту – к аристократии, роскоши, величию, – плетется вслед нехотя, но упрямая Рукия и не думает менять своих намерений. Куросаки был знаком с Бьякуей Кучики, с его холодностью и сдержанностью, его благородством и здравым рассудком. Но он и понятия не имел, что в подчинении у него находился такой огромный штат прислуги. У ворот поместья их с Рукией встречают поклонами четверо мужчин, еще несколько служанок приветствуют во внутреннем дворике, еще парочка приглашают на трапезу и проводят в зал, совсем другие люди подают и уносят блюда. Он и подумать не мог, насколько богат и влиятелен род Кучики, ведь, глядя на Рукию – такую простую, неловкую, неопытную и несведущую во многих делах, – такие мысли никогда не приходили в голову. Ичиго со смущенной и натянутой улыбкой благодарит симпатичную девушку-служанку, ставящую перед ним блюда, бросает взгляд на Рукию, уже давно известившую его, что она голодна, словно волк. Маленькая шинигами коротко благодарит всех, отпускает жестом руки и с жадностью принимается за еду. – Бьякуи не будет, я полагаю? – интересуется Ичиго, ковыряясь палочками в еде. Он отвыкает от домашней еды – от еды, приготовленной Юзу, – настолько, что боится, вновь попробовав ее, разочароваться в прекрасных воспоминаниях о ней. Слишком непривычно после их больших семейных трапез ужинать одному или вдвоем на окраине богом забытого места, а затем приходить в огромный дом, наполненный людьми. – Нии-сама занят поручением Главнокомандующего, – бормочет Рукия с набитым ртом. – Его не будет где-то с неделю. – Поэтому мы сегодня ужинаем здесь? Это становится укоренившимся обычаем их обоих. Для Ичиго теперь привычно ждать замученную Рукию, плетущуюся с бараков отряда к нему, на окраины Руконгая, чтобы провести вместе часок и поужинать в компании. Рукия почти привыкает лгать любимому брату о том, что не навещает временного шинигами больше необходимого, что все вечера проводит в отряде за бумагами. – Нет. То есть, да, – запинается девушка. – То есть, не совсем. Я хочу сказать, что хотела бы показать тебе очень многие вещи, пока ты здесь. – Рукия, мы ведь говорили уже об этом… – Да, я помню. Просто… просто пока что ешь и не думай об этом, Ичиго. Ичиго не знает, что у Рукии на уме. И, если подумать, никогда не знал, не понимал ее желания оказаться в стороне от чужой помощи, быть самостоятельной и независимой до крайности. Но это было ее отличительной чертой, тем, что делало Кучики Рукию «Кучики Рукией», которую он знал, которой верил и дорожил. Но после окончания войны – хотя и не сразу – Рукия не на шутку беспокоила его. Ее молчаливость, скрытность, изначально списываемые на гложущее чувство вины из-за его положения «пленника», теперь казались притянутым за уши. Нет, не беда Ичиго заставляла ее быть похожей на живого мертвеца, не она делала Рукию подозрительной и дерганой. Куросаки изо всех своих теперешних сил пытался узнать, помочь, но в ответ каждый раз слышал, что все в порядке, что беспокоится не о чем. Но глаза Рукии, кричащие, молящие о помощи, не давали ему покоя. И Ичиго просто надеялся, что Рукия не доведет ситуацию до пика, не даст ей усугубиться настолько, что это может навредить маленькой шинигами. Куросаки и так потерял в этой войне слишком много, а потерять еще и Рукию после стольких испытаний – бед, пройденных, испытанных вместе, – означало бы самый фатальный и окончательный проигрыш непобедимого временного шинигами. – Бьякуя говорил со мной не так давно, – решается, наконец, заговорить Ичиго. – Обо мне, не так ли? – Рукию словно бы не удивляет это. – Откуда ты знаешь? – У девушек есть свои маленькие секреты, глупый, – хитро улыбается она, вся перемазанная соусом. – Но я могу хотя бы следить за тем, как ем, – парирует Ичиго и вытирает капельки с ее щеки и уголков губ. – Как дитя малое. Рукия вспыхивает от стыда и негодования одновременно – она испачкалась, а Ичиго еще и потешался над этим. Она сразу же обмакивает два пальца в соус и проводит ими по лицу Куросаки, который несмотря на все попытки все-таки оказывается перемазанным. Рукия смеется над ним, пытается заляпать еще больше, а Ичиго старается не отставать от нее в этой глупой игре. Здесь, в поместье Кучики, за столько времени Сейретей снова наполняется смехом Ичиго, который, казалось бы, умер в нем. Ичиго смеется и в который раз думает о том, что Рукии всегда с легкостью удавалось вернуть ему самообладание и улыбку на его лицо. Он оставляет это воспоминание глубоко в сердце, нарушая собственный запрет на хранение приятных эпизодов здесь, потому что улыбающаяся Рукия – не хмурая, не изнуренная, не испуганная чем-то – вновь напоминает ему о том, зачем он вообще ввязался когда-то в дела шинигами. Позже Рукия с достоинством миниатюрной перемазанной в еде госпожи сообщает слугам о том, что гость будет ночевать у нее и ему нужно постелить там футон. Еще тише она просит прощения за бардак и надеется, что до брата не дойдут слухи об этом вечере. Ичиго не может ее не подначивать этим, потому что Рукия даже в таком виде пытается быть похожей на аристократку, хотя на ужине и забылась. В сумерках она проводит ему краткую экскурсию по поместью, рассказывает о своих любимых местах и о вишне, которую посадили вместе Бьякуя и Хисана. Она делится сокровенным, личным – в этом Ичиго не сомневается, – потому что нежность и тоска, скользящие во взгляде Рукии, когда она смотрит на ту самую вишню, подделать невозможно. И уже в третий раз за вечер Ичиго понимает для себя еще одну простую истину: скучать по семье столь же сильно можно и через месяц, и через десять и через сто лет с той же силой. Все зависит только от того, насколько сильно ты их любишь. Когда совсем темнеет, Рукия окольными и краткими путями проводит его в свои покои, где уже давно оказываются зажжены свечи и постелены футоны. Ичиго без сил валится на свой футон и косится на Рукию, падающую на соседний от него. Она довольно мурлычет себе что-то под нос, поглаживая живот и жалуясь на то, что объелась. – После всего этого тебе даже в рот что-то попало? – усмехается Ичиго. – Я думал, что все оказалось на тебе. – Иди ты, – ворчит Рукия и шутливо ударяет его кулачком в плечо. Они молчат совсем недолго, и это кажется Ичиго почти неправильно странным: после войны они провели столько времени в молчании, что долгие разговоры кажутся принадлежащими кому-то чужому. А он ведь раньше – там, в Каракуре – так и делал: с упоением рассказывал о чудесах грунта, о жизни простых людей, пока Рукия с завороженными глазами и открытым ртом ловила каждое его слово. Они словно меняются ролями, будто бы оказываются втянутыми в еще одну авантюру этого безумного, не останавливающегося ни на секунду мира. – А ведь когда-то это я жила в твоем шкафу, – озвучивает Рукия их мысли. – И я пряталась там от всего непонятного, но интересного мира. – Это предложение жить в твоем шкафу? – усмехается Ичиго. – Не-е-е-т, я ни за что не променяю свою просторную хибару на место, где мне нужно будет согнуться в три погибели. – Ты знаешь, что я хотела сказать, – взвизгивает девушка и снова шутливо толкает его. Они снова погружаются в молчание – теплое, всеобъемлющее. Ичиго уже давно так не молчал, боялся, что забыл, каково это: молчать, когда всем доволен, а не из-за того, что разговоры причиняют бесконечную боль и вызывают тревогу. Он словно бы снова возвращается в Каракуру, но с другими декорациями, другими актерами. И кажется, будто вот-вот он заслышит стук футбольного мяча – Карин собирается на игру, – звон кухонной посуды – Юзу занята ужином – и звук отцовского голоса. Как же ему все-таки их не хватало. Ичиго готов был выть от тоски, но он слишком хорошо понимал, что, увидев их, он захочет сбежать обратно, в Каракуру, где он будет главной опасностью. – Ичиго, – наконец говорит Рукия серьезным, настораживающим голосом, сбивающим его с размышлений о семье, – я хотела поговорить с тобой кое о чем важном. Ичиго затаивает дыхание, боясь ее слов, моля всем богам в мире, чтобы она не произносила их, потому что знает, что она скажет. На днях Рукия – ответственная, самоотверженная и иногда даже безрассудная – всерьез загорелась идеей навестить Куротсучи Маюри, а его слов, переданных устами Рукии, он боялся как огня, хотя и не совсем понимал почему. Хватит с нее роли гонца с дурными вестями. Хватит этого бремени на ее хрупких тонких плечах. – Я была у Куротсучи-тайчо, – продолжает Рукия, глядя в потолок, избегая смотреть на него. – Но он мне ничего не сказал. Чтобы получить информацию, нужен приказ Главнокомандующего и пост капитана Готея-13. – Неужели после всего я остаюсь настолько важным секретом? – пытается пошутить Ичиго, чтобы вернуться в ту атмосферу беззаботности и легкости, установившуюся между ними на ужине. Но Рукия, наконец решившись взглянуть на него, поворачивается к Ичиго и продолжает: – Несколько дней назад Главнокомандующий Кераку показал мне бумагу о назначении капитана Тринадцатого отряда. – Это… – Я думала отказаться, – уже почти шепчет Рукия, боясь своей смелости. – Слишком большая ответственность, слишком опасная ситуация, боюсь не справиться с этим сейчас. Но теперь я знаю, что не сделаю этого. – Рукия осторожно накрывает холодной ладошкой руку Ичиго. – Я во что бы то ни стало верну тебя домой, Ичиго. Я сделаю это. Ради тебя, ради всего, что ты сделал для меня и Сейретея. – Рукия, ты не должна… – Нет, Ичиго, я все решила, – упрямо говорит она. – Я… Она хочет сказать что-то еще – слова так и рвутся из ее груди, прорывая непреодолимый заслон, заставляющий ее все время молчать. И Ичиго прекрасно понимает, что именно этого момента он ждал все это время, что вот теперь она откроется ему, скажет, что ее тревожит, кроме назначения. Но в этот момент на улице, где остался Сейрейтей и все проблемы, слышится голос прислуги и лейтенанта Шестого отряда, пришедшего – как было сказано служанке – «встретиться с Кучики-фукутайчо». – Нии-сама не знает, что ты будешь здесь, – в ужасе шепчет Рукия, – а Ренджи не станет ему лгать. Куросаки без продолжения понимает ее и в туже секунду подскакивает с места, хватая футон. Он бросается к шкафу, но туда влезает только футон, и Рукия впихивает его за ширму. Почти в тот же момент появляется Ренджи и сетующая на его визит в столь поздний час служанка. По ее глазам Рукия понимает, что она ищет взглядом Ичиго и боится того, как бы Абараи-фукутайчо его здесь не нашел в отсутствии господина Кучики. – Что тебя привело в столь поздний час, Ренджи? – слышит Ичиго по-настоящему заспанный голос Рукии. – Я хотел поговорить, – после некоторой паузы отвечает Ренджи, а затем слышится хлопок седзи, оповещающий о том, что служанка уходит. Шаги у Ренджи тяжелые, но нерешительные – Ичиго даже дивится тому, что этот упрямец может быть таким колеблющимся. – Не сейчас, Ренджи, – сонно говорит Рукия. – Давай поговорим завтра. – Но я уже здесь, – не унимается Абараи. – И это не займет много времени. Ичиго кажется, что Кучики не по себе – об этом говорит ее долгое молчание, тяжелое такое, невыносимое. Она долго обдумывает его слова, пытается вразумить Ренджи, попросить все-таки поговорить завтра, но он все же переходит к сути дела: – За последние несколько лет мы сильно сблизились… –Ичиго слышит, как Ренджи делает еще несколько шагов по направлению к Рукии. – После всего этого времени невыносимого молчания, скрытых обид и… – Ренджи… – молит Рукия, знающая о том, что Ичиго после будет чувствовать себя неловко. – Я хочу сказать… – Нет, Ренджи, тебе стоит прийти завтра и поговорить об этом. – Раздаются несколько коротких шажков от Ичиго. Ичиго слегка выглядывает и видит Рукию, стоящую у самых седзи, ожидающую, что Ренджи послушает ее. Но Ренджи, стоящий теперь к Ичиго спиной, вновь в несколько тяжелых больших шагов преодолевает это расстояние, притягивает к себе маленькую шинигами за плечи и целует. У Куросаки из-под ног, кажется, уходит земля, потому что он никогда бы не подумал, что именно это имел в виду Ренджи, когда перед битвой с Яхве благодарил его за то, что помог им с Рукией сблизиться. Он чувствует себя неловко, не знает, куда деть эти стыд и смущение, последовавшие за тем, что он стал свидетелем этой ситуации. Ичиго снова прячется за ширму, прикрывая лицо ладонью, пытаясь унять панику и непонимание. Ренджи и Рукия знакомы с самого детства и, наверное, было бы удивительно, если бы у них не вспыхнули друг к другу чувства. Ичиго не знает, что происходит потом, потому в следующий момент слышит только тихий голос Рукии: – Сейчас… нет времени. Время! Та величина, которой у Ичиго – в сравнении с другими шинигами –практически не было. Его жизнь была коротка, и в мире Рукии равнялась всего нескольким мгновениям. Не то что бы он никогда не задумывался о том, какой будет жизнь Рукии без него, запомнит ли она его или будет ли он всего лишь маленьким островком в бурю, о которой она благополучно забудет при следующем шторме. Просто думать и ощущать было не одним и тем же. – А когда? – говорит Ренджи тихо-тихо. – Давай поговорим об этом после, – устало бормочет Рукия и все-таки выпроваживает его из команты. Ичиго выходит из-за ширмы сам не свой. Он не знает, что ему говорить и стоит ли вообще это делать. Рукия, открывавшая ему пару минут назад свою душу, рассказывающая ему о назначении капитаном, теперь казалась чужой. Она становилась еще одной незнакомой ему шинигами, с которыми он никогда не говорил и даже не знал, как их зовут. Еще один огромный шаг назад в сравнении с решительным прыжком Ренджи. Рукия, стоящая к нему спиной, сутулится, прижимает руки к груди, обнимает себя за плечи и не находит сил, чтобы обернуться. Ичиго, находящийся за ее спиной, не знает от волнения и неловкости, куда деть руки, не находит в себе сил, чтобы окликнуть ее, заставить обернуться.