Почувствуй

      Это случилось полтора года назад.       Стайлз вспоминает то ужасное происшествие почти каждый день и жалеет, что познакомился с Хейлами. Говорят, что случайности не случайны. Но в это не хочется верить. Он никогда не забудет, какой страх пережил, ведь после этого у него частенько случались панические атаки и нервные срывы, такие, что Питеру приходилось отпаивать его успокоительными. Да и сейчас, где-то раз в месяц, Стайлз просыпается в холодном поту и с частым сердцебиением, а потом глотает вискарь Питера прямо из горла. Это помогает, ведь потом он спит, как младенец.       Но назад уже ничего не вернуть, и Стайлз это прекрасно понимает, он уже смирился. Да и возвращать нет смысла — сыну уже шесть месяцев, а за плечами верный мужчина, который готов перекусывать всем глотки, если его семью что-то потревожит.       Стайлз стоит на кухне и помешивает кашу ложкой, чтобы не образовалось комочков — Томас не любит эти комочки, поэтому выплевывает, пачкая все, что только можно. Иногда размазывает эту жижу по рукам, лицу — всему, до чего дотягивается. Это мило, и иногда сложно сдержать улыбку, а внутри что-то сладко ёкает. Стайлз уже сварил столько каш, что может называть себя профессионалом в этом деле. Никто не может приготовить так вкусно и идеально, как он. Начиная от обычной рисовой каши, которую варить проще всего, и заканчивая манной.       Также он начинает варить кофе, ведь Питер всегда его пьет, когда приходит с работы, и только позже ест. А Питер вернется скоро, поэтому стоит начать приготовление. Кофе он, кстати, теперь тоже варит, как профи, хоть и раньше не считал себя отстоем.       Иногда Стайлз чувствует себя мамашей со стажем, ведь с рождением Томаса все его времяпровождение сводится к уборке, готовке и уходом за малышом. Вот и все. Он знал, что когда-нибудь родит, ведь омега, в каком-то смысле, для этого и нужна, но не думал, что будет так скучно и однообразно. Нет, он, безусловно, любит Томаса, счастлив, что может играть с ним сутками, обожает наблюдать за тем, как он улыбается Питеру, когда тот наконец возвращается, а затем так мило сюсюкается. Когда Томас пытается говорить «папа», смотря на обоих родителей, когда он громко и заливисто смеется от щекотки или какого-то смешного мультика. Стайлз не сильно любил детей, будучи подростком, но теперь, когда у него есть сын, он понимает, что вот оно, счастье. В сердце становится тепло, но все же скука и глухая тоска сильнее. Он никогда не сможет избавиться от этого.       — А вот и я, мои дорогие. — Питер возвращается, когда Стайлз кормит сына, аккуратно убирая ложечкой остатки каши с его рта.       Том, услышав знакомый голос, радостно улыбается, пытаясь сказать «папа», но ему сложно, и пока получается только «па», и тянет ручонки, не реагируя ни на что и отворачивая голову от зеленой ложечки с кашей, пытающейся проникнуть в рот.       — Ну вот, теперь он не будет есть, пока ты его не обнимешь, — фыркает Стайлз, признавая очередное поражение. Так было всегда. Маленькие дети чувствуют, когда их любят, поэтому и тянутся.       — И я рад тебя видеть, — с довольной улыбкой говорит Питер, пойдя, и целует Стайлза в уголок губ, отмечая, что тот даже не обращает на это внимание. — Привет, солнышко, — обращается он к Тому и поднимает его с детского стула для кормления на руки и крепко обнимает, слыша, как сын счастливо повизгивает, маленькими ручонками портя всю его прическу и снова говоря «па».       — Он еще не доел, Питер, — замечает Стайлз, с грустной, но теплой улыбкой поглядывая на эту идиллию.       — Я покормлю, налей мне, пожалуйста, кофе.       Питер сажает Томаса на место и садится рядом с ним на стул, пододвигая к себе тарелку с кашей. Ему все равно, что он еще не переоделся, на нем дорогая рубашка — желание побыть с любимыми сильнее.       — Хорошо, — безэмоционально говорит Стайлз, исполняя просьбу.       Он садится рядом, наблюдая за тем, как сын завороженно смотрит на Питера, пьющего кофе, и жует кашу двумя крохотными зубками. А еще Питер иногда заставляет свои глаза светиться алым, что также безумно нравится Тому. Он смотрит на это, как на нечто совершенное и прекрасное, хоть еще и не понимает этого. Но он уже чувствует исходящую силу.       — Стайлз, я чувствую твою тоску. И Томми тоже, — спокойно произнес Питер, не отрываясь от кормления. — Дети сильнее ощущают чужие эмоции, поэтому это может сказаться на отношении сына к тебе. Да, ты его любишь, но этот мерзкий запах перебивает все остальные. Что-то случилось?       — Нет, все в порядке, — отмахивается Стайлз. — Гормоны шалят. Течка скоро, все дела.       — Прекрати мне лгать, — Томас все съел, и Питер ставит тарелку в раковину, а затем подходит к Стайлзу, проводя носом по шее, чтобы почувствовать запах. — Перед течкой ты пахнешь совсем по-другому. Признайся же. За все это время я прекрасно изучил тебя, и скрывать что-то просто нет смысла.       — Сегодня нам с Дереком было бы три года, — почти шепчет Стайлз в ответ. Его голос надломился, что не осталось незамеченным. Он все еще скучает, но, возможно, это уже и не нужно.       Питер вздыхает и распрямляется. Его взгляд становится холодным.       — Так вот оно что, — немного раздраженно говорит Питер и берет на руки сына. — Не хочу показаться грубым, но мне плевать. И Дереку тоже на тебя плевать, он уже не помнит твоего имени. Думаешь, он бы не нашел тебя, будь ты так важен для него? Глупости. Пойми ты наконец.       Слова Питера — будто иголки, которые он втыкает в сердце, чтобы заставить страдать. Он просовывает их глубже, а затем добавляет еще, продолжая говорить:       — Но ты об этом и так знаешь, так что перестань строить из себя великомученика. И что бы ты ни говорил, я-то знаю, что ты давно привязался ко мне, хоть и пытаешься скрыть. Не забывай про запах.       Стайлз сжимает челюсти и пытается сдержать слезы. Кажется, сейчас его разорвут эмоции. Питер прав, чертовски прав, и это делает еще больнее, ведь он не хочет так жить. Но по-другому просто не может, потому что да, он знает, что не сможет жить без Питера, его внимания, но травма прошлого не позволяет смириться с реальностью.       — Прости, малыш, я просто устал. Можем поговорить об этом позже, — говорит Питер и уходит, чтобы уложить Томаса спать.       А Стайлз остается на кухне. Он хочет кричать и рыдать от накопившегося, но не может. Остается лишь сухое раздражение на самого себя. Где тот гребаный стокгольмский синдром, заглушающий инстинкт самосохранения? Питер просит почувствовать то же, что и он, но Стайлз не хочет любить человека, который похитил его у собственного племянника. Ну и что, что у них уже общий ребенок?       За окном такая прекрасная звездная ночь, в которую было бы превосходно гулять и любоваться звездами, и поэтому уснуть не получается. Стайлз лежит уже около двух часов, слушая мирное сопение Дерека, но сам не может сомкнуть глаз.       Он думает о том, что завтра, а точнее, уже сегодня, подарит Дереку крутые часы, на которые наконец заработал и смог купить. О том, как Дерек будет рад такому подарку, потому что давно хотел себе наручные часы, но все никак не получалось приобрести. О том, как Дерек отблагодарит его, да так, что потом будет больно присесть. Но это того стоит.       Завтра будет полтора года, как они вместе. Время пролетело совсем незаметно, правильно Шекспир писал. Все же этот дядька что-то понимал.       Стайлз лежит, смотря на спящего альфу, и думает о том, как ему повезло. Он просто не может представить себя рядом с кем-то другим, ведь настолько хорошо ему еще не было и, наверное, не будет. Всё, как он когда-то хотел. И как обещала ему мама.       Стайлз встает, решая сходить выпить теплого молока, раз уж ему не спится. Он наливает в стакан, ставя его в микроволновку, и ждет, смотря из окна на небо, похожее на черное полотно с белыми брызгами. Он любит смотреть на звезды. Они завораживают и будто зовут к себе. Стайлз даже хотел заняться астрономией, но быстро охладел к этому.       Когда молоко согревается, Стайлз медленно выпивает его, настраиваясь на сон. Ему хочется, чтобы поскорее начался следующий день, но ведь для этого надо сначала уснуть. Кажется, завтра будет тяжело просыпаться.       Возвращаясь в спальню, Стайлз чувствует, как неприятный запах начинает окутывать квартиру, и от этого он беспокоится. А еще, кажется, что-то слышит, поэтому останавливается и старается уловить колебания звука. Ничего не слышит и входит в спальню.       Резкий запах ударяет в нос, как только Стайлз приоткрывает дверь. Краем глаза он замечает чью-то тень, которая так быстро перемещается, что сложно сосредоточиться и понять, кто это. А может, стало сложно именно из-за этого дурмана. Стайлз не может пошевелиться, сознание затуманено, а чувство самосохранения будто приглушено, отчего он остается стоять на месте, будто под гипнозом. Определенно во всем виноват этот запах. Стайлз видит перед собой черный силуэт, со спины освещаемый луной из приоткрытого окна.       Затем не видит ничего.       Только боль проходит, кажется, сквозь голову, как будто чем-то ударили.       Возможно, так и было, но Стайлз уже это не вспомнит. Только ощущения.       Он приходит в себя позже. Только не может понять, что происходит. Сильно пахнет бензином, а вокруг говорят люди, перебивая шум двигателя автомобиля, который ни с чем не спутать. Ничего не видно — что-то мешает открыть глаза, а плечи затекли оттого, что руки крепко связаны за спиной. Серьезно?       Но он жив, и это радует.       Стайлз пытается пошевелиться, но боль простреливает голову, отчего перед глазами будто вспышка, и поэтому он тихо скулит. Голоса замолкают, остается только шум и слабое покачивание, когда машина поворачивает в сторону. Больше шевелиться он не пытается.       Так и сидит. Он не знает, сколько прошло времени, но постоянно думает о Дереке и о том, что он будет делать, когда не обнаружит омеги в постели. Он не ломает голову над тем, кто стоит за всем этим, ведь, должно быть, совсем скоро узнает, а пока мысли занимает только Дерек.       Почему-то вспоминаются сюжеты попсовых боевиков с похищениями, и Стайлз также не может перестать об этом думать.       Становится тяжело, и хочется плакать, но глаза сухие, только сердце стучит, как после забега.       Как долго они ехали? Стайлз не знает. Но через какое-то время его грубо вытаскивают, роняя, как будто он — дворовый нагадивший пес. Заставляют подняться и толкают в спину, при этом с обеих сторон держа за локти. Ничего не остается, кроме как идти туда, куда ведут. Страшно, но что поделать? Стайлз не пытается разговаривать, потому что напуган так, что в горле пересохло, а голова пуста. Хочется, чтобы все скорее прояснилось, тогда и можно будет поорать. А сейчас? Зачем?       Его сажают на что-то мягкое, снимая повязку с глаз и развязывая руки. Привыкнув к яркому свету, Стайлз видит перед собой Питера Хейла. Он вальяжно сидит на дорогом кожаном диване, закинув ногу на ногу и подперев голову рукой.       — Здравствуй, Стайлз, — говорит он так, будто пришел в гости, будто все в порядке.       Стайлз же снова в таком шоке, что не может поверить во все, что происходит. Ему кажется, что он просто спит. Скорее всего, он уснул после того молока, и это действительно бредовый сон.       — Это шутка? — все же выдавливает он, во все глаза смотря на дядю своего альфы, который, к слову, живет в четырех часах езды от племянника.       — Ну что ты, милый, — начинает Питер, вставая с дивана и медленно, словно хищник, подходя к жертве, чтобы наброситься со спины. Он кладет ладони на хрупкие плечи омеги, немного наклоняется и продолжает: — Видишь ли, как вышло, Стайлз. Мой племянник незаслуженно отхватил такой лакомый кусочек в виде такого прекрасного омеги, и мне кажется это несправедливым, — спокойно и уверенно говорит Питер, поглаживая чужие плечи. — А еще он сильно мне насолил, поэтому мы ему отомстим. Именно мы, Стайлз, потому что с сегодняшнего дня ты живешь со мной, и только попробуй бежать, я сломаю тебе ноги. Завтра мы вылетаем в нашу новую квартиру, о которой никто не знает.       Стайлз просто молча сидит, переваривая сказанное, и смотрит перед собой, ничего не видя. Он понимает, что в его глазах скопилась влага, и она солеными каплями течет по щекам, поэтому взрывается. Он резко поднимается с кресла, на которое его усадили, и кричит так, как позволяют голосовые связки:       — Да вы тут охренели все?! Питер, больной ты урод, какого черта происходит?       — Я надеялся, что мне не придется тебя успокаивать, что ты умный мальчик, но, видимо, мне придется объяснить по-другому.       Питер вздыхает и пожимает плечами, снова подходя к Стайлзу.       — Теперь ты принадлежишь мне, метку я сотру и оставлю свою. Можешь забыть про Дерека, больше ты его не увидишь, малыш.       — Да ты свихнулся! — кричит Стайлз и ударяет Питера кулаком по лицу, сразу же стараясь убежать.       Далеко уйти не удается — его тут же хватают двое амбалов и ожидают, что скажет Питер.       — Ты мне нравишься все больше, — говорит альфа, стирая с губы выступившую кровь, а затем обращается к охранникам: — В подвал его. Пусть научится себя вести.       И Стайлза уводят.       В подвале он проводит сутки, а потом его тайно вывозят в аэропорт, и они летят часа три. В новом доме его снова закидывают в подвал, как дворнягу, даже не удосужившись утолить его биологические потребности. Там Стайлз проводит около месяца. Он спит на тонком матрасе, питается два раза в день невкусным супом, который ему приносят, а в туалет ходит на жалкое ведро, благородно предоставленное Питером. За это время он старается два раза сбежать, за что его избивают. Он сильно худеет и слабеет, отчего заболевает простудой и страдает бессонницей.       Питер периодически спрашивает, не хочет ли он наконец жить нормально, на что Стайлз посылает его в ад. Но потом он сдается, когда от постоянного кашля теряет голос, а от бессонницы падает в обморок.       Стайлза лечат, нормально кормят, выделяют отдельную комнату, а Питер лишь усмехается и говорит, что скоро он привыкнет. Но тот ждет. Ждет, когда придет Дерек, набьет ухоженное лицо своему дядюшке и заберет своего омегу. Ждет, когда все это закончится, и он снова будет жить так, как раньше.       Но Дерек не приходит. И Стайлзу остается просто смириться.       Особенно туго ему приходится во время течек. Все тело прошивает судорогами, оно мокрое от пота, член ноет от напряжения, и хочется получить разрядку. Стайлз закрывается в комнате, не позволяя Питеру приближаться, и сутки мучается от перевозбуждения. Он никогда так не страдал, ведь рядом был Дерек. Ему хочется умереть, и он старается сосредотачиваться, хоть и ничего путного не выходит. Нужно лишь терпеть. Потом он отсыпается полдня.       Следующая течка проходит так же.       А потом он просто не может подняться с постели от невыносимых мук и закрыть дверь, поэтому Питер, конечно, появляется в комнате Стайлза, когда тот особенно громко и мучительно стонет, выгибаясь в спине.       Питер делает все, как надо, но Стайлз поначалу боится. Боится так сильно, что ласка кажется пыткой и все приносит боль. А потом он расслабляется, и становится так хорошо, что страх испаряется, остается только облегчение и наслаждение.       Питер — сильный и уверенный альфа, но в то же время нежный и заботливый, поэтому он старается не доставить омеге боли, двигаясь аккуратно и медленно. Он целует Стайлза, исследует его тело, оставляя небольшие укусы и тем самым отвлекая, пока входит в нерастянутое отверстие, истекающее смазкой. Затем он делает все, чтобы доставить удовольствие. Стайлз стонет, изгибается, цепляется пальцами за мокрую от пота спину альфы, царапая ее небольшими ногтями. И требует еще. Больше. Гораздо больше.       Два месяца он мучил себя, а теперь его тело наконец получило то, что хотело. И плевать, что удовлетворяет его нелюбимый.       Стайлзу настолько хорошо, что он упускает момент, когда острые зубы входят под тонкую кожу на плече, а Питер изливается в него, не собираясь уходить. Альфа слизывает слезы с щек Стайлза, толкаясь глубже, чтобы слиться воедино, создать узел, а потом — ложится рядом, обнимая и наслаждаясь моментом.       Стайлз плачет, понимая, что только что произошло.       А через девять месяцев рождается Томас.       Питер возвращается, когда сын сладко спит в странной позе, прямо как Стайлз, в то время, как тот убирается на кухне. Он подходит к нему сзади, обнимая за талию и целуя в шею.       — Я мою столешницу, — говорит Стайлз и вздыхает, потому что знает, что от него теперь не отстанут. Он раздражен и ничего не хочет.       — Ты моешь ее очень сексуально. А Томми спит.       Питер разворачивает Стайлза к себе лицом и целует его глубоко и сладко, как только умеет. Он всегда старается сделать так, чтобы обоим было хорошо.       — Я не хочу, — говорит Стайлз и отворачивает голову, затем опуская ее на плечо альфы. — Я устал.       — Я понимаю, малыш. Давай как-нибудь отдохнем, м? Я возьму отпуск, и мы втроем съездим куда-нибудь. Как ты думаешь?       — Было бы неплохо. Я уже заколебался. Дом, ребенок, прогулка, дом. Это утомительно. И как только женщины терпят это?       — Тебе нужно расслабиться, — подтверждает Питер, забирая из рук Стайлза салфетку, и тянет его за собой. — И я даже знаю, как.       Стайлз хмыкает, но идет следом, в их общую с Питером спальню. Он уже действительно привык ко всему и вроде как даже получает удовольствие, но все еще упрямится. Ему нравится то, что может предложить Питер, ему нравится сам Питер — хоть и признает он это с трудом, — дом, в котором они живут, город, сын, наконец. Кажется, это то, о чем он мечтал, вот только прошлое не позволяет насладиться этим.       Питер снимает со Стайлза футболку и спортивные штаны, в которых тот любит ходить, и увлекает на кровать, наваливаясь сверху. Он любит целовать Стайлза, поэтому всегда делает это долго, с удовольствием растягивая каждое мгновение, почти урча, когда получает отдачу и чувствует изменившийся запах. Он целует небольшие шрамы на плече, — метку, оставленную им, — опускаясь к груди, обводя языком соски и прочерчивая мокрую дорожку вниз, к самой резинке боксеров.       Стайлзу хорошо, он громко дышит, уже не скрывая того, как кайфует под Питером. Он поддается каждому движению рта альфы, получая нереальное удовольствие — Питер делает минет, кажется, так же профессионально, как Стайлз варит кашу, но он всегда останавливается, когда чувствует, что омега в его руках скоро финиширует. Стайлз замечает, что Питер все еще в рубашке и брюках, поэтому спешит избавить его от ненужных вещей, оставляя лишь галстук и наматывая его себе на руку.       — Решил поиграть? — довольно интересуется Питер, когда Стайлз укладывает его под себя и садится на бедра.       — Решил задушить. Давно хотел это сделать, — пожимает плечами Стайлз и улыбается, отмечая, что глаза альфы на миг окрашиваются алым, что говорит о его возбуждении. Кажется, в ком-то пробуждается скрытый мазохист.       — Ты этого не сделаешь.       — Но я могу тебя шантажировать.       — Что ты задумал?       Питер прищуривается и вскидывает бедра, потираясь членом о промежность омеги, замечая, как тот сжимает губы. Он доволен тем, что Стайлз все больше интересуется им и не боится своих желаний. Это дает надежду на то, что когда-нибудь он окончательно привыкнет и не будет жалеть о том, что произошло.       — Хочу воплотить в жизнь свои грязные желания, — азартно говорит Стайлз и игриво шевелит бровями.       — Ты же знаешь, что я не раздвигаю ноги.       Стайлз хмыкает и немного затягивает галстук, наклоняясь к лицу альфы.       — От одного раза твое достоинство не упадет. Соглашайся. Я тоже умею делать хорошо.       — Неужели у тебя была практика? — недоверчиво спрашивает Питер, дыша чуть тяжелее от возбуждения и незначительной нехватки воздуха.       — Еще какая. Ну? — снова намекает Стайлз и двигает бедрами, одновременно затягивая галстук.       — Делай, что хочешь, — хрипит Питер. Он делает вид, что сдался, поэтому и согласился, но на самом деле он хочет, чтобы ему доверяли, чтобы в сердце омеги наконец распустился цветочек привязанности. Поэтому он позволяет все. Да и Стайлз пытается уговорить его не в первый раз.       Стайлз, довольно улыбаясь, целует альфу и имитирует секс, давая Питеру привыкнуть к нижнему положению. Все-таки не только он с членом. Он не хочет медлить, им управляет азарт, поэтому он, облизнув пальцы, уже смазывает Питера изнутри, но не растягивает, потому что хочет сделать все так же, как и альфа. Питер никогда его не растягивает, отчего ощущения становятся еще ярче, что перед глазами виден космос.       — Где презервативы? — спрашивает Стайлз и тяжело дышит, облизывая свои пересохшие губы.       — Ты думаешь, я всегда ношу их с собой? — отвечает вопросом Питер, так же с трудом дыша. Но Стайлз его знает слишком хорошо и в курсе, что тот уже ко всему подготовился, поэтому смотрит выжидающе и чуть насмешливо. — Они в брюках, — все же признается Питер.       Стайлз быстро слезает с кровати, находит упаковку и достает один, нетерпеливо натягивая на член, а затем снова нависая над альфой. Он отвлекает его поцелуями, пока входит, подняв одну ногу Питера до уровня своего плеча. Тот стонет, хоть и пытается сдержаться, но удовольствие накатывает волнами, вызывая дрожь.       Стайлз уже был сверху раньше: с Дереком. Поэтому знает, как лучше все сделать. И к тому же он пытается повторять трюки Питера, потому что они ему безумно нравятся, отчего срывает крышу. Он хочет, чтобы Питеру было так же хорошо.       Раньше Стайлз во время секса представлял Дерека. Всегда. И это немного успокаивало, не позволяя истерить и принося блаженный кайф. Но в последние месяцы Стайлз отметил, что больше не нуждается в этом. Ведь Питер — не Дерек. И теперь он ловит кайф от этого. Кажется, будто раньше он ощущал меньше, нежели сейчас. Сейчас он знает, кто делает ему хорошо, и осознает это в полной мере, задыхаясь от эмоций.       Только ли девушки влюбляются сильнее после секса? У них же там что-то вырабатывается, Стайлз точно не знает. Но, кажется, на нем это тоже работает.       Стайлз двигается не слишком быстро, но глубоко — все же нога Питера на своем плече немного мешает. И как только он раньше об этом не задумывался?       — Перевернись, — произносит Стайлз, остановившись, и рвано дышит, пытаясь справиться с собой. Он хочет продолжить, но этого мало.       — Стайлз, не смей. — Конечно, это же Питер-чертов-актив-Хейл.       — Сейчас же.       Питер замирает и по-новому смотрит на того, с кем прожил уже полтора года. Ему нравится этот грубоватый и настойчивый тон, поэтому он делает все, о чем его просят. Переворачивается, встает в коленно-локтевую, прогибается в спине и не сдерживается. Галстук на его шее натягивается. Стайлз делает все, как надо, и судорога проходит сквозь их тела почти одновременно (все же у Стайлза не такая сильная выдержка, а Питер помог себе рукой). Стайлз лениво отодвигается, снимая презерватив и быстро доходит до ванной, выкидывая его в мусорку и захватывая полотенце. Вернувшись в комнату, он видит Питера в той же позе и не может сдержать ухмылки. Кладет под него полотенце и приваливается к боку. Питер, все еще находясь где-то в другой реальности, медленно опускается на Стайлза, утыкаясь носом ему в шею.       — Ты хоть скажи что-нибудь, а то мне кажется, что забыл речь, — подкалывает Стайлз и чувствует вибрацию диафрагмы Питера. Он смеется. А потом смеется и Стайлз.       — Какой же ты засранец, Стилински, я тебе этого не прощу, — бубнит Питер, смеясь, и перекатывается на спину.       — Пф-ф, ты уже простил. После такого ты вообще должен простить мне все. Я же хорош?       — Хорош.       — Что и требовалось доказать.       — Ты стал смотреть на меня по-другому, — вдруг становится серьезным Питер и кидает взгляд на Стайлза. — Раньше в тебе этого не было.       — Чего именно? — не понимает омега. Он догадывается, но все же хочет подтверждения.       — Настоящего желания обладать, любить и быть любимым. Ты больше не смотришь на меня, как на маньяка. Ты веришь.       Стайлз вздыхает. Он моргает пару раз, а потом ложится на грудь Питера.       — Я устал сопротивляться. Мне давно следовало это сделать, но я ждал непонятно чего, сомневался во всем и жестко тупил. Черт, у нас ребенок, мы живем в шикарном доме, я ни в чем не нуждаюсь, у меня прекрасный любовник — нужно же когда-то начать наслаждаться этим.       — Я уж боялся, что этого не произойдет, — Питер улыбается и касается губами лба омеги. — Но надеялся, что все же полюбишь.       «Только не заставляй меня это говорить — я не смогу», — думает Стайлз, нежась в объятиях.       Ему хорошо. Пора это принять, черт возьми.       Прошло полтора года, но Стайлз не пытался узнать причину его похищения, потому что знал, что будет гораздо больнее. Он говорил себе, что лучше смириться, привыкнуть и наслаждаться происходящим: его любят, заботятся, не обделяют вниманием или материальными ценностями, позволяют почти все. Разве не этого ему хотелось?       Жуткие размышления.       Кто-то бы уже самоубился, сошел с ума, попытался сбежать или вскрыть глотку тому, кто посмел все испортить. А Стайлз? А что Стайлз? Он хорошо знал Питера, так как тот часто был дома у них с Дереком, и именно поэтому не пытался ничего предпринять, только сопротивлялся. Питер бы его все равно вытащил хоть с девятого круга ада, не говоря уже об этой крохотной планете. Стайлз знал, на что тот был способен. И, черт побери, обожал его, его саркастические шуточки, прекрасную начитанность, способность поддержать любой разговор – короче говоря, все то, что ценится в людях и что можно найти не в каждом. Но обожал тогда, когда тот был лишь дядей Дерека. Потом возненавидел. Но привык. А сейчас ловит мазохистский кайф от того, что ему могут дать.       От ненависти до любви, да?       Стерпится — слюбится, да?       Стокгольмский синдром, да?       Стайлз терялся и не знал, как себя вести, поэтому часто грустил, а до этого пару месяцев во время беременности мучился депрессией, не понимая, в чем смысл всего сущего. Не вставал с постели сутками, не мог даже поесть и просто разлагался изнутри. Его вытащил Питер. То ли это было воздействие альфы на омегу, то ли внушение, то ли безумная поддержка, а может, и все вместе, но Стайлз все-таки обрел смысл. Понял, что живет ради малыша. А потом — еще и ради Питера. Без него теперь никак. Как воздух.       Какая же странная все-таки эта человеческая психология.

***

      Стайлз катит впереди себя тележку, шагая по магазину, в котором закупается каждую неделю — просто это ближайший недорогой супермаркет детских товаров. Стайлз уже знает каждый поворот, каждую полку и витрину, поэтому берет все нужное, почти не глядя. Он кладет в тележку пару пачек подгузников для шестимесячных, несколько коробок с сухими смесями, соки, пюрешки, хватает новый милый слюнявчик с чибиком-Человеком-пауком, охлаждающую мазь для дёсен и очередную пустышку — у Томаса прорезаются зубки, поэтому он сгрызает их все.       Расплачивается на кассе карточкой Питера и выходит к автостоянке около магазина, где припарковал свою машину. Да, дядюшка Хейл расщедрился и подарил Стайлзу шикарную тойоту с большим багажником на его двадцатилетие пару месяцев назад. Стайлз перекладывает все покупки из тележки в этот самый багажник и уже собирается сесть в машину, как слышит свое имя из уст Дерека, поэтому останавливается и хмурится, не понимая, что он хочет.       Так, стоп.       Дерек?       Все получается как-то само по себе, поэтому уже через пару секунд Стайлз вдавливает педаль газа в пол так, что колеса оставляют на асфальте черные полосы. Он старается ехать как можно скорее, хоть и понимает, что уже превысил скоростное ограничение где-то на -дцать миль, но паника все равно продолжает кричать: «Гони быстрее! Это конец!» Правда, на самом деле последнее слово было не «конец», но хорошо рифмовалось с ним — у Стайлза все-таки ребенок, который в скором времени начнет повторять все, что слышит, поэтому в доме все принято зацензуривать.       Этот самый «конец» с неизменной щетиной, напоминающей скорее проволоку, о которую без проблем можно поцарапаться, — Стайлз проверял — кажется, даже не успел понять, какого черта вообще произошло, поэтому завис на пару минут, и теперь даже его шевроле-я-скорость-камаро не сможет догнать шустрого и перепугавшегося Стайлза.       Стайлз же через пять минут уже въезжает во двор и психует из-за того, что гребанный автоматический механизм слишком медленно поднимает дверь гаража, но все же это происходит (со скоростью черепашки), и Стайлз наконец оказывается в прохладном помещении, слыша лишь стук своего сердца, которое заглушает легкий скрип ворот.       Вот это экстрим!       Круче, чем американские горки. Стайлз старается восстановить дыхание, но еще, кажется, у него подскочило давление, отчего начинает кружиться голова. Он забывает про покупки и заходит в дом, стекая по входной двери на пол.       — Стайлз? — слышится голос Питера, а потом появляется и он сам, держа малыша на руках, который уже уложил прическу папы по-своему, делая его похожим на какого-то безумного чувака, сбежавшего из клиники. — Что случилось? — настораживается он.       — Дерек нашел меня, — безэмоционально произносит Стайлз, смотря впереди себя, но не видя ничего.       Питер шумно выдыхает и уходит в детскую, оставляя Тома в кроватке, потому что не хочет дышать на него алкоголем. Который, кстати говоря, скоро окажется внутри Питера.       Стайлз собирает себя и поднимается с пола, заходя на кухню, где Питер уже хлещет виски прямо из горла. Он обвивает его талию руками и утыкается носом между лопаток, вдыхая запах дорогого парфюма. Это приносит некое умиротворение, и сердце теперь не выпрыгивает из глотки.       — Я выходил из магазина, и он… там. Позвал меня, а я уехал, — говорит Стайлз и вдыхает еще глубже.       Внутри странное ощущение пустоты. Такое бывает, когда хочется плакать, но слез уже нет давно, и остается только кричать в себя и задыхаться от тупой боли. Кажется, что внутри что-то ломается и остановить это невозможно. Чувство безысходности охватывает, не позволяет трезво думать, заставляет поверить в то, что будет только хуже. Даже если не будет, пустота уже поселилась внутри, и нет другого выхода, кроме как нажраться антидепрессантами и уйти в себя на пару дней. Или недель. Как получится.       От саморазрушения отвлекает тихий голос Питера:       — Я думал, при первой же подобной возможности ты уйдешь. Я бы понял.       Питер разворачивается, вставая лицом к лицу Стайлза. Он проводит большим пальцем по его щеке и берет лицо ладонями, приподнимая его, и легко касается губ, только лишь для того, чтобы показать, что чувствует.       — Какой смысл мне уходить, Питер? — серьезно начинает Стайлз. — Мы живем вместе полтора года, у нас ребенок, общее имущество, я учусь в институте, и… — он замолкает и вздыхает. Немного подумав, продолжает чуть тише: — и мне нравится… все это. Я уже никуда не собираюсь уходить. И, кажется…       — Что, «кажется»? — поторапливает Питер, потому что молчание немного затягивается.       — Ты слышишь мой запах? Почувствуй.       — Он… стал слаще, — Питер хмурится, ловя аромат и начиная понимать, к чему ведет Стайлз. До этого он не сильно обращал внимание на запахи. Есть и есть. Поэтому и не понял, что изменилось. — Стайлз, ты?..       — Я, — вот так немного невпопад подтверждает он. — У нас будет еще один ребенок. И я не думаю, что он будет счастлив, оставшись без отца. Без своего альфы.       — О господи. — Кажется, Питер не дышал, пока Стайлз пытался формулировать. — Это лучшее, что могло со мной произойти.       Сейчас Питер мог осветить своей улыбкой пару кварталов, окутанных розовόй заходящего солнца. Он был прекрасен в этот момент, как бы странно это не звучало.       — Завтра улетаем в Лондон.

***

      В Лондоне дождливо. Но это гораздо лучше, чем палящее солнце, из-за которого хочется просто умереть. На кого-то такая погода нагоняла бы скуку и уныние, но не на Стайлза. Он сидит за столом в кухне новой квартиры и читает рецепты кофе. Нужно же когда-то совершенствоваться — постоянно варить эспрессо уже надоело.       Интересно, как бы на все отреагировал отец, будь он жив? Джона нет уже несколько лет. Но ему и не нужно знать, во что влип Стайлз.       Стайлз Хейл.       Он поглаживает уже округлившийся живот рукой и не может поверить во все происходящее. Он все еще не знает той самой причины, но это уже и неважно.       Потому что Томас старательно изучает квартиру, научившись относительно крепко стоять на ногах, но на его коленях все-таки есть пара синяков от неудачных заходов.       Потому что Питер любит их всех до умопомрачения, больше, чем кого-либо, даже больше, чем себя.       Потому что внутри Стайлза растет новая жизнь.       Потому что Стайлз не думал, что сможет полюбить кого-то сильнее.       Потому что входная дверь открывается, и Томас летит навстречу Питеру и кричит: «Папа!»