Ты мне нужен

*** Курильщик в последнее время рисует руки — угловатые, худые, но сильные, покрытые рваной сетью ран и укусов. Он все рисует и рисует — одни только руки, без тела или лица. Руки, перевитые цепями или шипастыми стеблями роз. Они красивые. Можно сказать, Курильщик влюблен в эти руки. Руки, держащие в сомкнутых лодочкой ладонях яблоко. Руки, лежащие поверх осенних листьев. Или цветов — в основном, лилий, Курильщику нравятся белые лилии. Пальцы переплетены в молитвенном жесте, ногти обломаны, по запястьям струится кровь. Мертвые руки лежат на бутонах роз, словно пожухлые осенние листья. Живые руки на его рисунках обнимают цветы, творят новые цепи, тянутся куда-то вдаль. И Курильщик, до рези в глазах и невольных слез вглядываясь в законченную очередную картину, отчаянно мечтал коснуться этих рук в действительности. Переплести пальцы, прижаться щекой, поцеловать соленые раны. Какие смелые и абсолютно нереальные мечты… Неисполнимые и оттого жгучие. Он смотрит на шуршащего веником по полу Македонского. Горло саднило — вчера слишком долго гулял на улице. И без шарфа. Зима все-таки, нельзя так, укоризненно качал головой Сфинкс. Табаки предложил свои настойки, но Курильщик вежливо отказался. Черный предложил было отвезти его в Могильник, но Лорд так глянул на него, что тот заткнулся. Слепой промолчал, но рядом с Курильщиком, словно по волшебству, всегда оказывались правильные микстуры и таблетки (Шакал дулся, что его зелья не принимали, но художнику было слишком плохо, чтобы переживать). И он никогда не оставался один — температура была, хоть и невысокая. Чаще всего с ним оставался Македонский. Блаженство для Курильщика, который развлекал себя рисованием. Можно было бросать быстрые взгляды из-под челки на него — особенности на его руки. И зарисовывать их торопливыми штрихами, позволяя фантазии развернуться на полную катушку. Только руки — без лица, спокойного, с редкими веснушками и cиними глазами. Честно говоря, Курильщик, хоть и обладал идеально натренированной памятью на лица, но черты лица Македонского будто расплывались, скрывались за золотистым туманом. Все внимание приковывали к себе увиденные только раз глаза — насыщенного сапфирового цвета, иррационально теплые, несмотря на холодный оттенок. Словно море, пронизанное солнечными лучами. «Красиво», — вяло думает Курильщик, чуть ежась и быстро штрихуя тени. Сегодня руки Македонского держат в горсти птицу. Птенца с обрезанными крыльями. Бесполезного, глупого и беспомощного. «Это я. Несмышленный и неходячий. А руки — сильные и теплые», — грустная улыбка. Горло сжимает. — Македонский, — тихо зовет. — Посиди со мной. Бывший ангел удивленно вскидывает брови, но послушно садится рядом. Пряча поглубже в рукава ладони, Македонский смотрит из-под растрепанных волос на Курильщика. Тот чувствует взгляд — такой же теплый, светлый, добрый и немного печальный. — Почему ты грустишь, Македонский? Молчаливое качание головой. — Но ты же грустишь, — настаивает художник. Македонский пожимает плечами. — Ты тоже. Почему? — Я первый спросил, — вяло возразил Курильщик. Безмолвная улыбка. — Грустно… потому что я влюбился, — внезапно признался Курильщик, чувствуя, как мучительно краснеют щеки и уши. — Взаимно? — Кажется, нет. Даже не могу признаться, только наблюдаю и рисую… Рисую его руки. Они самые красивые на свете, — улыбнулся Курильщик, срываясь на лихорадочный шепот и закрывая глаза, чтобы не видеть участливого Македонского. — Хрупкие, сильные, теплые, с длинными чуткими пальцами, они очень умелые и могут сделать все на свете, — возбужденный смешок. — Курильщик, у тебя жар, — мягко произносит Македонский, касаясь тыльной стороной ладони его лба. — А еще они изранены, — открывает глаза художник. — Он прячет их в рукава своего свитера, чтобы никто не увидел ран. Он всегда такой тихий и незаметный, но всегда готов прийти на помощь, как ангел-хранитель. Македонский вздрагивает. — Я никак не могу нарисовать его лица, хотя у меня две трети альбома — его руки. У него волшебные глаза, я видел их всего однажды, но хотел бы тонуть в них вечность. Он весь — огонь, жар, солнечное тепло. Курильщик замолчал, снова закрывая глаза. Так странно. Так пусто. Он выговорился и он уверен, что Македонский все понял. Но нет ни стыда, ни страха. Только пустота, оглушающая, иссушающая. Может, это из-за температуры. Но тогда очень хорошо, что Курильщик смог благодаря ей признаться — иначе невысказанные чувства разрушили бы его душу. — Курильщик, ты… — Македонский запнулся. Теплые пальцы коснулись каштановых прядей. — У того, кого я… о ком хочу заботиться больше всего — голубые глаза. Будто небо. И солнечная улыбка. Он творит на бумаге целые миры, и я очень хочу на них посмотреть. Он кажется таким беззащитным и одиноким, что я не могу перестать о нем думать и хочу быть рядом. Он кажется чужим в Доме, но если бы он перестал бояться его, то стал бы самой прекрасной и диковинной птицей здесь. И я хочу помочь ему взлететь. Хочу быть рядом, хоть бы и тенью. У него часто очень грустное лицо — и тогда глаза похожи на зимнее холодное небо. А когда он улыбается — на летнее небо. Я ни у кого в Доме не видел такой улыбки. Солнечной. Курильщику стало очень жарко от слов Македонского. Он сжал пальцами покрывало, сдавленно выдыхая и жмурясь. Стало страшно, что когда он откроет глаза — все окажется сном, и Македонский растает, как утренний туман. — А еще он здорово напугал меня своим признанием, — смешок. — Я бы и думать не смел, что он влюбится… в меня. — А разве в тебя нельзя влюбиться, Македонский? — Я боялся этого. И очень хотел. «Кем мне стать для того, кто меня полюбит? Какую маску этот человек разглядит, какой облик будет ему по душе? Ангел, безропотный раб? Сперва это было важно — когда я только начал задумываться о любви. Абстрактно, в перспективе. Но вопрос стал актуальнее, когда я сам влюбился. Робкий, зажатый, запуганный, но полный любопытства. Дай только волю — задаст сотни вопросов, на которые нельзя дать однозначного ответа. Новичок, художник, Фазан, нездешний, чужой… Неуклюжий и слабый — он на самом деле нуждался в помощи, сильнее, чем все в Четвертой вместе взятые. Так я подумал. Мельком увиденные рисунки Курильщика мне понравились. В них была душа, отпечаток его личности, на которую уже бросил тень Дом. Он все еще был чужд ему, но постепенно пропитывался его атмосферой. Я делился с ним, как и со всеми, осколками, остатками, огрызками чудес, отгоняя кошмары и забирая страх. Да, страх перед Домом и его жителями был в нем сильнее всего, и я хотел как-то уменьшить этот страх. Но это тянуло уже на полноценное чудо, а мне же нельзя… Потом постепенно пришло острое желание заботиться — но только о нем, о Курильщике. Я старался быть рядом с ним все той же незаметной тенью. И ужасно боялся, что будет, как с Волком. Да, Курильщик походил на него меньше всего, но если копнуть поглубже… Ведь если вдуматься, никто не знает, какие демоны притаились в его душе. В какой момент пришло понимание, что я влюблен в него? Понятия не имею. Просто я понял, что не могу без него. Что мне жизненно необходимо видеть его улыбку. Я с ужасом понял, что захоти он присвоить меня себе, как Волк, я с радостью подчинюсь. Я сделаю для него все, что угодно. Такова моя любовь». — Курильщик, — мягкий голос, в котором чувствуется улыбка. — Курильщик, не бойся. Чуть шершавая ладонь ложится на щеку, гладит. Передвигается чуть выше, зарываясь кончиками в волосы. Курильщик ловит руку своею рукой, прижимает к щеке, ластясь. От безграничного, чуть недоверчивого счастья сильно сжимается все внутри. Хочется петь и смеяться во весь голос, но смелости хватает лишь на широкую довольную улыбку. Глаза все еще закрыты, но Курильщик слышит, как Македонский тихонько смеется; затем пододвигается ближе, осторожно укладываясь рядом, умудряясь не отнимать руки от его лица. Курильщик поворачивает к нему голову и открывает глаза. Сразу же тонет в сапфировых омутах, полных тепла и чего-то заботливо-нежно-ласкового. Любящего. От этого взгляда и такой же улыбки хочется плакать. Рыжеволосый прижимается еще ближе, осторожно приобнимая. — Курильщик, — тон стал серьезнее. — Мы же теперь будем вместе? — А ты хочешь?.. — радость, капля сомнения, боязливая надежда. — Я… хочу, — так странно говорить о своих желаниях. — И я буду с тобой. Но мне важно знать — кем ты меня видишь? Кем ты хочешь меня видеть? Я буду для тебя кем угодно, кем захочешь… — Я полюбил Македонского. Заботливого до жути, необычно яркого и в то же время умеющего быть незаметным. Но я еще мало о тебе знаю. Так что будь собой, хорошо? Не нужно притворяться, с меня достаточно загадок и масок. Я хочу узнать тебя. Македонский грустно улыбнулся. «Собой, да? Насколько же ты отличаешься от Волка — полная противоположность. И ему, и Сфинксу. Я уже забыл, как это — быть настоящим. Но для тебя вспомню. Обещаю». — Я тоже хочу узнать тебя, Курильщик. Откроешься мне? — С одним условием, — кивнул художник. В глазах заплясали озорные искры, наверное, впервые за все время, проведенное в Доме. — Ты расскажешь мне о Доме. Я хочу понять его. —  Хорошо, — соглашается Македонский, это совсем простое условие. Курильщик улыбается, обнимая его. Сердце бьется, как тот самый птенец в руках Македонского. Со временем он покажет ему свои рисунки — у Македонского перехватит дыхание от нахлынувших чувств. Он сможет сказать Курильщику только, что ему очень приятно и что Курильщик — очень красиво рисует. Но удивленно-радостная улыбка скажет намного больше.  Узнавая все больше и больше о Доме, понимая и принимая его, Курильщик перестанет бояться и отрицать его. Он наконец-то станет своим в этих стенах. Македонский расскажет о себе, о своем прошлом и чудесах. О своих сомнениях и страхах. Это окажется очень сложно; но Курильщик только легонько щелкнет его по лбу и поцелует. — Ты можешь однажды об этом пожалеть, — прошелестел Слепой однажды вечером. — О чем? — Ты дал ему крылья, которые никогда не раскроются вне Дома. Он рискует стать птицей в клетке. Дом его уже не отпустит. - Значит, я останусь в этой клетке с ним, — просто отвечает Македонский, продолжая выметать из-под кровати лимонные корки и шелуху от семечек. Слепой склонил голову набок. - А если он тебя за это возненавидит? — Мне все равно. «Я буду с ним». - Ты дурак, — уверенно заключил Курильщик, удобнее устраиваясь на коленях Македонского и обняв за шею. — Вот куда я без тебя? И почему я должен тебя ненавидеть? Для меня в Наружности места нет. Я знаю. - А твои родители? Брат? — спрашивает ангел, оттирая большим пальцем грифельное пятно с щеки художника. Курильщик мрачнеет. Опускает голову ему на плечо, прячет лицо в изгибе шеи. - Им без меня лучше. Потому я здесь. Больше эту тему они не затрагивают.  Курильщик порой видит во сне Лес. Себя в нем он чувствует огромным котом. А рядом всегда кто-то заботливый, надежный; огненнокрылый и синеглазый. Узнав об этих снах, Македонский молится про себя о том, чтобы они оказались вещими. Курильщик представляется ему скорее котенком, игривым, шумным. Слепой больше ничего не говорит. Он знает, что однажды в Лесу появятся двое. Ангел — а, может, все-таки дракон? — и большой кот-оборотень. Кот будет играть в траве, ловя солнечные лучи лапами. А его спутник будет гладить его по чуть жестковатой шерсти. Изнанка их никогда не разлучит. Дом никогда их не отпустит. Слепой не знает, плохо это или хорошо — кому как, некоторые были бы таким раскладом очень недовольны. Но о своем выборе они жалеть не станут.  Курильщик теперь рисует огненного ангела. Своего ангела. А Македонский, в очередной раз видя призрак Волка, наконец-то не чувствует цепей на руках. Он связан по собственной воле с человеком, которого выбрал сам. Которого полюбил. Который ему нужен.