In your head

'Why we can't see, that ones who we hurt, are you and me?' ©

«Ты дурак». «Нет, дурак — это ты». «От тебя одни проблемы». «Из-за тебя куча смертей и поломанных жизней». «Моя жизнь тоже слегка поломана, знаешь ли?» «И кто в этом виноват?» «Вот уж сам ответь». «У нас будут разные ответы». «Я не сомневался». «Ну уж сейчас-то ты остепенишься?» «Не заставляй меня хотеть всадить тебе пулю в живот». «Я мёртв». «Я, Роси, чёрт подери, знаю». «Не будешь прогонять меня сегодня?» «Нет, здесь чертовски скучно». «Мне тоже скучно». «Что, не берут тебя никуда? — Дофламинго смеётся. — Я уж-то думал, ты в Рай попадёшь. Не представляешь, как я рад, что ты не там». Коразон смотрит на него чуть обиженно, потом — в пол, дёргает ногой — и, о, не падает. Он вообще больше не падает, эта черта неизменно пропала. Как и много чего другого. Курить он больше просто не может, смотреть, как Росинант безуспешно пытался стащить сигарету у охранника, доставило Дофламинго огромное удовольствие, как и его разочарованное лицо после. «Не в этом дело. Мне Ло уйти не даёт, — Роси подымает взгляд. — И ты». «Вот только не надо меня снова обвинять. Тем более звучит как бред». «Бред или нет, а я всё ещё здесь, и не потому, что мне очень хочется». «Вот и поделом тебе. Сиди теперь со мной в Импел Дауне, бывший дозорный Росинант». «Я же до смерти с тобой буду, если ты меня не отпустишь». «Иди на все четыре стороны. Кому ты нахрен нужен? — чуть раздраженно говорит Дофламинго, несколько вен быстро проступают на лбу, а потом сразу смеётся: — Хотя нет, сиди и гний здесь, так веселее». Многообещающее заявление Росинанта не пугает его нисколечко. Росинант мог бы спросить, что такого весёлого в том, чтобы гнить вместе, но он сомневается, что хотел бы получить ответ. «Очевидно, этот разговор никуда не ведёт», — произносит он вместо этого. «Наши разговоры не ведут никуда с завидным постоянством. Жаль, что с нами нет Ло, он бы обрадовался тебя увидеть», — улыбка застыла на лице Дофламинго, будто прикипела к нему, и скальпелем не отодрать. Росинант открывает рот, но, так не произнеся и звука, закрывает. Их разговоры чуть более раздражающие, чем раннее всепоглощающее молчание, совсем не такие, как хотелось бы, но Дофламинго почему-то не хочет, чтобы Росинант уходил. Так бывает, когда на ком-то поведен. Дофламинго слегка поведен на своём брате. Брат наивный, мечтательный и всегда несогласный с ним. Дофламинго бы его убил ещё раз, а потом обнял труп, а потом оживил бы. Не отпускал бы. А брат рядом, без телесной оболочки, прохладный, как воздух в Импел Дауне, но пахнет лучше. Пахнет по-прежнему снегом. Чистотой. Не дотронуться, если руку протянуть — пройдёт сквозь. А разговаривать может. Хочется замарать брата и хочется, чтобы он оставался чистым. Чистота Роси сомнительная, но, по сравнению с Доффи он действительно мать Тереза. «Так нечестно», — думает Дофламинго сразу и обо всём. Его считали вкрай сумасшедшим, но сам он теперь небезосновательно полагает, что у сумасшествия нет приделов. «Честность никогда не была нашим спутником», — заключает Росинант. Ещё и мысли читать может. «Это точно», — Дофламинго замечает, что согласился в их разговоре первым, уже после того, как заканчивает фразу. Это странно и немного неловко. Он улыбается, и почему-то атмосфера в его — их — камере становится чуть спокойнее. Росинант тоже обязательно с ним согласится.