Двадцать девятого

      Погодка не задалась, что ни говори. Март не спешил вспоминать о том, что он всё-таки весна: хоть бы тучи разошлись, что ли! Но нет, всё темно и пасмурно, дыхание отдаёт ледяным хрустом, а редкие прохожие угрюмо смотрят из недр капюшонов и шарфов. Смотрят на странного парня, едва не навернувшегося на пороге цветочного магазина, чьё лицо загорожено огромным букетом лилий.       Конечно, лилии — как-то неромантично. Обычно дарят розы. Вот только Отабек был не особо уверен, что его не отхлестают букетом по щекам, и предпочёл перестраховаться. Лилии-то — шут с ними. Пахнут сильно, а так — ерунда. И шипов у них нет.       А дарят ли вообще парням цветы? Особенно — на День Рождения. Хотя после выступления дарят же. И даже остаются живы. Ладно, не понравятся цветы, надо будет пригнуться и побыстрее достать из рюкзака припасённую футболку.       Потом-то будет проще. Как только Юрий выпустит пар, можно будет схватить его за плечи и сказать… Как он там планировал? Ах да. «Юр, я тебя хочу».       Собравшись с духом, Отабек нажал на кнопку звонка. Итак, программа составлена и мысленно отрепетирована, осталось всего-то отработать…       Увы, жизнь решила внести небольшой корректив. Все заготовленные слова растерялись. Ждали оба — и незадачливый гость, и явственно недоумевающий старик. Так. Без паники!       — О, здравствуйте! Вы дедушка Юры, верно? Он много о вас рассказывал… А я его друг, из Казахстана, вот, приехал… — зачастил Отабек, тщетно пытаясь спрятать куда-нибудь проклятые лилии. Если что и могло вывести его, всегда спокойного, из равновесия, так это мысль, что когда-нибудь придётся объяснять свою влюблённость не только объекту обожания, но и его родне. Уж очень Николай был каноничным среднероссийским дедом, советской закалки; у такого наверняка где-нибудь на особый случай припрятано ружьё.       Николай взирал на гостя со стоическим спокойствием. Вдохнув поглубже, Отабек улыбнулся и спросил:       — А где Юра? Я к нему, собственно, если не возражаете.       «… с неприличным предложением». Главное — не добавить это вслух.       — Нет его. Тренируется. Да ты заходи, раз пришёл; быстрей заходи, а то Глория, зараза, выскочит. А чего это у тебя?       Перешагнув через недовольно мяукнувшую кошку, Отабек прикрыл дверь и неловко замер, сообразив, что букет всё же замечен и сейчас снова придётся говорить.       — А это, это… это вам! За то, что воспитали такого замечательного внука!       — Ну спасибо. Это ж когда мне цветы дарили… а вроде и никогда. Давай, ботинки сымай, подождёшь. Вы договаривались хоть или так, с налёту?       Отабек нервно сглотнул. И так наворотил глупостей, пора бы уже собраться.       — Сюрприз хотел сделать. Не думал, что он будет тренироваться в День Рождения.       Неожиданно старик усмехнулся:       — Да, всем сюрпризам сюрприз. Ты на календарь-то давно смотрел? Двадцать девятое сегодня.       Всё. Финиш. Кажется, в голове такого знатного: «Боом!» — не звучало с тех пор, как он приложился затылком о лёд.       Отабек негнущимися пальцами выудил телефон и уставился на дату. Двадцать девятое февраля. Двадцать девятое! Ладно, вопрос с букетом решён, а вот что делать с изначальным планом — пока неясно. Хотя бы потому, что Плисецкому пока что проклятые пятнадцать. Кажется, его дед что-то говорил; кажется, сам Отабек даже отвечал. Но мысли его витали где-то очень, очень далеко.       Насколько было бы проще, будь Юра какой-нибудь Юлей! Как там заведено — романтические ужины, цветы, вино, постель в лепестках роз… Последнее настолько не вязалось с Плисецким, что Отабек невольно хмыкнул.       Двадцать девятое. Надо же.       Кажется, само мироздание намекает, что предлагать что-то посерьёзней переписки в стиле: «Я тебя люблю» — «Нахер пошёл» — «А почему бы и нет» — очень. Плохая. Идея.       Утешить страдальца неожиданно решила пушистая обитательница квартиры. Хотя, вероятно, она просто перепутала его колени с какой-нибудь удобной мебелью. В полнейшем ошалении Отабек гладил кошку и смотрел на часы.       Как можно было забыть, что он живёт вместе с дедом? Ладно, ведь необязательно же прямо в квартире. Можно предложить прогуляться, скажем. Будет сопротивляться — схватить за шиворот и выволочь хотя бы на площадку, а потом… На самый крайний случай, можно действительно снять комнату в отеле.       Поворот ключа в замке — и встрепенувшаяся кошка кинулась в прихожую.       — Ну здравствуй, здравствуй, Лори, ты моя любимая девочка… — заслышав знакомый голос, Отабек замер. Неужели Плисецкий — та самая русская фея, остающаяся феей ровно до тех пор, пока не открывает рот — вообще умеет разговаривать так нежно? Тяжело поднявшись из-за стола, Николай направился следом за кошкой. На ходу он завёл:       — Юра! А к тебе гость.       — Надеюсь, не журналюга? Надо будет приплатить, чтобы их на подходе отстреливали с Калаша, — пробурчала «фея», и вот уже эта ворчливая интонация была хорошо знакома. Как-то сразу полегчало. Правда, ровно до тех пор, пока в дверном проёме не замаячила знакомая фигура с кошкой на руках:       — Ты?! Ты-то откуда?!       — Я тоже рад тебя видеть.       Ох уж этот нежно любимый прищур дворовой шпаны с лица ангела.       — И всё-таки? Я тебя не ждал.       Что ж, раз уж начал врать, поздновато останавливаться:       — Да так… проездом в Москве. Вспомнил, что ты временно здесь живёшь, решил заглянуть.       — А. А воняет чем?       — Лилии.       Разговор явно не клеился. Ничуть не помогло делу пояснение Николая:       — Он тебя с Днём Рождения поздравить хотел. С датой только ошибся.       Ох, лучше б он молчал.       — Как?! Как ты вообще мог ошибиться? Билет с завязанными глазами покупал?! О чём ты вообще думал?!       О чём-о чём… О гладких золотых волосах, о стройном, гибком теле, об искрящихся энергией зелёных глазах. О голосе, который хотел услышать не только в телефонной трубке. Иногда, в промежутке — о том, куда можно будет смыться, если неподражаемая русская фея не оценит души прекрасного порыва. А если и думал о цифрах, то выходила скорее увлекательная математика из разряда «пятнадцать лет плюс такая-то статья Уголовного Кодекса…»       Всё это как-то не так прозвучит. Учитывая то, что его дедушка в соседней комнате.       Тем временем в лёгких Плисецкого кончился воздух. Воспользовавшись паузой, Отабек выпалил:       — Может, прогуляемся?       Тяжёлый взгляд медленно прошёлся сперва по его лицу, затем по пейзажу за окном — меланхолично падающему снегу, качающимся деревьям, низко нависшим тучам. Кажется, Юрию очень хотелось сказать, что кто-то идиот, но кричать уже несколько поднадоело.       Ох уж эта неловкая тишина.       — Хатико ждал, и ты подождёшь. Я в душ.       Сидеть тихо, прикинуться камнем — и ни в коем случае не представлять, что происходит под шум воды за нечастной дверью.       Вот чёрт.       Да что он, в самом деле?! Разве одни сутки что-то решают? Будь они одни, наверняка бы зашёл. Выслушав бы кучу ругани в свой адрес, возможно, получил бы тяжёлую черепно-мозговую травму от удара туалетным ёршиком. Когда уже пару месяцев представляешь Плисецкого без одежды, все возможные последствия становятся несколько несущественными. О да, зашёл бы в ванную и крепко обнял со спины, зарылся бы лицом во влажные волосы…       … Так, где-то здесь была кошка. Здравствуй, кошка. Пожалуй, лучше тебя гладить и думать о том, какая ты пушистая, а не о твоём хозяине.       Отабек почти собрал мысли в кучу, когда дверь ванной открылась. Он тупо уставился на худые, но сильные ноги, на изящные узкие ступни, которые в его глазах не портили даже мозоли и многочисленные порезы, и понял, что собирать мысли придётся заново.       А вон тот синяк на плече похож на засос. Ох.       — Ну? — Юрий, которого одежда в виде коротких шорт и растянутой майки не особо смущала, сел на соседний стул и небрежно закинул ногу на ногу. Гибкий и плавный, как текущая вода; очень живо представилось, как он закусывает губы, выгибает спину…       Стоп! Это завтра. Только завтра. Законы — штука странная, но, когда ты хоть немного известен, лучше их всё-таки соблюдать.       — Что «ну»?       Вместо ответа Плисецкий весьма красноречиво провёл пальцем по губам и выжидающе прикрыл глаза. Конечно. Поцеловать и всё такое. Погладить по раздражённо раскрасневшейся щеке, крепко сжать руку и уже точно не отпустить…       Понимая, что не справляется, Отабек сам себя хлопнул по щеке. Молчи, терпи, храни секрет, ему ещё пятнадцать лет… Услышав звук хлопка, Юрий недовольно приоткрыл один глаз и нахмурился:       — Так и будешь сидеть? Тебе что, придать ускорение?!       Спокойно. Просто поцелуй, в этом нет ничего такого, главное — прислушиваться к шагам со стороны прихожей и не стоять прямо в дверном проёме. Отабек приблизился и положил руку на плечо, рядом со смущающим синяком.       — Заболел, что ли? У тебя руки ходуном ходят.       Вместо ответа он запустил пальцы в волосы Юрия и принялся неторопливо перебирать мягкие светлые пряди. Невольно вспоминался тот день, когда они начали встречаться. Тогда Отабек тоже с трудом выдавил из себя заготовленную речь, а Плисецкий смотрел с широко распахнутыми глазами, смотрел — и угрожающе молчал.       А когда казалось, что всё потеряно и лучшее, что теперь можно сделать — сгореть от стыда, Юрий дёрнул его на себя за шарф и поцеловал. «Чтобы заткнулся».       Но сейчас он просто блаженно щурился, так, что невольно захотелось почесать за ухом, как кота. Что Отабек и сделал, после чего плавно провёл по контуру челюсти, к подбородку, наклонился…       Может, на катке Плисецкому и не было равных. Но целовался он так себе, если думать, конечно, о технике, а не о том, что это чёртов Юра, со своей вечной колючестью и руганью, любимый весь — целиком и полностью. В этом направлении — высшая оценка. В том, как легко он вздрагивает, когда гладишь между острых лопаток, как подаётся навстречу, как обхватывает шею с такой силой, что особо и не понятно — обнять хочет или свернуть. Только сейчас Отабек особенно остро осознал, насколько же соскучился.       — Бек?.. — он тяжело дышит, светлые ресницы слегка подрагивают, зелёные глаза подёрнулись лёгкой дымкой. — Что ты там предлагал насчёт «прогуляться»?       Когда он так смотрит, Отабек душу готов продать. Одна проблема: тяжело продать то, что уже и так принадлежит совсем не тебе.       … Двадцать девятое. Чёрт.       С явственным усилием Отабек отстранил недоумённо приподнявшего бровь Плисецкого и, стараясь выглядеть как можно беспечнее, воскликнул:       — Это чуть позже. А сейчас у меня есть отличная идея. Ты сядешь вон там, возле окна, а я возле двери…       — И?       — И мы вдвоём будем ждать, пока тебе исполнится шестнадцать!