Шкатулка

Стемнело, и дождь лил стеной, когда Атьяро возвращался из библиотеки. Проходя мимо дома Эльсурэ, он, как и все последние недели, увидел только темные окна. Однако на этот раз возникло чувство, что дом не пустует, в доме кто-то есть. Зайдя в калитку, Атьяро услышал, как в конюшне дышал и переступал ногами жеребец Эльсурэ. Атьяро окликнул хозяина, но ответа не дождался. Осторожно, неся перед собой фонарь, поднялся на крыльцо. Дверь распахнулась внезапно. — А, это ты… — рассеянно проговорил Эльсурэ. В желтоватом свете фонаря черты его лица показались непривычно резкими. Эльсурэ стоял посреди темного холла, с плаща еще стекали струйки воды, как будто он сам недавно вошел. — Я не вовремя? — спросил Атьяро, и его друг пожал плечами, что можно было истолковать, и как «проходи» и как «нет, конечно, но что ж с тобой поделаешь». Атьяро часто бывал здесь, и потому уверенно направился в комнаты, зажег от фонаря свечи и завозился у очага. — Тебя давно не было. А тут еще такая погодка. Говорят, такое часто бывало в Эндорэ, в сезон увядания листьев. Хотел бы я на это посмотреть, — Атьяро говорил, не оборачиваясь, пока, наконец, в очаге не затрещал веселый огонь. Потянувшись за чайником, он обнаружил, что Эльсурэ так и стоит, прислонившись к дверям. — Что, так холодно? — Атьяро подошел к товарищу, начал расстегивать плащ, потрогал руки, как ребенку, проверяя не замерз ли. Руки были ледяные. Атьяро снял с друга мокрый плащ и усадил в кресло у огня. — Говори же, наконец, что случилось? Эльсурэ протянул к огню ладони. Вскоре забулькал чайник, и Атьяро отвлекся, разыскивая на полке специи и доставая из шкафа запыленную бутылку вина. Отправив все это в чайник, он принес две глиняных кружки. — Вот теперь пей, может, наконец, оттаешь, — он протянул другу горячий, остро пахнущий напиток. Эльсурэ осторожно глотнул. — Спасибо, — на губах появилось некоторое подобие улыбки. — Хотя на эту бутылку у меня были другие планы. — Ну, считай, что планы поменялись. И я ждал тебя не просто так — если ты пропадал в библиотеке на Тол Эрессеа, то у меня к тебе уйма вопросов. Я дописал еще две главы. Так вот, помнишь, мы как-то с тобой говорили… — Я не был на Тол Эрессеа, — тихо сказал Эльсурэ, прерывая поток рассуждений. — А где? — удивленно спросил Атьяро, ничуть не обиженный таким безразличием к его научным изысканиям. Повисло молчание. Трещал огонь в очаге, в стекло барабанили капли, за окном под порывами ветра шелестели деревья. — В Мандосе. Атьяро чуть не поперхнулся, расплескав горячее вино. — Ты? З-зачем? — Это было глупо. Конечно, он не разрешил, — Эльсурэ поморщился и уткнулся в кружку. — Ты говорил с ним? — Атьяро был потрясен. — Да. Это было… тяжеловато. Или Намо хотел просто, чтобы я оставил свои глупые мысли. Но, понимаешь, она мне снится постоянно! Мне душно, мне тесно здесь… — Эльсуре, забывшись, заговорил громко, дернул ворот куртки и вдруг снова умолк. — Она? Что тебе снится? — спросил Атьяро, уже не в силах сдержаться. — Я не говорил тебе. Стена. Мне снится стена, отделяющая Арду от остального мира. Залитая солнцем, из розового камня или же черная как уголь, гладкая как зеркало, или сложенная из огромных валунов, увитая плющом, она всякий раз разная, но я знаю, что это она. Нам никогда ее не преодолеть. Я просил Намо показать мне Путь людей, те ворота, через которые они покидают Арду. Но он не разрешил. Чертоги — для мертвых, сказал он. Путь людей — для Вторых Детей, не для нас. Атьяро молчал, совершенно ошеломленный этим признанием. Потом вспомнил про остывающую чашку в руках, спохватился, не глядя отпил глоток. — Но зачем? Эльсурэ поднял измученный взгляд. — Мы заперты в Арде, словно в лакированной шкатулке. Живем мы или умираем — для нас нет выхода. Он тяжело выдохнул, произнеся вслух то, что терзало душу. Атьяро обвел глазами комнату, углы которой терялись во мраке, словно пытаясь вообразить видения своего друга, и наконец, встряхнул головой, рассеивая наваждение. — Сурэ, Арда не шкатулка! Это огромный мир, и он прекрасен! Каждый лист, каждая капля, луч света или глоток воздуха стоят того, чтобы любить Арду всей душой! — Я люблю ее, — сокрушенно откликнулся Эльсурэ. — Каждый новый день, каждая минута — это возможность узнавать ее и творить новое, создавать красоту, подобную творению Валар — и иную, насколько это доступно нам. Познавать мир и его законы… — Да, Аттьо, познавать законы мира — в этом весь ты… Про это говорил мне и Намо. Но ведь все это — и творчество, и мастерство, и даже любовь — все только для того, чтобы отвлечься на время от неизбежности конца. Арда конечна, это ни для кого не секрет. Шкатулка будет разрушена, и мы, запертые в ней, исчезнем. — Исчезнем, — эхом откликнулся Атьяро. — А как же надежда на Возрожденную Арду, о которой говорят Мудрые, о которой писал Финдарато Атандил? Может, тебе стоит поговорить с ним? — Я говорил. Финдарато сочувствует мне. Он действительно искренне верит в высокое предназначение атани. Он надеется. Но ему не снятся кошмары, на него не давят стены Арды. Эльсурэ закрыл лицо руками. За окном завывал ветер. Атьяро заглянул в опустевший чайник, поднялся и загремел банками на полках. — Не здесь — в шкафу за списками «Природы Света» Феанаро, — махнул рукой Эльсурэ и замолчал, глядя, как друг выливает в чайник вторую бутылку. — Если бы Намо позволил — я бы только взглянул, что там, за Стеной. Но он напомнил мне о Нуменоре. Может, он прав, и я завидую участи смертных так же, как потомки Элроса позавидовали судьбе эльдар. Эльсурэ поднял глаза на своего товарища и усмехнулся. — Ты сейчас так смотришь, словно не веришь. Ты думаешь, что люди слабы, болезненны, их старость и смерть ужасны. Финдарато сказал мне, что для нас смерть hroa тяжела не менее, а может и более, чем для них. Никто не может сравнивать. А потом… Когда я вспоминаю о Стене, я думаю, что за ней — неизвестность. Но она не пугает. Это радость дороги, предвкушение удивительного путешествия, самое захватывающее приключение. Всего этого мы лишены. Горячее вино приятно обжигало горло. Слова друга взволновали Атьяро, щеки его горели и голова кружилась, стоило представить недоступные, бесконечные пути. — Но ведь Аман — это необъятные просторы! — возразил он, возможно, самому себе. — Ты не обошел и десятой их части, как бы далеко ни путешествовал. И даже если тебе они наскучили — есть Эндорэ… — Запретное для нас. Погоди. Эльсурэ поднялся и вышел. В передней что-то громыхнуло. Вернулся он со ссадиной на лбу и двумя темными бутылями ваньярского крепкого, за которыми спускался в погреб. Оно согревало душу и без гвоздики и бадьяна. — Так это все потому, — догадался Аттьо, поставив кружку и едва не промахнувшись мимо стола, — что ты — внук Элронда Полуэльфа? Поэтому? Эльсурэ хотел промолчать. Потом тряхнул головой и ответил: — А разве это важно? Владыка Судеб сказал, что для живых — для меня — есть Сады Лориэна, где fea может найти успокоение. Но я не хочу. Не хочу забывать о том, что мы живем в шкатулке. Кто-то же должен помнить. Когда ваньярское закончилось, Атьяро уложил друга, уставшего после долгой дороги и разомлевшего в тепле, в постель. Уходя, он отдернул занавеси и распахнул окно. Пахнуло холодом, мокрой листвой и травой. Дождь прекратился, и в небе над Валинором сиял ослепительный диск Итиля. Серебристая дорожка пролегла к самому изголовью — отблеск древнего света, берущего начало из-за пределов Арды.