Легко и приятно

Джеймсу Гордону нужно прощение, именно поэтому он находится в этом месте и в этом времени. Вечером в доме Освальда Кобблпота.       Это оправданный шаг. Слишком многим требовалась его помощь, слишком многих он подвёл, от слишком многих отмахнулся. Повезло лишь тем, кто оказался сильнее, злее и жизнеспособней. Много ли его заслуги в том, что ему удалось вмешаться в естественный отбор? Джим не смог, не справился, облажался по полной. Джиму страшно. Почему именно он? Он хотел помочь. Правда хотел, но его усилий не хватило на всех.       Их не хватило на Освальда. Перед ним вина особенно сильна. Он слишком долго убеждал себя, что не давал никаких обещаний или же обнадёжил неосторожным взглядом этого изломанного и сложенного из чёрно-белых осколков безумца. Что Пингвин сам себе это придумал, сам придумал и поверил в небылицу, будто бы Джим Гордон - его друг, и они на одной стороне. Что они заодно. Этого не было ни разу, даже когда они и вправду шли плечом к плечу, и глаза их смотрели в одном направлении. Страшное совпадение.       Как же холодно. Подготовка минимальна. Смазанная лубрикантом, пластиковая гладкая штука, раздвигая сфинктер, немилосердно заполняет задний проход. Нельзя оглянуться, чтобы оценить насколько она была велика, но по ощущениям — громадна. Хочется вытолкнуть её из себя, но нельзя. И смог бы он? Жжётся и с непривычки тянет. Такая привычка у него не появится никогда. Очередной барьер не пройден. Он будет всегда и Джим противоестественно этому рад. Освальд всё помнит. Лучше всех помнит каждый его неверный шаг, каждое необдуманно жестокое слово. Он злопамятный сукин сын, этот Кобблпот. Кто лучше него знает, как разбиваются надежды, и умирает хрупкое доверие? Кто, наконец, задавил в себе сочувствие и жалость, превратив свои разбитые обломки в смертельное оружие против любого неприятеля? Освальд больше не считает его другом. Он не питает тёплых чувств ни к кому, разве что к своей канарейке. Маленькая жёлтая птичка имеет больше доверия мафиози, но и она заперта в клетке. Джим тоже потерял веру в людей, но прежде всего, в своё предназначение. Он устал спасать город, который из кожи вон лезет, чтобы выпустить себе кишки, кровь и нечистоты, задыхаясь и захлёбываясь в безумном смехе психопата с разрезанным ртом. Слишком много человеческих жертв этот город приносит самому себе, чтобы продолжать своё жалкое существование.       Нужна выдержка, а у Джима уже подрагивают губы от сожаления. Джеймс Гордон стоит на коленях, сведя за спиной руки, сжатые в кулаки, будто они в плену наручников, а он сам на задержании. Перед ним колени в чёрных брюках, а если посмотрит выше, то получит концом чёрной лаковой трости под дых, как пару минут назад. Наверное поэтому мертвенно бледное лицо с моноклем в левом глазу особенно ярко отпечаталось в мозгу, как на фотоплёнке. Просто стоять, пока не скажут, что делать дальше. Ожидание тянется бесконечно, а напряжение не отпускает. И всё равно его намного меньше, чем при любой облаве, при любом расследовании, которое ведётся над делом маньяка, что держит в плену ребёнка и никто не ведает, жив ли он ещё. Сейчас ничего сложного от Джима не требуется. По правде, Пингвину вообще ничего не нужно от Джеймса Гордона, как и от любого другого человека в этом городе. Вода в заливе была слишком перенасыщена кровью и презрением ко всему людскому, чтобы теперь Пингвин мог бы на кого-то смотреть хотя бы с интересом, хотя бы с тенью сожаления. Говорят, что те немногие, что пытаются привлечь его внимание, оказываются в подворотнях с вывернутыми рёбрами на спине, как крылья кровавого орла. Ему бы пошло. Но Джим защищён. Он не ищет любви или низменных удовольствий, помощи в расследованиях или покровительства Пингвина. Прощение — всё, что ему нужно. Многие бы могли дать Джиму Гордону своё прощение более лёгким и простым способом, если бы им не было бы так сильно плевать на его попытки что-то исправить. Прощение так не даётся. А Пингвин — злопамятная сучка, поэтому Джим его выбрал, потому что гораздо раньше Освальд сам остановил на нём свой неверный выбор. Он помнит всех своих должников, у Кобблпота длинный список виновных, и он с удовольствием собирает свой скверный урожай. Кто сказал, что просить прощения легко и приятно? С Пингвином это унизительно и болезненно. Это и должно быть так. Вымаливать со слезами на глазах. Ломать себя. Наступать на горло своему отвращению.       Он может уйти в любой момент. На словах, но на деле — едва ли он сейчас сможет оторвать колени от пола. Капелька прощения, как доза белого порошка для наркомана, и можно будет снова полной грудью вдыхать гнилой воздух проклятого города, пока фильтры восприятия снова не забьются чужой кровью.       Самый честный коп Готэма. Ха-ха-ха. Нельзя так жестоко обманывать людей, которые так свято в него верят. Он не взбирался на Голгофу. Ничто не будет в его жизни достаточной Голгофой, пока он сам не научится прощать себя самого. Ему противопоказано приближаться к нормальным людям. Возможно, что в тот раз, когда он выпустил пулю в бывшего мэра, это его следовало запереть в лечебницу.       Падре, я грешен. Кобблпот поднимает ногу и кладёт чёрно-белую лаковую туфлю на голое замёрзшее плечо. Штанина задирается, обнажая лодыжку, обтянутую чёрным носком на старомодных подтяжках. В другое время Джим хохотал бы как тот рыжий отморозок с приколотым лицом, но он глотает смех и переваривает, как прокисшее молоко, каждую комковатую мысль об этом. Звучит первый приказ, холодным и почти равнодушным голосом. Настолько безучастно, что нетрудно догадаться — это самая сладкая мечта Кобблпота, одна из тех, которые он запер в самый тёмный чулан, но ещё иногда позволяет себе вспоминать о них. Джим обхватывает губами и зубами крепления подтяжек, ощущая вкус металлической застёжки, и тянет резинку носка вниз, обнажает бугрящуюся кожу на неправильно сросшейся голени. Отвратное и варварское зрелище, будто конечность мраморной статуи залепили кривым гипсовым швом. Джим прикрывает глаза и ласкает искажённую гипсовую поверхность губами и языком, чувствуя каждую неровность, каждый короткий прозрачный волосок, и почти не ощущает вкуса. Вверх, вниз. Что, если бы Пингвин приказал вылизать его член? Солоноватый ли он? Горчит? Или терпкий, как табак? Это новый порог. К горлу подступает тошнота, а рот наполняется вязкой слюной. Джим сглатывает и, высунув язык, обводит кончиком самый крупный жгут вывернутой плоти и почти неприлично сосёт выступающую косточку над смятой тканью носка. Трётся носом и щекой по бугристой, мокрой от его слюны коже и почти стонет. Брови страдальчески поднимаются вверх. Неудобно повёрнутая шея начинает поднывать. Неудобная штука, что растягивает задний проход, вдруг становится очень уместной. Он слишком расслабился. Прощение не может быть лёгким и приятным. Помнишь? Джим валится на спину, еле успевая подставить локти, чтобы не опереться на зад и не протолкнуть проклятую игрушку, чем бы она ни была, глубже в себя. Вынужденное движение всё равно заставляет ощущать нагревшийся пластик чуточку больше. Жар от неё расползается по замёрзшему телу. Пингвин подзывает его пальцем, скучающе опирая щёку на кулак. Свет падает так, что кажется, будто на месте монокля идеально круглая дыра, из которой сочится свет. Джим послушно ползёт на четвереньках на этот свет. Поворачивается спиной и отставляет зад, как течная кошка. Достаточно ли унизительно? Джим зажмуривается и сжимает зубы, когда Кобблпот тянет из ануса расширитель. Смазка, как будто впиталась. Выходит больно, неприятно. Штука почти полностью снаружи, мышцам уже легче, когда Пингвин, как мальчик-садист медленно вталкивает её обратно. Почти вдавливает. Широкая пробка у основания не даёт войти игрушке целиком. Джим шипит и втягивает голову в плечи. Локти дрожат. По бокам стекают капли пота, по мошонке холодная смазка. Пингвин играет. Он проворачивает пробку внутри, крутит, снова вытаскивая. Наверное ему интересно, когда Джим завизжит, как свинка на скотобойне? Но Джим не таков. Он будет молчать и на адской сковородке, и в пыточной Дахао. Вынутая пробка катится по полу, пачкая дорогой паркет смазкой.       Он никогда не привыкнет к этому. Почему Джим так надеялся, что она окажется крупнее? Она не больше члена самого Кобблпота, только коническая и широковатая у основания. Растянутый сфинктер судорожно сжимается от холода.       Как же холодно внутри. Пингвину совершенно ни к чему говорить Джеймсу Гордону, в чём тот виновен. Не нужно предъявлять каких-либо претензий, напоминать. Унижать словесно. Он почти нежно гладит кончиками пальцев раскрытую дырку и этого достаточно, чтобы Джим ненавидел себя больше, чем кто-либо. Прикосновения такие ласковые. Чёртова пробка лежит перед глазами. Как же по-сволочному мерзко. Хочется выблевать внутренности наружу. Хочется набить рот землёй, чтобы заглушить в себе это жалкое подвывание, которое, наконец, прорывается вместе со слезами в гнетущей тишине комнаты.       Этого мало. Кобблпот расстёгивает молнию на брюках, еле слышно, но всё же различимо в этом безмолвии. Кресло достаточно широкое, чтобы колени уместились по бокам от бёдер Пингвина. Одним слитым движением Джим садится спиной к нему и послушно принимает в себя член, почти полностью усаживаясь на чужие колени. Проникновение неприятно жёсткое. Как же гадко сейчас внутри. Смазки мало, лишь та, что была на расширителе, и большая часть стекла по промежности, когда Кобблпот вынимал пробку. Кровь приливает к лицу.       Стыд осязаем. Джим снова сводит руки за спиной, не столько для послушания, сколько от незнания, куда их деть. Напрягая бёдра, он приподнимается, выпуская член наружу почти полностью, зависает на секунду и снова опускается. Пингвин презрительно шипит и теперь Джим не может задом касаться его брюк. Колени дрожат от напряжения. Судорогой уже сводит связки, но останавливаться нельзя. Нельзя двигаться слишком быстро. Медлить невозможно. Джим влажно дышит сквозь зубы, захлёбываясь стонами. Как жаль, что нельзя впиться во что-нибудь зубами. Несколько раз член выскальзывает почти полностью. Ошибки накапливаются. Неудобная поза, но надо продолжать. Простое правило, как вся его жизнь. Двигайся, Джим Гордон. Не стой на месте. Делай своё дело. И может, тогда ты поймёшь, что чтобы ты не делал, ты обречён на провал. Освальд кончает. Тянет Джима обратно, не давая слезть со своего члена. Такой ласковый. Такой всепрощающий. Целует между лопаток, и прижимается щекой к горячей спине. Гладит дрожащую, словно в лихорадке грудь и опускается вниз, оглаживая напрягшийся каменной плитой живот и ниже. Пингвин шепчет так нежно. Что уже всё закончилось, что теперь всё будет хорошо, что он молодец. Вдох-выдох. Сейчас. Сейчас. Ещё чуть-чуть, мамочка. Мне только ко второй. Внутренности скручиваются в тугой узел. Ласковые руки равнодушно отпускают, когда Джим вырывается из них и падает на пол. Бьётся коленями и ладонями о твёрдый паркет. Сгибается дугой, будто оборотень меняющий ипостась. Прощение не может быть лёгким и приятным. Ведь в лице Пингвина его прощает весь этот грёбаный город. Этот город его имеет.       Этот город поимел Джеймса Гордона. Пингвин отстранённо наблюдает, как Джеймс Гордон корчится на полу в невероятной агонии, будто все демоны, которыми он одержим, покидают его тело, и жалобно хнычет, как ребёнок. Наверное, это то немногое, почему Кобблпот позволяет бывшему другу приходить с этой нелепой просьбой. Целая симфония в его жалких стонах. Джим будто издалека слышит хромающие шаги и стук трости совсем рядом, на минуту они останавливаются у его лица, и снова продолжают свой путь. Он лежит без сил, пока даже отголоски тех шагов не перестают ему мерещиться. В полумраке комнаты становится всё холодней. Даже то нечестно уворованное у его наказания тепло его оставляет. Джим встаёт рвано и ломано, будто им управляет сверху крестовина кукловода. На собственных ногах непривычно стоять, как на чужих протезах. Красные пятна на коленях сойдут нескоро. Он надевает свой костюм нормального человека, который всё это время терпеливо его ждал, аккуратно сложенный на полу у двери. Ткань скрывает грешное тело и согревает. Он снова чист, как библейский агнец. И будто больше не мучает груз вины, не царапают сомнения в том, для чего он носит полицейский жетон и кобуру с пистолетом. Этот город ещё можно продолжать пытаться спасти. Джим снова уверен, что сможет помочь всем и каждому. Вставайте в очередь. Становится легко и приятно.       Надолго, Джим?