Переплавленная мечта

– Ох, прямо-таки глаза разбегаются от разнообразия! – восклицает восхищенная Орихиме, а Урю даже не знает, что на это ответить. Он совсем не представляет, что может стать по-настоящему хорошим подарком, но просить помощи открыто почему-то не хочется. Это станет в какой-то степени признанием собственной несостоятельности, отсутствия фантазии или чего-нибудь еще. Нет, он не готов предстать перед друзьями еще и невеждой после предательства, оставившего ощутимый осадок в душе у каждого. – Ты права, Орихиме, – задумчиво тянет Татсуки, разглядывающая витрины магазинов. – Я даже не знаю, что будет лучше выбрать. Ясутора, что бы ты выбрал? – Подарок должен быть полезным, – коротко отвечает Чад, присоединяясь к девушкам. – Я тоже так думаю, – усмехается Татсуки, похлопывая его по широкому плечу, стискивая на нем свои пальцы. – А вы, ребята? Кон-Куросаки, ходящий за ними бледнее призрака, не присоединяется к беседе, лишь пожимает плечами, отмахивается и выуживает в качестве подарка на одной из витрин белого медведя. Пытается лыбиться во все зубы, провести аналогию со своим «настоящим телом», пошутить про то, что теперь сможет быть и у другой девушки дома, но похабная шутка застревает в горле. А Урю не знает, что ответить на этот вопрос подруги. Молчание его неприятно затягивается, повисает в воздухе, давит на самого квинси, который лихорадочно в голове перебирает возможные варианты. Он ведь совершенно был не готов к такому вопросу, думал, что удастся его избежать. – А что бы сделало тебя счастливым? – спрашивает Орихиме, пытаясь помочь, вытянуть из бездны незнания, в которую падает Урю. Такое чужое слово «счастливый» неприятно, непривычно царапает слух, кусает, колет, жжет – причиняет боль. Урю нервно заламывает пальцы, путаясь, теряясь в мыслях и воспоминаниях, где он мог быть когда-то счастлив. На языке крутится, вертится старая мечта, терзающая болью утраты даже спустя столько лет, но квинси не может ее произнести – боится показаться сентиментальным. – Мертвые, – единственный расплывчатый ответ, который дает Урю с тревожной, нервной улыбкой и сразу же отводит взгляд в сторону. – Вот как, – бормочет погрустневшая Орихиме, насильно поджимающая губы ради подобия улыбки. Урю поднимает на нее глаза – пристыжено, виновато, ведь он напомнил ей о брате! – и силится вымолвить слова извинения, но девушка смотрит в другую сторону и он не находит сил, чтобы попытаться поймать ее взгляд. Несчастные слова извинения остаются приглушенными, затихшими. – Ладно, что киснуть? – громко возвещает Татсуки. – Нужно идти покупать подарки, а то через несколько часов нам уже нужно быть у Огавы. – А я говорил, что не нужно затягивать до последнего, – бормочет Чад и в ответ получает улыбку от девушки в стиле «так получилось». К Орихиме вроде бы возвращается веселость, и голос совести Урю, терзающий его за невольное напоминание о Соре, немного успокаивается. Но квинси так и не решается подойти к ней, пока они бродят по торговому центру, прикидывая, что же можно было подарить. – Я думаю, что нужно подарить что-то из одежды, – произносит Арисава, прохаживаясь между рядами и вешалками с одеждой. – В смысле… Огава такая милая, поэтому ей наверняка подойдет какое-нибудь мимишное розовое платье. – Я уже дарю ей футболку с принтом местной футбольной команды, за которую болеет Огава-сан, – отвечает Ясутора, прохаживаясь с другой стороны от Татсуки. – Что? Когда ты успел, Садо-кун? – восклицает Орихиме, то ли обиженная, то ли восхищенная. – Ты так хорошо знаешь Огаву? – прищуриваясь, спрашивает в один голос с Иноуе Татсуки. Ясутора оставляет оба вопроса без ответа и просто пожимает плечами. Урю, тянущийся следом за ним и скрываемый за его широкой спиной, останавливает взгляд на легком платье желтого цвета, подпоясанного тонкой золотистой лентой. Он не удерживает и касается атласа – мягкого, приятного на ощупь и воздушного, – и почти в тот же миг получает замечание от Орихиме: – Огаве-сан вряд ли пойдет такой цвет. Жаль, что только такое осталось. «А Вам бы, Иноуе-сан, оно пошло, – думается Урю и он нехотя выпускает ткань. – Но я бы все равно его перешил для Вас». Почти в этот же момент у Кона-Куросаки звонит телефон и вскоре он возвещает друзей Ичиго о том, что в клинику Куросаки наведался Урахара, который хотел осмотреть Кона. Он почти искренне извиняется – как будто не хотел сбежать из этого людного места навстречу собственной жалости – и оставляет их. – Кидалово, – тянет Арисава ему вслед, пытаясь притворяться, что верит в их иллюзорную дружбу, навязанную обстоятельствами. Но ни у кого не получается играть эту роль хорошо, никто в их компании не может общаться с ним как с Ичиго и не только потому, что Кон не он. Просто потому, что сложно верить в замену, когда настоящий Ичиго где-то там страдает от того, что у него отняли эту жизнь. Это он мог сейчас выбирать с ними подарок, он мог собираться на день рождения Огавы и он мог жаловаться на скорые выпускные экзамены. Урю откровенно скучает, бродя между длинными рядами и посматривая на манекены. В одежде, созданной для массового потребителя, он не находил души творца, но почему-то чувствовал, что ему необходимо хоть что-то добавить ей, чтобы она приобрела свою изюминку. Все платья, брюки, рубашки, ремни, шляпы ему кажутся однообразными. Тусклая одежда, пошитая для таких же тусклых людей, думает он и смотрит на Орихиме, ярко выделяющуюся на фоне остальных своими рыжими волосами и солнечным настроем. – Ох, я знаю-знаю! – резко восклицает Татсуки посреди бутика и хватает Чада за локоть, тряся его. – Что такое, Татсуки-чан? – удивляется Орихиме. – Я знаю, что я подарю! – отвечает Арисава, сияя белозубой улыбкой. – Такую штуку, где красками по цифрам нужно рисовать и получается охрененная картина! – Картины по номерам? – подсказывает Чад. – Да-да, это штука, – кивает девушка. – Ты, может, и знаешь, где их тут купить? Легкий кивок Ясуторы заставляет Татсуки расцвести от счастья, и она утягивает одноклассника за собой, оставляя Орихиме и Урю выбирать вместе. – Честно говоря, я не в восторге от идеи покупать одежду, – говорит Орихиме, останавливаясь рядом с Урю. – Она здесь такая… не знаю… – Однообразная? – подсказывает Урю. – Точно! – улыбается девушка и смотрит за большое окно. – Ох, жди дождя сегодня. А ведь я снова не взяла зонта. – Я всегда во всеоружии, – произносит Урю, – но сегодня почему-то не подумал взять его. – Вот же оно, Урю-кун, – говорит Орихиме. – Зонт! Можно подарить зонт! Только тебе не кажется это слишком интимным? – Почему? – Ну как же, – удивляется девушка, как будто сейчас будет говорить о вещах самих собой разумеющихся. – Когда идет дождь, ничего не остается, кроме мира за зонтом и под ним. И ты идешь, рассматривая картинки на нем, чтобы не погружаться в серость окончательно, думаешь сам себе что-то. Понимаешь о чем я? – Только ты, зонт и стена дождя? – Суть ты уловил, – улыбается Орихиме, и Урю идет следом за упорхнувшей девушкой. Поглядывая на часы, квинси кажется, что он наверняка погорячился, когда решил утром не завтракать, потому что сейчас чувствует, как живот неприятно сводит от голода. Он-то рассчитывал быстро все купить, заскочить домой, переодеться поприличнее – эта его рубашка и джинсы совсем не подходила для таких случаев, – перекусить и отправиться к Огаве. Однако время поджимало и показывало, что из торгового центра придется сразу направиться на день рождения. Часы, несмотря на все трения, были отцовским подарком на пятнадцатилетие. Урю и сам не знал, почему все еще носит их, почему не избавился от них и не купил себе другие. Просто они были такими привычными, такими «вросшими в его жизнь», что менять ничего не хотелось. Да и какие бы ни были у него отношения с отцом, Урю все-таки понимал: в целом мире у него остался только Рюукен. «Может, стоит подарить Огаве-сан часы?» – думает Урю, потирая, поглаживая циферблат и не сводя глаз с подруги. Глядя на такую счастливую Орихиме, вертящуюся с зонтиками, улыбающуюся, откидывающую свои рыжие-рыжие волосы через плечо, Урю кажется, что ничего в этом мире для него не важно – только бы и дальше смотреть на то, как она улыбается. И на второй план отходят и невыбранные подарки, и проблемы с отцом, и поступление в университет, и выбор специальности, и даже будущее в целом. Он садится на кушетку в магазине зонтов – Орихиме выбирает долго и основательно, – когда девушка углубляется в стеллажи, а рядом с Урю вырисовывается милующуюся парочка, на которую квинси не обращал внимания ровно до тех пор, пока юноша не произносит: – Но, Каору, я хочу, чтобы ты улыбалась, когда шла под этим зонтиком. – Нишики, ты такой милый! Девушка сразу же поднимается на цыпочки и целует-клюет парня в губы, после чего улыбается счастливо-счастливо – но все равно не идет вровень с улыбающейся Орихиме – и парочка идет на кассу. Сердце у Урю неприятно и тревожно екает – нет, он не может быть влюблен в Орихиме, – он поднимается и идет вслед за потерявшейся в зонтах подругой. Он хочет видеть ее улыбку не потому, что влюблен. Он хочет видеть ее, потому что… Да какая кому разница почему? Урю не влюблен – уж это он знает.

***

Огава Мичиру встречает их с порога с широченной улыбкой на губах, принимает подарки смущенно и краснея. Девушка как дитя малое радуется подарку Чада – «Ясутора-сан, это очень прекрасный подарок!» – и искренне восхищается подарками Татсуки и Орихиме. Огава обнимает каждого по очереди, приглашает есть и пить, да и вообще быть как дома. Кон-Куросаки, как оказывается, приходит сюда одним из первых, но сидит в самом углу гостиной тихо что мышь, а его белый медведь гордо восседает среди книг и наборов для вышивания на туалетном столике. Когда до Урю доходит очередь показывать подарок, он отмечает в поведении девушки то же волнение, что и тогда, в классе. Мичиру все так же смущенно улыбается, нервно заправляет за ухо прядь волос и натягивает рукава джемпера до самых костяшек пальцев. Девушка сначала учтиво просит куртку Урю, чтобы повесить, оттягивает момент дарения как можно дольше, но когда квинси все-таки протягивает ей маленькую коробочку, то смотрит только в глаза Урю. – С… Спасибо, Исида-кун, – бормочет она, не отрывая взгляда и не открывая коробочку. – Это очень хороший пода… – Но ты ведь даже не открыла, – замечает Урю, а Мичиру краснеет оттого, что сглупила, бледнеет и аккуратно развязывает белоснежную ленточку. Часы для нее Урю выбирал сравнительно недолго. Огава Мичиру была невысокой, славной и милой, ей были присущи робость и неловкость, и Урю точно знал, что часы ей подойдут утонченные, неброские и изящные. Ему кажется, что он угадал с подарком, когда часы оказываются на тонком девичьем запястье, глаза Мичиру начинают светиться, а губы – сами собой – изгибаются в счастливой улыбке, которую она пытается спрятать. – Почему Вы пытаетесь не улыбаться, Огава-сан? – спрашивает он. – Я… Я… Я просто так счастлива, – лопочет она, а дальше Урю не слушает, потому что слово «счастлива» опять непривычно царапает слух. Но он все-таки рад, что такая мелочь смогла сделать кого-то счастливым. Счастье в простом – так говорил его дедушка, а потом добавлял, что самое лучшее счастье – это находить его в простом. Для Урю его слова остаются такими даже сейчас, но, повзрослев, он уясняет для себя другую легкую истину: такое счастье доступно простым людям, а он – с его проблемами, переживаниями и болью – ищет его с холодной трезвостью рассудка, а не мечтательным сердцем. Огава переминается с ноги на ногу и, чтобы обнять его, встает на носочки. Урю даже вздрагивает, когда ее тоненькие ручки оплетают его шею, телом она льнет к нему, словно молодое деревце, и благодарно снова шепчет на ухо: «Спасибо, Исида-кун». Но он не успевает обнять ее в ответ, потому что она, испуганная резким дверным звонком, дергается от него, словно сделала что-то из ряда вон выходящее, и спешит открыть дверь новым гостям. Он все еще ощущает тепло ее худенького тела, когда проходит в гостиную, и думает о том, что за столько лет общения с жизнерадостными и теплыми людьми так и не привык к объятиям. Без алкоголя тоже оказывается никак. И как не верещат подружки Огавы, как ни пытается сетовать робкая Мичиру, Кейго все-таки притаскивает неопределенное количество бутылок, которые – заканчивающиеся в срок – чудесным образом снова появляются из его рюкзака. Урю не пьет, потому что не умеет. Квинси просто наблюдает за тем, как Кейго бессовестно спаивает Татсуки через какую-то игру в «Я никогда не…» и за приунывшим Коном-Куросаки, пока тот снова не растворяется без следа. Все веселятся, кричат, шумят, а бедная Мичиру только и бегает, суетится, чтобы всего доставало на столе, пока Урю ее не одергивает. – Это Ваш праздник, Огава-сан, – произносит он. – Присядьте. Если что-то будет нужно, я помогу. Она – смущенная, красная, неловкая – усаживается рядом с ним и сидит словно на иголках с такой ровной спиной, что Урю хочется попросить ее расслабиться. В конце концов, он считает это неправильным: на своем дне рождения она не центр внимания, а прислуга. Единственное, чем ее чествуют, так это поднятием очередного тоста. Игра в «Я никогда не…» надоедает компании быстро и все переключаются на тех, кто до тех пор пока не пил, и призывают играть во что-нибудь другое. Урю не принимает в общей попойке никакого участия до тех пор, пока подвыпивший Кейго не ставит перед Иноуе большой стакан, наполненный до краев, и велит выпить. Девушка смотрит на Татсуки, ища поддержки, но в блестящих глазах Арисавы находит только призыв «давай-давай, пей». В этот момент Урю поднимается и – под улюлюканье, вскрики и возгласы – выпивает за Орихиме. Он ставит пустой стакан перед Кейго, улыбающимся озорно и лопочущим: «Ого, молодец! Мужик!». Но Урю неприятно мутит – наверное, оттого, что он почти ничего не ел сегодня, а пил он что-то крепкое. Голова становится отчего-то тяжелой, но живот и горло наливается приятным греющим теплом. А затем он почему-то пьет еще и еще вместо Орихиме, но уже что-то менее крепкое. Орихиме, вся красная и смущенная его поступком, тянет его за рукав рубашки и бормочет слова благодарности. Урю едва заметно улыбается, чувствует непреодолимое желание потрепать ее по рыжим волосам, но знает, что это прикосновение может выйти за рамки их дружбы. Он даже почти собирается уйти, чтобы задушить в себе это чувство внезапно вспыхнувшей нежности, когда Кейго вскрикивает: – Целуйтесь! Бутылка показала на вас, ребятки! Урю бросает взгляд сначала на Кейго, потом на стол, где лежала одна единственная пустая бутылка, а затем бормочет: – Ну что за бред? Зачем ты превращаешь это в балаган? – Это давно уже балаган, – хихикает Татсуки. Вопреки своему холодному и здравому замечанию, у Урю перехватывает дыхание от этой идеи. Мысли отчаянно путаются, он борется с этим чертовым соблазном поддаться уговорам пьяной толпы одноклассников и поцеловать девушку, в которую он не влюблен. Девушку, влюбленную в Ичиго Куросаки. Квинси отрезвляет себя мыслью об Ичиго, о том, что Орихиме никогда не станет встречаться с Урю, что она не для него. И даже забывает, что основной должна быть причина его не влюбленности в нее. Желание коснуться ее затапливает его, словно маленькую лодчонку в шторм, гонит из головы мысли, мешающие доселе понять кое-что. И как это бывает: после долгого шторма небо становится чистым-чистым. И Урю почти готов признать, что… – Ладно, я сделаю это, – бросает Татсуки. – Ясутора! Ясутора, где ты? – Тебе уже хватит, Арисава-сан, – произносит появившийся за ее спиной Садо. А Татсуки, привставая на диване, кладет руки на плечи Садо и – к всеобщему удивлению – целует его. Ничуть не меньше удивленный этим Чад, опешивает и не сразу отстраняет девушку от себя. Но Арисава напирает и льнет к нему в каком-то лихорадочном, непонятном и несвойственном для нее состоянии нежности, что Чад взглядом пытается попросить Урю или Орихиме о помощи. Но охающая и смущенная Орихиме растеряна, а Урю в этот момент на кухню насильно утягивают подружки Огавы и, чем кончается этот эпизод, он не знает. На кухне Мичиру моет посуду, когда его вталкивают туда и запрещают уходить. Огава, бросив мытье тарелок, с мыльной пеной на руках робко и смущенно просит его остаться, чтобы поговорить. Она просит его остаться, а Урю только и думает о том, что нужно поскорее забрать оттуда Орихиме, ведь неизвестно, что случится дальше. К горлу подступает ком, и квинси снова чувствует себя нехорошо. – И… Исида-кун, я хотела сказать… я даже не знаю, как… – Она теребит волосы, не знает, куда деть руки, совсем забывает о пене. – Вы… Вы… Вы мне нравитесь! – выпаливает Мичиру, смущенная, смотрящая в пол. – Но не отказывайте мне сразу, пожалуйста! Она вскидывает голову и смотрит на него глазами чистыми и прекрасными, но застилающими маленькими слезами – не от горя или тоски, а от страха и собственной смелости. Девушка делает шаг к нему и продолжает: – Я знаю… что я… что Вы... то есть, я думаю, что Вам нравится уже кое-кто… Она делает глубокие вдохи, пытаясь говорить, бормоча что-то про то, что не настаивает, не напирает, что ни на что не надеется, что… И снова Урю не может дослушать ее, потому что бросается к туалету – благо, Мичиру показывала, где и что находится – опорожнить желудок. Подкатывающую волну рвоты он еле успевает сдержать, подбегая к унитазу. Становится невероятно стыдно за это, потому что в такой ответственный и щекотливый момент дают знать о себе последствия неумения пить. Урю кажется, что Мичиру – с ее нежной душой – может воспринять это на свой счет, но дверь за ним хлопает и в маленькую комнатку заходит Огава. – Вы должны очистить желудок, а потом выпьете таблетку, и станет лучше, – говорит она, присаживаясь рядом. Новая волна рвоты не дает Урю на это ничего ответить, а Мичиру с легкой и несмелой улыбкой продолжает: – Не так я представляла свое первое признание в любви. – Простите за это, Огава-сан, – выдавливает из себя Урю, а девушка только осторожно поглаживает его по спине. – Тшш, не говорите ничего, Исида-сан, – бормочет она. – Я… насчет признания… Вы… Вам ведь… Это Иноуе-сан, да? – Что, Иноуе-сан? – Вам... она ведь Вам нравится? И взгляд Урю – долгий, осознающий, понимающий и принимающий – говорит Мичиру о многом. В нем она видит столько, что слова покажутся лишними, ненужными, терзающими и натягивающими нить напряжения еще сильнее. Она спрашивает прямо, открыто, потому что видит, потому что догадывается, потому что только Урю здесь был слепцом, под стать Ичиго Куросаки, не замечающим того, что влюблены в него и что он влюблен. Он так просто готов признать то, что тяготеет к Орихиме, когда истина так легко – и тяжело для Огавы – слетает с девичьих губ, но искренне сожалеет о том, что не может ответить Мичиру взаимностью. Мичиру улыбается горько, печально, но даже эта улыбка не делает ее менее красивой. И он подмечает, что она готова наступить на свои чувства, не навязываться, отойти назад, чтобы дать возможность Исиде попытать счастья с Иноуе. Вот только Огава не знает, что квинси никогда не решится. А Урю с тоской думает: почему не она запала ему в сердце, ведь она робкая, невинная, прекрасная и добрая? (Почему не та, что искренне любит его?) Она гладит его по спине какое-то время, и Урю навсегда запоминает эти теплые маленькие ладошки, а затем снова говорит: – Я думаю… мне кажется, что Вы очень хороший человек, Исида-сан. И что Иноуе-сан обязательно это заметит. Я это точно знаю. Почти в тот же момент дверь открывается, и Мичиру ускользает с печальными и задумчивыми глазами. – Как хорошо, что Вы нашли таблетки, Иноуе-сан, в этом ворохе, – лопочет Мичиру. – Позаботьтесь о нем, пожалуйста, а я… я попытаюсь что-нибудь сделать с тем, что… что вышло из-под контроля в гостиной. Иноуе рядом присаживается грустная и сочувствующая. Руки ее – такие же теплые, как у Мичиру – прожигают кожу Урю даже через ткань рубашки, и квинси почти рад своему незавидному положению. Ему до безумия стыдно за все это – перед Орихиме, перед Мичиру, – но сделать что-либо с собой он не может. Однако когда уходит Мичиру, Урю чувствует, что отталкивает единственного человека, способного любить его, холодного, резкого и потерянного. Но чувствуя ласковые прикосновения Орихиме и слыша ее приятный голос – «Тебе не следовало пить вместо меня, Урю-кун. Я теперь чувствую себя виноватой», – Урю знает, что принял бы на себя бремя вечного одиночества ради одной ее улыбки. И он действительно влюблен в нее, черт возьми, действительно бесповоротно влюблен.