Пустота

      Что стоило ему смолчать и позволить Хагриду отвести себя на Тисовую улицу? Да ничего. Следовало, на самом деле следовало, просто вернуться домой и никогда не сделать того, что он сделал. К чему это привело? Да ни к чему. Правда дала ему смелость, надежду, а потом, скоро, наверное, гибель.       Пальцы практически сводит…       И все равно, изощряясь над собой он, дергано стирая пот со лба свободной рукой, вспоминает.       Это был обычный день. Светлый. Он помнит, как впервые испытал искреннее удивление, стоило старым, но каким-то нерушимым на вид кирпичам расступиться и явить ему такой магический Лондон, кишащий магами, волшебниками и колдуньями. Тот Лондон, запах где был сыро-волшебным, где было светло тогда, когда даже темно, потому что это ведь магия. Тут все было не таким. Притягательным. Старым и великим. Скупым, дешевым, но таким дорогим, потому что родным.       И шаги по мощенным улицам отдавались в ушах, поскольку, хоть и было много народу, было слышно, так как хотелось слышать, впитывать это в себя, как губка.       Вывески на магазинах, тысячи книг и миллионы палочек, сотни сов и десятки кошек, острые шляпы и улыбки волшебников. Это был другой мир. Его мир. Тот, который он спас и… и он сжал зубы.       Что стоило ему не лгать Хагриду?       Он не пошел домой тогда. Не вернулся к Дурслям, желая, наконец, просто радоваться тому факту, что он просто есть – сам по себе – мальчишка, который, в кои то веки, кому-то нужен. Наивный он. Был, по крайней мере. Думал, ложь бывает во благо. Ошибался. Как же нелепо и глухо ошибался.       Вывеска, сверкающая дюжинами ярких магических огней, привлекла его внимание и, войдя в просторный холл, мальчик подошел к стойке, где скучающим взглядом осматривал помещение молодой маг. Он безразлично скользил по входившим и выходившим людям и только в тот миг, как его глаза наткнулись на лицо Гарри Поттера, он подался вперед, разглядывая спасителя магического мира. Он всматривался в плохо заметный под густой челкой косой шрам и жадно сглатывал, желая коснуться, но не имея прав.       - Мистер Поттер, - потрясенно выдохнул тогда он, вцепившись в стойку.       Гарри с удивлением кивнул и попросил остаться. Он заметил, что тут давали комнаты на ночлег.       Волшебник тут же протянул Гарри ключи и завистливо проследил за ним взглядом, когда тот прошел вверх.       Там, к номере 7862 прошли два дня. Гарри редко спускался, разве что ходил вдоль длинных улиц и знакомился с людьми, желающими сделать магическую фотографию с Великим Магом Гарри Поттером.       «Да уж, великим. Величественнее только статуи» - шикнул Гарри.       Он тогда и познакомился с Роном Уизли. Рыжий, казалось, милый. Добрый какой-то и настоящий. Наверное, последний аспект наиболее притягивал Гарри. Что-то настоящее. Неприкрытое. Нетронутое. Чистое. Да, чистое. И честное.       Они вместе ходили и покупали последние обновки для школы. Одежду, книги, выбрали даже клетку для Коросты, крысы Рона. Парень рассказывал о своей семье, о мечте учиться на факультете Гриффиндор – прекрасном «красном» факультете, где главное – честь и вера в себя. Эти рассказы были не лишены своего смысла. Гриффиндор предлагал то, что так не хватало самому Гарри. И поэтому, когда он сел на стул, а на его голову МакГонагалл надела шляпу, он тихо-тихо просил о Гриффиндоре. И со страхом замер, когда, усмехнувшись, шляпа шипучим голосом вынесла приговор, лишь одно слово. Слизерин. Гарри Поттер на факультете, выпускник которого уничтожил его родителей и лишь чуть-чуть не уничтожил весь магический мир. Умереть и не встать.       С бешено сучащим, а может, и замирающим и окончательно перестающим биться сердцем, Гарри прошел к притихшему столу слизеринцев. Сел, смотрел в стол. Время тогда остановилось. Хотя сейчас кажется, что оно остановилось в тот момент, как Хагрид пришел к нему и рассказала о том, что Хогвартс существует.       Первый год он помнит смутно. Будто туман, в самом деле – уроки, которые были безразличны. Мантия, которая каждый раз, стоило ему войти в комнату, летела на стул или на пол, где пылилась до следующего утра, потому что тяжелый материал осточертел. Он мешал двигаться, постоянно заставлял поправлять воротник, потому что кожа, кажется, разражалась и жутко чесалась. Книги, тексты в которых были – хоть триста раз читай – ни о чем. Склянки зелий, которые ни к чему.       Второй год был памятнее. Ярче, наверное, просто. В тот год он понял, что Дурсли не были злом. Были точнее, но были необходимым злом, вредящим, но не наносящим урона чему-то пока еще теплому и живому внутри. Здесь это изменилось. Гарри никогда не мог общаться со слизеринцами – вроде парни и парни, как все, но нет. Это… не его. Сейчас он понимает, что это, разговоры и дружба со слизеринцами, всегда было ниже Великого Гарри Поттера. Он был один, как ни пытался быть с кем-то. Толпа была толпой. Он был собой. Этакое одноразрядное число. В то лето он не поехал к Дурслям. Решил остаться там же, где уже оставался. Ему нравился 7862 номер – уютный и неброский, но свободный и приятный. Он ночами читал книги, пытаясь открыть для себя что-то, но, кажется, закрывал это самое что-то все больше и больше. По утрам завтракал с мистером Притли, что всегда был за стойкой и потом отправлялся гулять – дышать этим прохладным и тяжелым лондонским воздухом. Однажды ему посчастливилось встретить Рона. В школе они не общались. Гарри – в своей лиге, Рон – в своей, но тут, подумал Гарри, не школа. Тут, на простой многолюдной улице – можно. И он подошел к нему. Похлопал по плечу и даже постарался улыбнуться. Мол, смотри, это я, здорово, что подошел, да?       Здорово не было. Рон отмахнулся от него. Крикнул что-то про непроходимого наглого слизеринца и ушел. Гарри подумал, что он злится на него, поскольку зал обедов украшали серебристо-зеленые флаги. Он не предал этому значения. Только обиделся. А, быть может, нет. Просто что-то червячком пробралось в его мозг и почти стенало о том, чтобы догнать этого смешного рыжего мальчишку и поговорить. Но нет. Даже тогда гордый. Гордый. Гордый Великий Гарри Поттер.       Он вернулся в школу, предчувствуя перемены. Он хотел измениться. Он подумал, что даже подойдет к Рону и… поговорит? извинится? сделает вид, что ничего никогда не было? Да, а еще, конечно, дружелюбно улыбнется, как это умели делать все на Гиффиндоре.       Утро то выдалось пасмурным, даже дождь, казалось, покапывал – редкими-редкими, но большими тяжелыми каплями.       В тот раз он зашел в столовую, улыбнувшись и… натолкнулся на ненавидящие взоры как гриффиндорцев, так и слизеринцев. Кто-то со змеиного факультета видел, как Гарри подходил и говорил с Уизли, и рассказал об этом всем. Все расценили это как непозволительную ошибку Поттера – будь хоть трижды великим – тот, кто с врагами, тот не с ними. Так же посчитали гриффиндорцы, потому что Гарри был нечтом эфемерным для них – с ними, но плевать на них хотел.       Понимание того, что это - правда пришло много позже и более болезненно, чем хотелось бы. Но, в любом случае, тогда появилась только отчужденность и холод в глазах. Он стал не нужен никому. Ни он, ни его слава больше не были нужны. И его уже и здесь ничего, по сути, не держало. И уйти было непозволительно, для такого смелого и великого, как он, страшно. И где-то внутри Гарри даже признавался, что он сам все испортил. Настолько внутри, что было бесполезно искать в себе это признание и еще более бессмысленно было бы искать раскаяние. Он прожевал это и выплюнул. Не сломался. Думал, что не сломался и даже надеялся на то, что не сломается. А потом пришел таки конец. Зря сидел ночами над книгами.       Стал тем, кем стать должен был. Героем. Отличником. Лучшим. И ждал. Сидел, порой, и ждал чего-то – похвал, оваций. Он – ловец, лучший ловец, он лучший ученик, он лучший… везде. А что еще надо для ненависти?       Ненависть – странный коктейль, не утоляющий жажду, а разжигающий ее. Этакая смесь беспринципности, посыпанной наглостью, гнева, политого стремлением и чуточкой, самой йотой зависти, приправленной яркой злостью.       Его ненавидели и боялись, его ловили и избивали – как «свои», так и чужие. И он боролся. Долго. Два года изнурительных драк, таких, что, приходя в комнату, хотелось выплюнуть легкие. Два года подколов, сплетен и смешков за спиной. Два года будто танцев на оголенных проводах. Два года страха, которого, конечно, никто не видел. Кроме самого Поттера, запершегося в своей комнате и смотрящего в зеркало. Осознающего свою никчемность, принимающегося свой страх и лишающегося всего того, что заставляло чувствовать хоть что-то. Хоть кого-то. В одну из ночей, так, стоя перед зеркалом, он понял, что страха больше тоже нет.       Ничего непроходимо и абсолютно нет.       Ничего.       Пустые белые стены. Холод подвала, смех слизеринок из общей гостиной. Ничего. Нет. Больше.       Даже его самого, как человека нет.       Чертовски дерьмово осознавать на четвертом курсе, что ты сдох изнутри. Сгнил. Вымер.       Тогда впервые появилась холодная усмешка истинного слизеринца – цинизм, на почве наглости, граничащей с превосходством.       А сейчас… он вдруг почти почувствовал, что даже, кажется, холодно. Конец зимы был прохладным, не холодным, но оказалось, если долго стоять и смотреть в глаза своему страху, своему кошмару, держа почти ничего уже не чувствующей рукой палочку, норовившую выскользнуть из пальцев и обливаться холодным потом, то можно почувствовать холод.       Гарри сморгнул ледяные капли.       - Что ты можешь?.. – с ледяным смехом бросил Малфой, дергая рукой так, что мантия на миг завернулась вокруг его ног. – Ничтожест…       - Только посмей… - прошипел Поттер, сжимая зубы.       Малфой улыбнулся. Так, как это делал и сам Гарри – по-слизериновски.       Даже чуть подался вперед. И выдохнул.       - Ничтожество.       Гарри, кажется, бросил в Драко Круцио. Он не помнил. Не соображал. Не думал.       Боялся.       До дрожи, которую никогда и никому не покажет.       До сведенных пальцев, которые никто не ощутит и не заметит.       До зуда, который везде.       - Вы… - пророкотал он, - вы должны мне! Все! Все ваши жалкие жизни! – срывается Великий Гарри Поттер и руки непроизвольно дергаются вверх. Он отдаст все. Жизнь, смерть – все. Отдаст за славу, которую потерял, за уважение, которое не заслужил, за ту приставку «великий» к его имени, которую он потерял. Он отдаст магии все. Растворится в ней, как она в свое время, растворяясь, текла по его телу, согревая, даря защиту и притупляя жалящую боль, убирая постоянный будто ком в горле. Он станет ею. Магией. И будет надеяться, светлой.       - Вы… должны мне… все. – Прошептал Великий некогда Гарри Поттер, а потом сверкнула молния. На старой лесной поляне, где собрались красно-золотые и серебристо-зеленые Гарри Поттера больше не было.       Профессора, появившиеся за миг до молнии, осматривали место, где когда-то стоял потерянный и одинокий мальчик, которому они все были должны. Жизни ли? Чувства? Они не знали. Никто из них не знал.       Знал только пустой человек, внутри которого ничего не было. Человек, оказавшийся на лондонском вокзале у платформы 9¾. Человек, который, кажется, больше ничего не чувствовал, но радовался, что получил то, чего так долго, трепетно, страстно скрывал даже от себя.       Этот человек, Гарри Поттер, пошатываясь, побрел прочь с вокзала. Теперь, вопреки всему, чувствуя и понимая, что он, спустя шестнадцать долгих кошмарных лет просто и банально до ужаса свободен.       Он получил свободу. От мира. От себя. От всех.       Ничем не очерненную свободу.       Банальную до безобразия и прекрасную до беспамятства.       И он ни о чем не жалел. Ни о словах, ни о поступках. Все было кончено. И с какой-то заторможенностью Гарри Поттер понял, что уже не вернется ни в Хогвартс, ни на Тисовую улицу. Он заставит платить всех тем, что его больше не будет. А они? Справятся ли с Темным Лордом, спасут ли мир? Это больше не заботило потому, что ни этот мир, ни мир магии, ни люди ему были не нужны.       Нужна была свобода, которая есть и пустота, которая всегда рядом.