в полном порядке

Ойкаве четырнадцать, когда он ощущает это впервые. Давящее чувство в груди, лёгкое головокружение и покалывание в висках. Сухие, раздражённые от света глаза. Трясущиеся руки и желание проглотить язык со слюной. Эта история начинается банально и смешно, но всё же начинается. Или, вернее, эта история заканчивается. Мама покупает однажды — наверное, по ошибке или к огромной ошибке — обычные семейки. Серые, в белую вертикальную полоску. Ойкава сначала хихикает над вкусом мамы, а потом как-то даже втягивается. Свободно, хорошо, приятно. Только Матсун смеётся, называя Тоору колхозником, да только сеттер — первый парень на деревне. Сухие от бесконечных мыслей глаза. Спать, нужно спать. Нужно есть. Нужно учиться. Нужно читать. Нужно двигаться. Бежать, бежать, бежать. Падать. Разбиваться. Падать. Заработать синяк чуть ниже поясницы — вообще не проблема, когда ты сам по себе проблема. А вот выслушать шквал вопросов от вечно беспокоящегося Иваизуми — уже испытание: «Как ударился?», «Когда?», «Болит место ушиба?», «Нужно сходить к врачу? Может, лечащий пластырь?» Но вопросов нет. Может, Хаджиме — матрос? А позже Тоору понимает — дело-то в том, что его лучший друг просто-напросто не увидел синяк за мягкой тканью. А это значит, что Иваизуми никогда не сможет контролировать того, чего не увидит. Первая мысль — лихорадочная! — бьёт в голову сразу же: «Сделаю татуировку и покажу лет через десять!», — а после сходит на нет: увидит же раньше, если всё пойдёт по плану. И не простит, даже если Тоору выбьет его имя у себя на бедре. Ну и ладно. Нет — так нет. Дышать, дышать, дышать. Идти. Не плакать. Ойкава запрокидывает голову, смотря на звёздное небо. Линзы позволяют, хорошо. Полная Луна, полная разочарований жизнь и он, Тоору, полный идиот. Основной состав на первом же году — нереально круто. И нереально хуёво, когда проигрываешь. Сокомандники, правда, надеялись на него, когда убирали более опытного сеттера из состава. Надеялись, когда Тоору пасовал не туда, подавал не так, делал всю их команду ничтожно слабой. Выгрести всю мелочь на кассе, не видя собственных рук. Нащупать в кармане только оторванную на днях пуговицу. Мама задерживается на работе. Холодно до тошноты. Тоору не слышит, как хлопает за ним дверь. Не слышит своих жалких всхлипов без слёз. Не слышит, как кровь приливает к лицу, когда он натыкается рукой на выключатель в коридоре. В комнате глухо. Темно. Лезвие приятно холодит горячие пальцы. Он — ничтожество. Он — ничто. Он заслуживает только боли. Хорошо, что Иваизуми ничего не увидит. Хорошо. Хорошо. Кровь не останавливается. Кровь почему-то не останавливается, чёрт возьми. Ойкава зажимает ватным диском порез. Ну же, ну. Немного отстраняет. Нет. Нет. Нет. Он не умрёт от пореза. Ничего не будет. Тоору дрожащими руками водит по полу и вытаскивает телефон из олимпийки. лстановить кровт от пореха Перекись находится на кухне в крайней тумбочке во второй полке вместе с лекарствами. Только бы мама не вернулась. Только бы… Ойкава пропитывает ватный диск антисептиком и прикладывает к порезам на левом бедре, потом на правом. Десять минут. Всё хорошо. Слёз нет. Тошноты тоже. Ненависть… осталась. Тоору оттирает кровь с дисплея. — Прекрати грустить, — Иваизуми бьёт его по плечу кулаком. Удар несильный, но ощутимый. — Тебе не к лицу. — Мне всё к лицу, Ива-чан, — подлец же. Ойкава улыбается и прислоняется макушкой к стенке. — А вот тебе бы я точно не советовал опускать руки. Хаджиме только кривит лицо в ответ. Самое красивое лицо на свете. Но отчаиваться действительно не нужно. Подача. Блок. Атака. Приём. Контратака. Блок. Гол. Подача. Тоору задыхается. Иногда кажется, что у него хватит сил всё это бросить, послать к чертям детское увлечение, взяться за ум и перестать загонять себя, как лошадь. Сил почему-то никогда не оказывается. Один раз — промазывает. Алая роза расцветает на предплечье тонкой полосой. Поцарапала кошка, ничего такого. У мамы на них аллергия. Так она соседская. У соседей, правда, три лабрадора. Иваизуми верит. Порез болит так, что невозможно согнуть руку, поэтому приходится пропустить тренировку. На следующей — связующий кусает щёку изнутри, но принимает все мячи. Встать с кровати. Ойкава бьёт себя по щеке: — Почему мне грустно? Разбить зеркало, выколоть глаза, изуродовать навсегда любимое всеми личико. Сил нет. Холодная ванная и такой же холодный кафель. Но вы только любите его, пожалуйста. Искренне. Чисто. Он же правда старается. Душ после тренировки. — Ойкава, ты стесняешься своего маленького дружка, что ли? — как-то раз шутит Макки, видя, что Тоору опять обматывает длинным полотенцем бёдра. Что такого? Все свои же. — Да нет, — Ойкава трёт замёрзшие плечи. Порез на руке давно зажил. — Просто не хочу смущать вас, парни. Подмигивает. Хочется вывернуться наизнанку, но не хочется чувствовать на языке вкус гнили. Прекрати грустить. Прекрати ненавидеть. Прекрати. Прекрати. Прекрати. Лучше причинить боль себе, чем другим. Тоору бьёт себя по щеке каждый раз, когда вспоминает, как однажды чуть не ударил Тобио. Ведь он же не виноват в том, что из Ойкавы вышел не только волейболист хреновый, но и человек в целом. — Я тебе нравлюсь? — спрашивает она. Розовые от природы губы, у Иваизуми они чуть темнее. — Конечно, — отвечает сеттер своему следующему парню. У него такие же красивые руки, как у Хаджиме. — А почему ты меня не целуешь? — третья за год девушка. Если бы ас отращивал волосы, то они были бы такими же мягкими. Но он не отращивал, а она отстригать не собирается. — Потому что ещё не настало время, — девятый парень вкладывает в горячие руки сигарету. — И Ива-чан сказал мне тебя бросить. Прости. Она тебя недостойна. У него слишком высокое мнение о себе. Эта не отличит блока от подачи. Он что, заставил тебя курить?! Самые долгие объятья — тридцать секунд. Не так. Не тот. — Этот Иваизуми — твоя мама, что ли? — всегда один и тот же вопрос. Один и тот же ответ: — Ну да. Ведь мама тоже не в курсе. Вокруг одна пустота, но это не так страшно, как пустота внутри. Лампочка освещает комнату, но внутри, кроме нити, ничего нет. У Тоору даже нет вольфрама. И даже вакуума. Отвратительно. — Удивительно, что ты не заразился СПИДом ещё, — зло бросает Хаджиме слова. Лучше бы мяч. Прямо в лицо. Со всей силы. Сотрясение мозга и искривлённый нос не так страшны, как презрение. Ойкава теряет все иллюзии, план проваливается. Надо было всё же бить татуировку, да только поздно. Поздно что-нибудь менять, когда поезд несётся на полном ходу. Тоору не плачет. Тоору просто хочет, чтобы его сбила машина. Ну же, ну. — Чего встал, Дерьмокава? — Иваизуми тянет его за шарф. — Пошли. Пьяный водитель проносится мимо через тридцать секунд. Свет одиноких фонарей. Летящие мимо снежинки. Хаджиме снова без шапки, и Тоору снова не наплевать на это. Ну пройди уже, пожалуйста. Пройди, ненависть. Пройди, нежелание жить. Пройди, ощущение грызущей изнутри пустоты. Пройди, ненужная любовь. Видимо, для того, чтобы прошло, тоже нужны силы, которых нет. Лезвие привычно холодит горячие пальцы. Ощущение от пореза — укус кошки, на которых у мамы аллергия. Ойкава знает, что в полной безопасности — даже если сильно надавит, то большой потери крови не будет. Ойкава не умрёт. А жаль. Ойкава же просто недостаточно хороший, чтобы жить. Вот если бы он был чуть сильнее, чуть умнее, чуть расчётливее и разумнее, то всё было бы иначе. Если бы Ойкава просто не был собой. Если бы он просто был безупречным. — Что с тобой не так? — спрашивает Иваизуми напролом. — Отличный вопрос, — почему-то злится и плюётся ядом. — То ты блядствуешь, то игнорируешь меня. Что будет дальше? — нахмуренные брови, складка на переносице, будут морщины. Ну и пусть. Хаджиме будет лучшим даже в семьдесят три. — Почему ты лезешь в мою жизнь? — Тоору приподнимает брови. — Это моё дело, не твоё. — Твоя мама просила приглядывать за тобой. — Или ты сам её попросил, — Ойкава только улыбается. — Всё в полном порядке. Я в порядке. Просто понимаешь, гормоны… мне хочется любви, а друзьям иногда нужно отдохнуть друг от друга. Ничего такого. — Боже ж… — Иваизуми кладёт сильную ладонь на плечо, как любил делать в тринадцать лет. — Так бы и сказал, Жопокава. Я же волнуюсь. Как мило. Нихрена. Хватит молиться богу, Тоору, завтра ты всё равно проснёшься. Проигрыш. Проигрыш. Проигрыш. Ойкава не разбит, но, кажется, таблички с надписью «Лузер» ему всё-таки не хватает. Утром нет сил вставить линзы. Он надевает рубашку с самыми длинными рукавами, тихо проклиная мир от боли на предплечьях. — Может, бросишь свой волейбол? — почти просит мама. — В университете. «Прекращай сидеть до полуночи в интернете», «Прекращай есть всякую дрянь», «Прекрати так цепляться за Иваизуми», «Заботься о себе», «Люби себя так же, как окружающие». А ведь на всё один ответ. — Что это? — спрашивает Хаджиме, когда видит эластичный бинт на руке Тоору. — Небольшие технические неполадки, — широкая улыбка. — Ты так мило переживаешь, Ива-чан! Ему восемнадцать, а он так и не наигрался в дурачка. Проходит две недели. Три. Четыре. Бинт не исчезает, зато исчезает терпение Иваизуми. Это странно, что он так внезапно заваливается к Ойкаве с ночёвкой. Они давно перестали ходить друг к другу на ночь ещё с тринадцати или четырнадцати лет, и Тоору немного теряется. как пережить ночь в компании лучшего друга Гугл любезно предоставляет статью: «Как пережить потерю лучшего друга». И связующему так смешно и горько, что он запрокидывает голову в беззвучной агонии щемящего чувства в груди. — Что у тебя с рукой? — спрашивает Хаджиме, когда они лежат на тёплом полу, слушая мелодию гудящих от напряжения проводов. — Ушиб, — Тоору прикрывает глаза и вдруг решается, — ничего серьёзного. Найти своей ладонью ладонь Иваизуми. Тот не вырывается. Шершавая. Прохладная, но приятнее всех лезвий и чужих рук. — Я хочу посмотреть, — говорит волейболист. Ойкава решается снова. Прислониться ухом к груди. Слушать стук сердца. Пульс учащается, но его не отталкивают. — Нет, — Тоору чуть мотает головой. — Я серьёзно, — тяжёлый вздох. — Нет! — шатен отскакивает сам и, хоть понимает, что выдаёт себя с потрохами, отползает к дивану. — Если это просто ушиб, то дай взглянуть, — Хаджиме тянется к нему. — Ну что там? У тебя аллергия? Татуировка? Сыпь? Не знаю… И мягкая, просящая улыбка. Если Иваизуми узнает, всё обрушится. — Нет! — Ойкава выставляет руку вперёд и спиной прислоняется к покрывалу. — Нет! Нет! Не смей! Нет! Это похоже на истерику, и Тоору уговаривает себя успокоиться. Тише. Не надо, пожалуйста. Хаджиме переплетает их пальцы, и всё разрушается. Это истерика. Иваизуми не понимает, почему у Ойкавы дрожат губы, когда он снимает с его рук бинт. Иваизуми понимает, почему у него самого начинают дрожать губы, когда он видит сплошные, глубокие порезы на чуть загорелых руках. Гугл был прав. — Я убью тебя, — первое. — Я переломаю тебе руки, — второе. — Зачем?! — третье. — Не плачь, — последнее. — Я же просил тебя! — Тоору бьёт наотмашь. — Я просил тебя не беспокоиться! Я говорил, что всё в порядке! Ненавижу! Зачем? Ты заставил меня! Я просил тебя, чёрт возь… я просил! Ничего не рушится, кроме Ойкавы, Иваизуми и доверия. Хаджиме не знает, что говорить. Тоору ничего не хочет слушать. — Проваливай! Доволен? — шатен пинает куда-то в рёбра. — Уходи! Ненавижу, подонок! Не надо… Смех. — Зачем, Хаджиме, зачем? Я говорил, что всё… — перехватить очередной удар и лишь потянуть на себя. — Всё в порядке. Это пройдёт. Уходи. Пытаться вырваться. Пытаться выброситься в окно. Всё-таки разбить зеркало. Выколоть чёртовы глаза. Если Иваизуми уйдёт сейчас, то Ойкава знает, что тоже уйдёт. Навсегда. За слезами приходит только жажда. Минералка стоит на книжной полке. Тоору пьёт, не отрываясь от горлышка. — Я не знаю, что делать, — честно признаётся, без сил падая на мягкий плед. — Давно? — спрашивает. Несмело. Нужно прощупать почву. — С пятнадцати, — нет сил на ложь. Хаджиме хочется ударить себя по лицу, но он лишь смотрит, как Тоору ластится к его руке. Хаджиме никогда не простит себя за три года слепоты. — Что ты хочешь теперь? — снова вопрос. — Во-первых, не говори никому, — тёплое дыхание Ойкавы на запястье, как холодная боль от его лезвий. — А во-вторых? — А во-вторых… не знаю… просто побудь со мной. Сейчас. Сегодня. Завтра. Всю неделю, — закрывает раздражённые глаза. — Мне очень одиноко. На раскрытую ладонь падают солёные водопады. У Иваизуми нет сил, чтобы уйти, и он остаётся. Ойкаве восемнадцать, когда он ощущает это впервые. Беспокойное дыхание и дрожащие ресницы. Хриплый от несказанных слов голос, усталый взгляд. Постистерическая пустота. Разливающееся по ней чувство собственной значимости.