rouge

      — Ты напилась достаточно, чтобы соскучиться по мне, — произносит Боннибелл, смотря на часы, стоящие на тумбочке у кровати, и морщится. Полпятого, вставать через полтора часа, какого черта. — Или соскучилась достаточно, чтобы напиться?       — Ню, Бонни, я не пьяная.       На фоне звучит музыка, громкие голоса, и все это превращается в шум, кажущийся сонной Бабблгам раздражающим гомоном; скрипят деревянные стулья по паркету, пахнет выпивкой, жжеными сигаретами и чуть — наркотиками. Басы чётко бьют в голове, отзываются головной болью; девушка массирует виски. Марселин на той стороне зовут друзья и подруги, просят вернуться к тусовке, та хмыкает и отгоняет их подальше.       Там вроде как тепло, или слишком душно, много людей и почти нет света — местечко идеально подходит Марселин, но никак не Боннибелл. Она возится, оглядывает спальню, светлую, с большими окнами и лёгкими занавесками, двухспальную кровать, чуть пахнущую лавандой, пустую и холодную. Сдерживает вздох, кусает губы.       Раньше она могла погреть Марселин, обнимая её за бок, оглаживая тазовые косточки, могла переплести их ноги, помассировать затекшую шею и лопатки, потом целовать созвездия из родинок под этими самыми лопатками, очерчивать большим пальцем контур позвоночника, дергать лямку красного белья, чуть заигрывающе.       Красный цвет — любимый цвет Марселин. Это цвет деталей в гардеробе, оттенок её глаз, её любимых цветов; её губы становятся алыми после укусов, когда она сдерживает стоны, её вульва, как лепестки роз, такая же прекрасная и красная. Боннибелл покусывает нежную кожу бедер, и кожа тоже краснеет.       Марселин скрещивает ноги за её спиной, притягивая ближе, щекочет голую спину колючими носками, тоже красными, с фиолетовыми полосками по краям. Безвкусица, — считает Боннибелл. Хотя она вязала их сама, справившись примерно за вечер, отложив в сторону интересные исследования и книги, путаясь иногда в нитках и спицах.       Красный — цвет крови и боли. Кровь размазывается по белым простыням, когда Марселин кусает её шею, рядом с ключицей, чуть ниже ребер и выше правой ореолы, смешивая волну удовольствия с покалывающей болью, чуть слизывает кровь, наслаждаясь вкусом, но кровотечение не останавливается, поэтому капает по чуть-чуть на простынь, засыхает и остаётся неприятной пленкой на коже. Кровь приливает к щекам, когда Марселин целует её, сминая губы, зарываясь в длинные розовые пряди, вызывая волну мурашек.       Она вспоминает как Марселин скидывала вещи в чемодан, забирая свои джинсы, футболки, сердце Боннибелл, клетчатые рубашки, майки — все, что ей принадлежало. Бабблгам лишь привалилась к холодильнику, ощущая холодное железо и холодную, давящую пустоту внутри, но ничего не говорила. Молчание давило на них, они не знали, что сказать и как оправдываться.       На второй полке в третьем ящичке сверху только кружка осталась — единственная часть Марселин в этом холодном доме. Порой красная кружка с белой нарисованной гитарой грозилась разбиться,       потому что каждая частичка Марселин в этом мире доме ломает её на куски       потому что слишком больно просыпаться и засыпать одной, без её ласкового шёпота на ушко, невозможно жить без её крепких объятий, без сэндвичей на обед и запаха кофе, который пропитал всю квартиру       потому что признаться, что больно, почти невозможно       потому что признаваться некому и незачем. Боннибел откидывается на подушки, прислушиваясь к уличным звукам, к шуму машин где-то позади, крикам людей. Чувствует машинально холод, вжикает молния на кожаной куртке, ветер чуть развевает чёрные волосы. Они обе молчат, но знают что сказать. Боннибелл прерывает молчание первой. — Ты напилась достаточно, чтобы соскучиться по мне, — повторяет она. — Или соскучилась достаточно чтобы напиться? Боннибелл не знает, что будет после ответа, не знает сам ответ, даже не хочет догадываться, и она это ненавидит. Это не наука, это человеческие отношения, в которых все в миллионы раз запутаннее. Она встаёт, кладет телефон на барную стойку, достаёт из шкафчика кружку, сжимает ручку и думает «ну хватит меня мучить; я знаю, я понимаю, я принимаю (это в тысячи раз сложнее) тот факт, что тебе лучше без меня». Замахивается, чувствуя, что все наконец оборвётся, сгорит до тла и затонет на дно Марианской впадины; Боннибелл почти разжимает пальцы; все швы в её маленькой душе рвутся, всё чернеет и покрывается трещинами. Осколки разлетятся в стороны и никогда больше не соберутся вместе, потому что всегда будет не хватать той самой крупицы, соединяющей все воедино. В громкой тишине ночи Марселин тихо, грустно смеётся, чуть хрипло. — Второе. Осколки встают на свое место, воссоединяются и собираются как паззл. Боннибелл плачет.