Что стало после

      Две пегаски неспешно летели в неизвестном направлении. Ведь, когда говоришь — сплетничаешь — о других — о Дискорде — направление не нужно? Подружки детства перебирали темы для разговоров, не останавливаясь на одной, точно две сплетницы, хотя таковыми и не являются. — Нет, ты конечно старая и все дела, — шутливо говорит пегаска, зная, что на такие слова её подруга точно не обидится — привыкла, — Но Дискорд-то старше самих принцесс. Он стопудов родился до Селестьевой эры — не позже. — её жёлтая подруга развела плечами, мол ну что ж. — Повзрослеешь — поймёшь, — отшучивается робкая подруга. Вдруг на часовне пробило полдень, пегаска заёрзала. — Мне нужно идти, — виновато проговаривает Флаттершай, подруга вздыхает. — Хоть привет-то передавай.

***

Вторник. День, чтобы побыть вдвоём. День, когда душистый чай растекается по венам, наполняя душу теплом. Вторник, любимый — не сегодня — день Дискорда. Драконикус последнее время очень задумчив, не озорной. В глазах ещё пылал азарт, но поникшее, местами спокойное настроение Дискорда, настораживали. Последнее время он много думал, а сегодня — как раз не вовремя — устал от мыслей. — Что случилось? — мягко интересуется она, отрываясь от чашечки чая. — Ты заболел? Почему не скажешь? Я всегда рада помочь. — Сегодня мой день рождения, — вдумчиво вздыхает Дискорд. Пегаска оторопела. Дискорд в этом плане всегда «павлин», так почему же он молчал? Флаттершай не могла не заметить некую грусть в его лице. — Ты не говорил. Я думала, ты захочешь устроить «мега фееричный суперский праздник». Что случилось? — Ну, точнее это не мой день рождения. Но я всегда «праздную» в этот день, — пегаска посмотрела понимающим и заинтересованным взглядом, готовая выслушать историю, — Я не знал своей настоящей даты рождения. И, во время своих недалеких скитаний, решил, что пускай это будет сегодня. — Ну и сколько же нам лет? — пыталась подыграть она. — Ох, дорогая, это было так давно, что моя заржавевшая голова и не вспомнит. Но, — он нагнулся к её уху, в каком-то интимном жесте шепча ей, — Между нами девочками. Я всем вру, что не больше трёх тысяч. — Флаттершай выдавила смешок. — Какие-нибудь пожелания в этот день? — интересуется она. Дискорд в невинном жесте указал на щёку, для поцелуя, но Флаттершай сделала вид, что не заметила этого. — Ты как-то обещала провести сеанс ботаники… — вспоминает он. — И у тебя никак не находилось времени на это. — Обещала. Но разве это то, чего ты хочешь? — Моё слово сегодня — закон.

***

Сад Флаттершай казался раем. Здесь не было вычурных и громадных кустов, сложенных в разные формы животных, не было райских поющих птиц, не было ни страшных одиноких статуй, ни злосчастных лабиринтов. В отличии от Селестии и её по истине эксцентричного холодного королевского сада, в который так благополучно впихнула статую Дискорда. Как бы Флаттершай не восхищалась королевским садом, её маленький садик был стократ прекраснее. Здесь была музыка, на верхушках деревьев. Здесь было тепло, нет того каменного холода, к чему привык Дискорд за последнюю тысячу лет. Здесь парит наслаждение, воздух душистый, слышишь свободу. Здесь, прямо перед ним, стоит Флаттершай. Такого в саду Селестии точно нет. Драконикус не сомневался в знаниях своей подруги, её глаза были наполнены жизнью, как никогда прежде, когда она рассказывала о цветах. Он знает, что самый лучший подарок, что может быть — у него уже есть. Он знает, что когда она рядом, ему ничего не нужно. У Дискорда есть всё, что ему нужно. Пегаска рассказывает ему о цветах, о жизни и природе. А он слушает. Драконикус создаёт им скамейку, и плавно опускается на неё. Он слушает её голос точно песню, и ничего не говорит. В глазах сами образуются сердечки, а Флаттершай продолжает «петь». — Сирень — значит любовь, сострадание и милосердие, — она делает паузу. Дискорд провёл сравнение между Флаттершай и прекрасным цветком, вдруг поняв, что язык цветов — а особенно их аромат — весьма правдив. Он переводит взгляд на другой цветок: — Что означают цветы гречихи? — она опускает глаза, лицо покрывает нежнейший румянец, а голос слегка подрагивает. — Возлюбленный. Драконикус замирает на скамейке, когда видит прекрасную картину перед собой: пегаска — ангел — пытается скрыть своё смущение под белейшими цветами гречихи, челка её ниспадает к лицу, как когда она очень стесняется. Аккуратно, чтобы не разбить на тысячи осколков, он тянет лапу к её лицу, бережно касаясь её. Он заправляет шелковистую челку за ухо, открывая вид на прекрасные цвета океана глаза, такие сияющие, точно звёзды в небе. Настроение пегаски тут же поднимается: — Ты не мог бы пожалуйста замереть? — он вопросительно поднимает бровь. — Что? — Замри, — ещё раз просит она, нежно отрываясь от его касаний. — Я хочу тебя нарисовать. Пегаска прилетает спустя пять минут, так и оставив Дискорда в одной позе. Она несёт с собой тяжелый мольберт, холсты и альбом. Драконикус, завидев потуги пони, щёлкнул хвостом, помогая донести вещи. Флаттершай устраивается поудобнее — напротив драконикуса — и рассматривает свой альбом, в котором прежде красовались наброски цветов и драконикуса, пока тот спал или был занят. Она поднимает глаза, внимательно смотрит, изучает его. Делает пару набросков. — Ты похож на восточных драконов, — не отвлекаясь говорит она. — У тебя красивая бородка. Дискорд знает, что сейчас она смотрит и говорит словами художника, но хоть какой-то комплимент в его адрес заставил сердце приятно дрогнуть. Флаттершай конечно может никогда этого не признать, но она всегда считала Дискорда, как драконикуса, очень величественным. Ещё с самой первой — не самой приятной — встречи, она как зоолог, восхищалась его дикими животными чертами. Дискорд, как и подобает животному с разными конечностями тела, перенимал привычки других зверей. Флаттершай замечала за ним странное, присущее кошкам желание что-то царапать. Он мог шипеть и быть грациозным, точно змея. Он мог быть галантным, истинно джентльмен… — Я конечно не сомневаюсь в твоей способности рисовать, — жалобно начал он. — Но кажется я становлюсь статуей… — Подожди ещё немного, — вкрадчиво отвечает она, пытаясь передать огонь и искру его глаз на холст. Было в них и безумие, но не то, что страшилась Флаттершай, совсем другое, тёплое, манящее, привлекательное… Драконикус всё же позволил себе прикрыть глаза и заснуть. На короткое предложение создать двойника, Флаттершай ответила «он — это не ты. А я хочу написать тебя. Ты другой. Ты настоящий», и Дискорд тактично заткнулся. Измазанная краской, немного уставшая, всё же Флаттершай закончила писать портрет. Она неспешно подлетает к её «музе», будто не хочет, чтобы услышал. Прикрывает глаза, как если бы это был самый неловкий момент её жизни, и целует его прямо в щёку. Она задерживается на его щеке ещё несколько секунд, а то и минут — Дискорд не знает. Нежное касание её губ заставляет трещать по швам, и снова собраться воедино. Если бы Дискорд был смертным — сразу бы умер, здесь, на месте. Он позволяет себе открыть глаза, взглянуть на неё, пока не отпрянула и не улетела. Лицо измазано краской — цветов Дискорда — на щеках до сих пор играет румянец. На его собственной щеке остаётся краска — голубая — но он не смеет убирать её. — Спасибо, — тихо щебечет она, и тут же замечает свою оплошность. — Прости. — Я никогда не буду мыть эту щёку. — Грязнуля, — хихикает она. — Ну, тогда нужно ещё и сюда поцеловать, — он указал на вторую щёку. «Может получится». Флаттершай закатывает глаза, но всё же поддаётся на провокации друга, и нежно целует вторую щёку, оставляя на ней всё ту же краску. — И сюда, — он указал на губу. Но Флаттершай просверлила его взглядом «доиграешься», и поспешила показать картину. — Ого… — не хватило слов драконикусу. Картина была выполнена точь-в-точь. Она кидает на холст нежный взгляд и вздыхает, то ли от усталости, то ли от восхищения. Кажется, у неё тоже есть своя картинная галерея, как у Дискорда. — Это надо отправить на выставку «самые красивые существа Эквестрии», — шутит он. — Согласна, — хихикает она, вызвав румянец у Дискорда, — Если бы я знала про твой день рождения, подарила бы что-то другое. — А я думал мой подарок это поцелуйчик, — жалобно-шутливо отвечает драконикус.

***

— Знаешь, мне нравится твой сад, — Дискорд смотрел то на закат, то на Флаттершай. — Я серьёзно. Ты с природой неплохо ладишь. Может, как-нибудь сделаешь свой заповедник? — Я думала над этим. Но спасибо. Она похожа на хаос. Её грива, точно сладкая, нежнейшая мягкая вата. В глазах перебираются тысячи цветов, оттенков, эмоций. Он смотрит на неё внимательно, пристально, не упускает такой возможности, всякий раз находясь рядом с ней. Он вплетает гречиху ей в гриву, наслаждается. Ничто на свете не способно заменить ему этот момент — самый лучший момент.