Перевертыши...
21 апреля 2017 г., 12:15
— Я требую! Слышите? Требую! Сделайте что-нибудь! Мне этот красавчик не нужен, понятно вам? На нем и так все бабы висли, а теперь мне что, наручниками пристегиваться к нему навечно? — Лита даже ножкой топнула от негодования.
— Маришка, ну, чего ты расшумелась? Доктор все равно тебя не понимает.
— Доктор так есть, понимать фсе. Фрау Глушко есть гнефаться, что ея муш очэнь красифым получаться.
— Да! Доктор, миленький, давайте Максиму бородавку пришьем. Большую уродливую бородавку. На нос. А?
— Фрау фидеть сэбя ф зеркаль?
— Да. И что?
— Красифой фрау нушен красыфый herr.
— Слышала, дурочка? Тебе нужен красивый хер, — Андрей засмеялся, улыбнулась и Литочка. Зато доктор смутился, словно и не врачом был, а вовсе кисейной барышней.
— Нет, я не про это гофорыл. Herr, это на немецки господын.
Тут уж влюбленные захохотали так, что доктор выскочил из палаты, как ошпаренный, будто они не смеяться начали, а уже раздевались, чтобы заняться сексом.
Уши Андрею не отрезАли, и третьего глаза не пришивали, и даже ямочку на подбородке не трогали, просто кое-где убрали жировую прокладку, кое-где ее же добавили, из большого мясистого носа сделали тонкий, с чуть заметной горбинкой, аристократический, да едва подкорректировали разрез глаз, вот вроде бы и все, но изменился он до неузнаваемости. Теперь у Литочки появилось стойкое ощущение, что вместо горячо любимого и нежно обожаемого Андрюшеньки Жданова ей подсунули молодого Дэвида Духовны, только кареглазого и очень породистого, вот ей и приходилось знакомится с мужем заново.
— Знаешь, на кого ты стал похож, дорогой?
— Конечно знаю, мы с хером Штульцем долго образ подбирали, в конце концов поняли, что Духовны будет мне к лицу, правда нос у него крупноват, вот мы и решили, что должен же я хоть чем-то отличаться от своего двойника. Ну, что детка, я тебе нравлюсь?
— Нет, милый, ты слишком красивый. Слишком!
— А-а-а! Теперь ты меня поймешь. Думаешь мне легко? С тобой же нельзя пройти по улице, все мужики себе шеи сворачивают. Потому что это ты у меня слишком красивая. Только… Ты помнишь, что ты мне сказала? Тогда, в первый день нашего знакомства?
— Про ревность?
— Про ревность.
— А ты сомневаешься? Я, увы, всегда все помню. Я сказала, что ты для меня один во Вселенной, и пока это так, меня нельзя ревновать ни к кому, потому что я никого, кроме тебя не вижу. А если что-то изменится, я сама, первая тебе об этом скажу. И уйду, потому что без любви я зачахну. Только этого никогда не случится. Такая любовь, как моя, она не может исчезнуть.
— И я тебе поверил. Я никогда, ни одного раза не ревновал тебя. А что я тебе сказал, когда ты родила Пашку, ты помнишь?
— Конечно. Я же сказала, что всегда и все помню, так устроен мой мозг. Ты сказал тогда что я должна запомнить раз и навсегда, я для тебя навечно останусь Аэлитой, марсианкой, кружащейся по Marienplatz, чтобы рассказать тебе о своей любви и спасти тебя — маленькой, худенькой, прекрасной, как звезда. Навечно, даже когда я буду сморщенной, сухонькой, старенькой и седой. И еще ты сказал, что видишь меня не глазами, а сердцем.
— Тогда почему ты смеешь меня ревновать, каким бы красивым не сделал меня хер Штульц? Тем более, что я тебе еще и повода не дал.
— Это ты-то повода не давал? А Катька? Ты же не только за ней ухаживал, ты с ней спал.
— Было дело. — усмехнулся Андрей. — И знаешь, мне очень понравилось. Она нежная, робкая, очень застенчивая.
— Не то, что я? Ну и убирайся к своей Катеньке.
— Не могу. Она сбежала от меня.
— Вместе с «Маргаритос», между прочим, сбежала. Я никогда бы так не поступила с тобой. Никогда! — Литуся надулась и даже отвернулась от мужа.
— Литочка, — тишина в ответ. — Литуся! — та же, нулевая реакция. — Перестань дуться. Ну что, уже и пошутить нельзя?
— Нельзя! Зачем ты будишь во мне самые низменные чувства? Ревность деструктивна, она разрушает мозговые клетки. А моя голова, как это не покажется тебе странным, на вес золота.
— Ты что, ты правда ревнуешь к Кате? Я думал, что это игра такая. Подыгрывал тебе, и неплохо подыгрывал. А ты… Девочка моя, ты что? Ты не понимаешь, что это глупо?
— Это ты ничего не понимаешь, Андрюшенька. Но я тебя не буду сейчас грузить своими заморочками, ты еще не совсем здоров. Вот выйдешь из клиники, сделаешь мне официальное предложение, и мы с тобой, перед тем, как я скажу тебе: «да», поговорим.
— Как скажешь, родная. Лит, я хотел бы венчаться.
— Зачем? Перед Богом мы и так давным-давно муж и жена. Ты еще скажи, что хотел бы белое платье для меня и фату. А шлейф пусть дети несут, так?
— Очень хотел бы. Очень!
— Андрюшка, ты смешной. И белое платье, и фата символизируют невинность.
— Литочка! Так это же о тебе. Я не знаю более невинного человека, так что ты с полным правом можешь…
Глаза «невинной» полыхнули адским огнем.
— А сюда к тебе без стука не войдут?
— Не посмеют, мы слишком хорошо заплатили.
— Тогда я срочно должна кое-что проверить, а то Штульц намекал на «красыфый herr», мало ли… Вдруг тебе и там пластику сделали?..
***
Вот уже месяц Сашка беспробудно пил. И если его запой начинался с «Hennessy» X.O. Exclusive with gift box, оставшемся еще в старых запасах отца, и стоившим около двадцати тысяч, то сегодня он не брезговал и беленькой из соседнего винного магазина ценою в сто пятьдесят рублей. А все из-за этой проклятой Пушкаревой, будь она неладна. Вот чуяло Сашкино сердце, что эта каракатица обвела его вокруг пальца, с той самой секунды чуяло, как не смог он ее найти в женском туалете аэропорта Домодедово. И что он сделал? А ничего! Получил подтверждение о поступлении денег и, вместо того, чтобы тут же перевести их на другой счет, если уж сердцем чувствовал разводилово, приехал к матери, налил себе того самого, эксклюзивного коньяка, выпил и начал праздновать свой триумф. Даже Жданову позвонил, поиздевался… Вот же идиот! Уже через два часа после звонка Андрею, впору было вешаться, а не злорадствовать. О крахе всех надежд и чаяний Воропаева оповестил мобильный, сообщив, что согласно его (его!) пожеланию, все деньги, зашедшие на счет «…» сегодня в одиннадцать ноль-ноль, переведены в Commerzbank AG во Франкфурте на Майне, на счет «…», зарегистрированный на его же имя. Пока Сашка звонил в один банк, пока в другой, в котором с ним и разговаривать-то не стали, так как он не знал ни секретного кода, ни кода доступа, деньги уплыли и со второго счета, причем на этот раз в никуда. И он, Сашка Воропаев, золотой мальчик, родившийся для того, чтобы купаться в роскоши, остался один на один с папиным коньяком и своим, вытянутым от удивления и горя носом. Все, что оставалось Александру Юрьевичу, это залить свою беду алкоголем. Даже в суд он подать бы не смог, это ему хорошо объяснил адвокат его банка. Деньги видишь ли поступили на его счет со счета-однодневки, а затем были переведены им же самим (!) на его же (!) счет. А банк во Франкфурте и вовсе его жалобу не принял к рассмотрению. А кто он такой, собственно говоря? Подумаешь фамилия, имя, отчество при открытии счета совпадают, так мало ли что. Счет открывался не лично им, а по интернету, и образец подписи не соответствует заявителю. Единственное, что удалось установить точно, так это то, что Екатерина Валерьевна Пушкарева не покидала пределов России. Вначале была еще надежда, что Катя как-то проявит себя при желании вселиться в его квартиру, но и эта надежда растаяла, как дым, когда Александр получил официальный документ, что если он не освободит жилплощадь до пятнадцатого, то его будут выселять силой. И заявителем была, увы, не Пушкарева, а совсем другой человек, приобретший его жилье у этой мымры. Сашка переехал к маман и запил, теперь уже по-черному. И если бы не Светлана Антоновна, то так и спился бы наш антигерой…
