У моря погоды

      Когда Дух Холоми устаёт бесноваться и наконец засыпает вновь, Мастер Пресекающий Ненужные Жизни почему-то не может выдохнуть с облегчением. Не то чтобы это вообще было ему свойственно, — проявлять эмоции по поводу рабочих ситуаций, — но в этот раз все ощущается иначе. Воздух непривычно сухой и терпкий, голоса как будто приглушённые... Лонли-Локли никогда с таким не сталкивался. Он размеренно дышит на шесть счетов, шагая рядом с подозрительно тихим шефом, и безуспешно пытается понять, в чем дело.       В Управлении их встречает новая проблема: пропал сэр Макс. Его уже несколько дней как нет ни дома, ни в одном из его излюбленных местечек, коллеги уже с ног сбились, его разыскивая... Сердце Шурфа, всегда бьющееся безупречно размеренно, пропускает удар.       Он отворачивается к окну и задумывается — по крайней мере, так это выглядит со стороны. На самом деле Мастер Пресекающий вслушивается во что-то, непонятное даже ему самому, что-то столь далекое и чужое, что кажется, оно и не существует вовсе. Он давно уже привык вот так вот постоянно ощущать Макса где-то на периферии сознания — и привык не задаваться вопросом, как и почему это получается: главное, что подобная близость не доставляет им обоим неудобств — скорее уж наоборот. Он привык, что и Макс постоянно чувствует его самого, его тщательно скрытые, но все же вполне реальные эмоции, а иногда и физическую боль. Этот последний пункт Шурфа не радует, и в такие моменты он старается закрываться. Макс тоже кое-как прячет самые болезненные свои раны и самые жуткие кошмары — однако этого Шурф не допускает и всякий раз пробивается через не слишком-то умело возведенные укрепления, чтобы быть рядом, когда это особенно необходимо.       И поэтому внезапно нахлынувший липкий чужой страх он ощущает как свой собственный. На долю секунды становится ясно: чужой страх — пища, удовольствие, а внушать людям ужас — вот весь смысл его нынешнего беззаботного, нечеловеческого существования...       Лонли-Локли приходит в себя от лёгкого прикосновения к плечу. Кеттариец, конечно же, почуял неладное и теперь смотрит тревожно и проницательно этими своими раскосыми светлыми глазами шимарского горца. Но Шурф ведь Истина на Королевской Службе — и его скупого «Что-то не так, сэр Джуффин?» вполне достаточно, чтобы убедить любого: если у кого-то что и случилось, то уж никак не у Мастера Пресекающего Ненужные Жизни.       А спустя некоторое время Джуффин, тяжело вздыхая, сообщает коллегам: Макс не откликается на зов, и, судя по всему, его попросту нет в этом Мире.       Нет в этом Мире.       И, хотя Шурф давно уже все понял, эти слова обрушиваются на него мощной штормовой волной: сбивают с ног, вышибают из лёгких кислород и оставляют ошеломлённую и задыхающуюся жертву бури отчаянно хватать вмиг пересохшим ртом ставший чужим и жгучим воздух.       Нет в этом Мире.       Со стороны смятение Лонли-Локли заметить невозможно, ибо Мастер Пресекающий в совершенстве изучил искусство владения собой. В его лице не вздрагивает ни единый мускул, и он, в своих белых одеждах Истины, похож на непоколебимый каменный уступ, о который разбивается даже самая большая волна...       Но внутри у него бушует ураган.       И если заглянуть в темно-серые, холодные его глаза, можно увидеть, как рушится все самое незыблемое и неуязвимое. Как рассыпаются камнем и прахом огромные горы, как небо опрокидывается на землю... Как разрушается сам сэр Шурф Лонли-Локли — прочная оболочка, надежная клетка, смертельно опасная тюрьма, созданная специально для куда более опасного существа.       Безумного Рыбника.       Лонли-Локли плотно сжимает веки, но даже не пытается сопротивляться этому разрушению. Он чувствует: так правильно. Так надо. Только так и никак иначе.       И открывает глаза.       Мелифаро замечает первым — он ведь всегда все видит как есть, и изменения в самой сути стоящего рядом человека просто не могут пройти мимо него незамеченными.       «Эй, Лонки-Ломки, что с тобой?» — и Мелифаро, поперхнувшись собственными словами, испуганно пятится, наткнувшись на жесткий — и ставший совершенно чужим — взгляд. Кажется, вокруг Шурфа — ох, Шурфа ли? — звенит самый воздух, а по стене за спиной Мелифаро с неприятным скрежетом расползается ветвистая трещина, которой не было там минуту назад.       Теперь понимают и остальные. Джуффин, на секунду прикрыв глаза, кивает Кофе, тот хмурится — и, кажется, уже через секунду в кабинете никого нет. Один только шеф стоит напротив медленно, но неуклонно рассыпающегося на метафорические части Мастера Пресекающего, глядя на него испытующе и... с сочувствием, что ли?       Впрочем, Шурфу сейчас наплевать на сочувствие Джуффина и вообще на что угодно.       Кроме Макса.       Но Макса нет.       И в этом-то все и дело.       Джуффин что-то говорит, кажется, что-то про мир, про спокойствие и дыхание... но Шурф — Рыбник — воспринимает его слова только как раздражающие вибрации воздуха вокруг головы и досадливо отмахивается от них. Шеф застывает неподвижно, парализованный Перчаткой Смерти, и больше не причиняет ему беспокойства. О судьбе Джуффина Рыбник не тревожится: во-первых, не до этого сейчас, а во-вторых, это же Кеттариец. Ничего ему не сделается.       Теперь обе перчатки — и только что использованную правую, и смертоносную левую — можно снять и убрать в ларец: там, куда собрался их хозяин, они будут без надобности. План — блистательный в своём сумасшествии — родился несколько секунд назад, и Безумный Рыбник намерен следовать ему до победного конца.       И пускай сэр Шурф Лонли-Локли ещё не умеет путешествовать по Хумгату самостоятельно: это естественно, он ведь весь состоит из правил и ограничений. Главное — что его альтер-эго в проводнике не нуждается.       И пускай Максу или Джуффину для такого путешествия понадобилась бы дверь, по ту сторону которой его ожидала бы живая тьма Коридора Между Мирами. Главное — что Безумный Рыбник может провалиться в Хумгат прямо из центра джуффинова кабинета. Настолько сильна его жажда найти — отыскать — догнать — вернуть — забрать себе — не отдавать никому, что он сам становится себе дверью.       Дверью, ведущей к Максу.              

***

             Лонли-Локли привычно дышит на восемь счетов. Шести явно недостаточно, когда ты внезапно оказываешься лежащим без сил на мокром песке под темно-серым небом, ощущая, как холодные волны набегают на твои сапоги, а воздух одуряюще знакомо пахнет солью и дождем.       Все барьеры снова на месте: Безумный Рыбник растратил все своё яростное могущество на то, чтобы найти и открыть нужную дверь, и совсем ослаб. Шурфу даже не приходится прикладывать усилий, чтобы вернуть контроль над собой. И это подозрительно хорошо. Есть только одна проблема: тело у них с Рыбником одно на двоих, и оно полностью обессилено.       Лонли-Локли медленно, с усилием, встаёт, методично стряхивает с белоснежных одежд налипший на них песок и оглядывается. Мир Песчаных Пляжей — а именно там он и оказался, в этом нет сомнений — неузнаваем: море катит свинцовые волны до самого горизонта, где сливается со стального оттенка тяжёлым небом. Ветер несильный, но стылый, слишком пронизывающий даже для Шурфа, которого, по идее, подобные мелочи волновать не должны.       Он зябко ёжится, думая, что Макса бы это шокировало, будь тот рядом. Даже смешно, насколько всемогущим и несгибаемым он меня считает, вздыхает Мастер Пресекающий...       А потом внезапно понимает: Макс! Он должен быть здесь! Ведь не зря же его самого сюда занесло!       Забыв о своей странной слабости, он уже готов позвать друга или даже применить заклятие призыва, как вдруг в памяти всплывают слова Джуффина — те самые, от которых отмахнулся Безумный Рыбник. Видимо, какая-то часть его сознания все же успела уловить и запомнить хоть немного — на случай, если удастся этим воспользоваться.       Что-то про мир…       "...Макса забрал его родной Мир..."       Лонли-Локли привычно дышит на двенадцать. На восемь явно недостаточно, когда ты, растратив все силы, оказываешься ничуть не ближе к спасению друга, чем был изначально.       Вдох. Задержать дыхание. Выдох. Вдох, задержать дыхание, выдох... И ещё раз. И ещё. И ещё.       На третьей дюжине вдохов Мастер Пресекающий начинает анализировать ситуацию. В конце концов, это всегда получалось у него весьма неплохо. Даже если Макса здесь нет, вряд ли Мир Песчаных Пляжей притянул своего гостя просто так. Возможно, Макс придет сюда во сне, и тогда Шурфу удастся его вытащить из цепкой хватки Мира Паука... А если не получится сразу, то тут они смогут хотя бы поговорить, и Шурф узнает у Макса, куда прийти. И придёт, как только накопит сил.       Да, он прекрасно понимает, что все это лишь догадки. Но они дают ему надежду — да, это глупое чувство, если верить сэру Махи Аинти, но такое... живительное.       И это все, что у него теперь есть.              

***

             Надо бы, наверное, хоть куда-нибудь двигаться, но Шурф остаётся на месте — отодвинувшись, правда, подальше от воды. Он медитирует; он размышляет; он делает все возможное, чтобы восстановить растраченные силы. Но обычно такой родной Мир Песчаных Пляжей, в котором максовой Истинной магии — хоть ложкой ешь, сейчас будто не хочет делиться энергией. Более того, постепенно Шурф начинает подозревать, что Мир исподволь выкачивает из своего гостя оставшиеся силы. Пронизывающий ветер дует все быстрее, тучи сгущаются; в какой-то момент с неба начинает сеяться мелкий холодный дождь, вмиг застилая и без того мрачную морскую даль унылой серой пеленой. Белые одежды Истины вскоре делаются тяжелыми от воды и неприятно липнут к и без того мерзнущему телу. Но не раздеваться же, тем более что от песка они все ещё защищают. Да и шевелиться лишний раз не хочется...       Да, Шурфу совершенно не нравится происходящее. Но он, обессиленный и неподвижный, может только — как там Макс говорил? "Ждать у моря погоды"? Надо же, как это забавное высказывание точно подходит к ситуации, подмечает Мастер Пресекающий. Он действительно у моря и ждет – а чего он ждет?       Спустя секунду порыв ветра швыряет ему ответ прямо в лицо вместе с дождевыми каплями и солеными морскими брызгами: ты ждешь лихого ветра, Шурф.       Лихого ветра.       Шурф усмехается про себя и смотрит во мглу.       Кажется, будет гроза.              

***

             Первая молния раскалывает мрачное небо сверху донизу — а секунду спустя, кажется, весь Мир содрогается от утробного гула. Правильно, где молния, там и гром.       Дождь тут же усиливается, безжалостно хлещет косыми ледяными струями по воде, по песку, по вжатому в этот песок человеку в белом... Шурф прикрывает глаза, но и сквозь веки видит яркие вспышки молний. Не получается шевельнуть даже пальцем — каждое движение даётся так тяжело, будто он муха, увязшая в смоле.       Медленно и неотвратимо приходит отчаяние: не спас, не спас, ничем не сумел помочь, не вытащил любимого друга из беды, не смог... Умирать не страшно — страшно подвести Макса, страшно, что тот не сумеет вернуться сам.       Но отчаяние придаёт сил.       Молнии сверкают как сумасшедшие — справа, слева, вдали, вблизи, то освещая песок белесыми вспышками, то прорезая темное небо стремительными слепящими зигзагами. Громовые раскаты теперь не смолкают ни на минуту, заглушая гул растревоженного моря, тревожно плещущего пенящиеся волны на пологий берег, пытаясь не то выбраться на сушу, не то поглотить ее...       Среди всего этого безумия медленно поднимается на ноги высокая фигура в белом, кажущаяся такой маленькой и хрупкой на фоне беснующейся стихии.       И делает шаг навстречу ветру.              

***

             Откуда у него берутся на это силы, он не знает, но упрямо делает шаг за шагом, согнувшись, а ветер швыряет ему в лицо смешанные потоки воды и воздуха, пытаясь остановить, удержать, бросить навзничь на мокрый холодный песок... Я должен пройти ещё чуть-чуть, совсем немного, думает Шурф, откуда-то зная, что нужно делать. Я должен. Должен...       И ветер стихает. А прямо перед ошеломлённым такой переменой Шурфом стоит Макс.       Вернее, не совсем Макс.       Лонли-Локли замирает, боясь вздохнуть, но полупрозрачный человек, стоящий по колено в воде, смотрит сквозь Шурфа, не замечая его. Незнакомая причудливая одежда — но те же светлые патлы, забранные в неаккуратный хвост; кажется, те же черты лица — но нет, они будто расплываются, неуловимо изменяясь каждую секунду; белесые глаза почти без зрачков, губы изогнуты в жутковатой злорадной ухмылке...       Он внушает ужас.       «Великие Магистры, Макс, что с тобой стало?» — безмолвно вопрошает Шурф, отлично понимая, что ответа не получит — и в то же время понимая, каков этот ответ.       Будучи начитанным человеком, Мастер Пресекающий знает, кто такие Доперсты. Ему известно о них почти всё. Он может распознавать их, бороться с ними, он знает, как с ними можно обращаться и чего ни в коем случае не следует делать... И ему становится страшно, когда он узнает в верном друге одно из таких существ, ибо он не знает только одного — как вернуть Макса.       И все же, руководимый отчаянием, он продолжает говорить — уже вслух, пытается дозваться, докричаться до неведомых далей, в которых сейчас находится потерявшийся и потерявший себя друг.       Шурф говорит все, что придёт в голову. Шурф говорит, что Макс проявил возмутительную безответственность как Ночное Лицо Почтеннейшего Начальника Малого Тайного Сыскного Войска города Ехо, столицы Соединённого Королевства, исчезнув в ходе расследования и не доведя начатое до конца. Шурф говорит, что ещё немного, и Макс действительно станет Ночным Кошмаром, оправдав своё глупое прозвище, поскольку внешне он уже похож на — как ты их называл, Макс? Вампиры? Да, именно на вампиров. Глаза горят, лицо бледное, улыбка такая хищная, что и клыков не надо. Хоть сейчас на карнавал. Шурф говорит, что сам он не любит карнавалы, но как только Макс вернется, они обязательно сходят хотя бы на один такой. Да, конечно, с Мелифаро ты уже ходил, Макс, я помню. Но я считаю это своей обязанностью — ознакомить тебя с культурными традициями Ехо чуть более глубинно, чем это мог сделать наш коллега, пусть он и сын сэра Манги. Шурф говорит, что без Макса созданный им мир сходит с ума и что пора бы уже его навестить по-человечески...       Шурф говорит: вспомни.       Шурф говорит: вернись.       Но его слова тонут в раскате грома, от которого земля содрогается под ногами, а море...       А море раскалывается.       Шурф не верит своим глазам, но это так: в море зияет огромная трещина. Прямо посреди воды, как будто кто-то надорвал полотно с морским пейзажем, и теперь сквозь холст видна голая стена.       Ещё одно содрогание, теперь сильнее. Новый разрыв в ткани Мира, на сей раз — в небе. Сквозь широкую трещину сочится призрачная пустота. Сперва Шурф думает, что это пути в Хумгат, но потом понимает: нет. За этими разрывами прячется ничто.       Мир не сходит с ума – мир умирает.       И Шурф умирает вместе с ним.       Земля содрогается вновь, и на сей раз Лонли-Локли падает на колени, не устояв на ногах, и упирается ладонью в песок. Сердце загнанно рвётся вон из груди, дышать мучительно трудно, легкие пронзает острая боль — такое впечатление, что все тело сдалось, подвело его, вышло из строя в один миг. Шурф с усилием распрямляется и поднимает глаза.       Призрачный не-совсем-Макс по-прежнему стоит рядом, возвышаясь над ним, но на лице теперь написана растерянность, будто у не до конца проснувшегося человека. Он по-прежнему не видит Шурфа, но принимается озираться по сторонам, как бы ища что-то взглядом. Сложно понять, что именно он видит перед собой...       В какой-то момент их глаза встречаются. Шурф смотрит обреченно, как бы прощаясь, вглядывается в лицо друга напоследок, и шепчет, шепчет, все еще пытаясь дозваться, – но ветер уносит слова.       Земля начинает разламываться прямо у них под ногами. Мастер Пресекающий пытается отодвинуться от трещины, но бесполезно: мир выкачал из него все силы, больше их нет ни на что.       Белесые глаза Макса постепенно темнеют, зеленеют малахитово, а потом на его лице внезапно проявляется буря эмоций: узнавание. Осознание. Шок. Страх, переходящий в ужас. Макс кидается вперёд, протягивает призрачную руку, что-то кричит... но слов не слышно, а пальцы проходят сквозь ладонь Шурфа — нематериальные, бессильные удержать.       Липкая серая пустота сочится из трещин, разъедая все вокруг, мало-помалу поглощая Мир, а с ним и самого Шурфа. Это не больно и не страшно — теперь, когда Макс все вспомнил, с ним точно все будет в порядке. А значит, игра стоила свеч,— думает Шурф, вглядываясь в искаженное ужасом призрачное лицо друга.       «Так вот, значит, как заканчиваются миры и дороги», — думает Шурф.       «Макс, пожалуйста, отыщи путь обратно в Ехо, — думает Шурф. —Пожалуйста, вернись домой».       «Ты думаешь, что я всемогущий, Макс, но на самом деле всемогущ ты сам, — думает Шурф.— Так докажи это. Вернись домой. Вернись в Ехо».       «Я люблю тебя, Макс», — безмолвно выдыхает Шурф.       И закрывает глаза.              

***

             Шурф не слышит отчаянного крика, заглушающего даже шум беснующихся волн и рокот грома, — иначе бы он лишился слуха.       Шурф не видит, как ткань реальности начинает сиять ярким белым светом, как из всех разрывов и трещин струятся слепящие лучи, — иначе бы он лишился зрения.       Шурф не видит, как под этими лучами растворяется, тает, уползает прочь серая липкая пустота — иначе бы он снова смог дышать.       Шурф не видит, как яркий свет, залечив раны Мира, постепенно угасает, оставляя после себя светлое чистое небо, теплый ветерок, бирюзовое море, бледно-желтый пушистый песок, усеянный пестрыми ракушками.       Не видит он и огромную,вполнеба, радугу, юную и свежевымытую, не видит облегченно-ликующую улыбку Мира…       Шурф ничего не видит.       Все это мог бы видеть Макс, — живой, настоящий, тёплый и осязаемый сэр Макс из Ехо, — если бы обратил хоть малейшее внимание хоть на что-нибудь.       На что-нибудь, кроме Шурфа.       Мастер Пресекающий лежит без сознания на тёплом сухом песке, и на фоне разметавшихся, черных с серебристой проседью волос лицо его выглядит таким бледным и изможденным, что Максу панически страшно: ведь растает же сейчас его друг, как льдинка под солнцем! Не для того он, Макс, умудрился вырваться из захватившей его в плен реальности и чуть не разнёс Хумгат в процессе, чтобы, остановив разрушение собственноручно им созданного Мира, допустить гибель Шурфа!       Макс знает, что целитель из него хреновый. Никудышный, честно говоря, из него целитель. И вообще в бытовой магии, что Белой, что Чёрной, он полный профан и растяпа... Но здесь, Тёмные Магистры его задери, его собственный мир! Здесь его правила! Здесь он командует! И только попробуйте не подчиниться! Шурф должен жить, потому что я! Так! Хочу!       И Вселенная не смеет ослушаться своего Вершителя, своего напуганного, разгневанного Вершителя, только что в очередной раз совершившего невозможное Вершителя, когда тот приказывает — вы слышите, приказывает! — сэру Шурфу Лонли-Локли, Мастеру Пресекающему Ненужные Жизни, немедленно — вот прямо сейчас! — очнуться и больше никогда — вы слышите, никогда! — его так не пугать.       Вселенная слышит своего Вершителя.       И Шурф открывает глаза.