Неопричник

       Он просто стоял и смотрел на то, что там происходило, молча, не зная, что сказать. - Народ, православный! Хочу перед смертью покаяться в грехах моих! Хочу, чтоб все люди видели мою исповедь! Слушайте, православные…       Послышался глухой удар, опричник даже не понял, что произошло. Он увидел только, как голова с длинными чёрными кудрями откатилась к коню царя и как Малюта вытер об обшлаг рукава свою саблю. Казалось, он даже не видел крови. Попятившись, он бросился бежать, не слыша, как мучились оставшиеся. Разрывая на себе чёрный кафтан, он бежал, бежал, пока больно не ударился о крепкую дубовую ветку.       Зелёная и мокрая трава коснулась его мокрого от слёз лица. Руки сами хватали клочья землю и разбрасывали их в стороны, мелкие камни и песчинки оставались под ногтями. Он начал кататься по лесной поляне, беззвучно всхлипывая, пока руки не стали настолько тяжелы, что поднять их больше было невозможно.       Небо было скрыто кронами и кривыми ветвями. В округе не были ни души, даже звери и птицы оставили леса. Но он еще слышал, как галки и вороны кричали, тьмами слетаясь на Москву. Его мускулы, и так напряженные, сотрясались сами собой, причиняя слабую боль. И пока по телу пробегали колющие мурашки, голова невольно начала заполняться мыслями.       Почти год, он был рядом, каждый раз стремился быть как можно ближе. О, тот злосчастный момент, когда Фёдор впервые при нем вонзил кинжал в чью-то непокорную спину. До этого его глаза не видели крови и смерти тоже не видели. Хотелось отвернуться, перекреститься, но что-то останавливало. Алые пятна невероятно красиво переливались в свете солнца на его тонких белых руках. После этого он понял, что больше никуда уйти не сможет.       На казнях было захватывающе, он хватался за сердце, не обращая внимание на толчки и ухмылки других опричников. Но как только тот рыжий пёс входил, то ноги сами несли к выходу. Почему такие вообще могут находиться рядом с Фёдором? А потом начались все эти насмешки, его стали называть “Федорой”, говорили про летник. А ему было наплевать, он просто хотел быть там, где бывает Фёдор, воевать вместе, пировать вместе.        И вот, как то, когда Фёдор ехал близь Дорогомиловской слободы, он неспешно следовал за ним, как вдруг кто-то крикнул: “Эвот царская Федора едет!”. И как заблестели эти глаза, как преобразились тонкие черты, секунду назад едва ли не восковые. Все разбежались кто куда, но он заприметил того, кто выкрикнул. Пустив коня галопом, он ускакал от Фёдора и нагнал наглеца. Удар рукояти сабли сшиб мужика с ног. Неспешно спешившись с коня, он тихо подошёл к нему.       - Вопить тебе любо? Так вопи,- сабля рассекла плоть под коленом.        Мужик широко раскрыл глаза, налитые кровью, язык высунулся изо рта. Писк, удивительно высокий для такого детины, услышал только один. И вторым ударом он полоснул прямо по рту, желая рассечь уста, поносившие Фёдора, но дрожащая от гнева рука прошлась ниже, распоров горло. Тёплая кровь брызнула на лицо и руки, мужик затих. Он стоял над трупом, но ему не казалось, что это было убийство, просто за свои слова надо отвечать. В Слободе все отвечали. Казалось, что поступил, как опричник. Но потом стало ясно, что впервые в своей жизни, чужую жизнь он отнял не как слуга царя. В сознании всплыли те пылающие гневом глаза, этому взгляду стоило только указать, и его сабля была готова отсечь любую голову. Взобравшись на коня, он нагнал Фёдора, но остановился, боясь попасться на глаза. Всё, чего хотелось, это чтоб та улыбка окрасила уста при взгляде на его окровавленную саблю.       Тем же вечером, уже как все со двора ускакали, он бродил под куполом звёзд по Слободе близь дворца. И вот услышал он тихий топот в стенах дворца. Ноги, тихой поступью, понесли его к окну из прозрачной слюды. Никто не заприметил. В оконце глаза его увидели царя, подпиравшего кулаком голову и с лукавой улыбкой смотрящего подле себя. А подле государя был Фёдор. Золотистый летник, казалось, сковал стан, но Фёдор плясал, приседал и кувыркался. Лица не было видно. Он тут же отпрянул и скрылся.        И опять ему было наплевать, на пляски перед царём. Эти руки, рассекавшие воздух, пальцы в перстнях, кудри, рассыпавшиеся по складкам летника при каждом прыжке. Забыть было невозможно.        Но ещё большая перемена ждала впереди. Прошло несколько дней, а может недель или даже месяцев с той ночи, но вдруг он услышал, как Фёдор зовёт народ и хочет отправиться в поход. Прежде чем понять, куда они пойдут, его конь уже шёл позади Фёдорова скакуна.       Следующее воспоминание, как белые руки, державший длинный чекан, рассекают голову татарину. Совсем не узнать было того, кто только недавно был наряжен в яркий летник. В его взгляде, кривой улыбке, глазах чувствовался тот задор, с которым воин окунается в сражение. Голос звучал громогласно, не как на пирах, тихо и лукаво, а крепко и жёстко. Татары ложились под каждым ударом, а их стрелы просвистывали над кудрявой головой, провожаемые лихим смехом. Когда последний татарин упал, Фёдор наступил на его грудь и вскинул дрожащую руку с обагравленным чеканом. И это он тоже запомнил. Метаморфозы, происходившие с Фёдором были настолько резки, что невозможно было угадать, кем тот будет завтра. И это возбуждало неутомимое любопытство и заставляло везде быть рядом.       Но следующая такая же резкая метаморфоза произошла сегодня, когда Фёдора, дрожащего от усталости, но не опустившего головы, вывели на помост.       “Слушайте, православные…”, и глухой стук, и звенящие серьги.        Он вдруг опомнился, встал и взглянул на свои руки. Кровь которая была на них больше не грела, её было не за кого проливать. А те белые руки больше не прольют ни капли. Он встал и выхватил из-за пояса саблю. Два удара плашмя о ствол дуба и лезвие переломилось. Надо было бежать куда-то, сказать кому-то, хоть слово, иначе он бы не выдержал. И он вновь бросился по лесу. В голову приходило лишь одно имя. Да, Фёдор его не выносил, но только к нему он мог пойти, только перед ним уста свои мог раскрыть. Долго искал, очень долго, казалось днями бродил по округе. Но вдруг, опухшие от слёз глаза приметили фигуру, он упал в ноги и стал всхлипывать.       - Борис-Борис…Ради всего Святого, Борис…       Его хотели было оттащить, но Годунов сделал знак рукой, их оставили. Он узнал юного опричника, даже в этом разорванном кафтане, без пояса. Даже когда он назвал его вот так просто, по имени. Судорога отвращения пробежала по благородному лицу его, но он был благосклонен. Ни один взгляд не ускользал от взора Годунова, он знал на кого смотрел любой, сидя на пиру у царя.       - Подними лицо своё.       Юнец запрокинул голову и взгляд его встретился со снисходительным взглядом Годунова.       - Пойдёшь со мной.       И Годунов, кивнув головой, предложил ему следовать за собой. Борису было известно, сколько людей ходят по Москве едва ли не так же. И, если его увидят в сопровождении этого оборванного человека, то поймут, что он не воротит нос от народа, а опричника в нём уже никто не признает. Да и не был он уже опричником.       Первый ужас прошёл, милость Годунова подействовала. Он поднялся с земли и поплелся за ним, не зная, что будет дальше. Всё, чего он хотел, это перестать видеть катящуюся голову с длинными чёрными кудрями.