Жемчужница

Тики нервно вздохнул, прикрывая глаза на мгновение, и медленно сплёл пальцы в замок, не отводя взгляда от кровати. Алана неподвижно лежала в постели, хрупкая и болезненно тонкая, с распущенными волосами, водопадом ниспадающими до пола, с пустым взглядом в никуда и отсутствующим видом. Она лежала так уже второй день, никого не подпуская к себе. Тики хотел прибить себя. Хотел хорошенько отодрать, наказать плетьми и розгами, потому что он не уследил. Не спас. Не защитил. Потому что он пришёл слишком поздно, и столько необъятного гнева заполнило его, стоило лишь взглянуть на израненную и истекающую кровью русалку, столько гнева — на этих ублюдков и, в первую очередь, на себя, потому что опоздал. Опоздал настолько, что драгоценные парящие плавники, которыми так гордилась Алана и так любовалась добрая часть экипажа, были небрежно отброшены в сторону, а сама девушка — заплаканная, испуганная, в синяках и царапинах — дрожала под этими похабно улыбающимися мерзавцами. Микк гневно сжал челюсти, не желая вспоминать об этом, но постоянно думая, потому что сам был виноват в том, что её похитили и что над ней так издевались. Не сберёг. Не сохранил, хотя обещал, обещал! Вода в аквариуме задрожала, забурлила, и мощная струя обрушилась на кровать, обливая израненное окровавленное тело Аланы — из-под одеяла показался кончик хвоста, и девушка глухо кашлянула-всхлипнула, заставляя Тики подорваться с места и броситься к ней, чтобы наконец обработать раны и помочьпомочьпомочь, искупить свою вину. Но как только он оказался в нескольких шагах от кровати, на него нацелились ощетинившиеся водяные копья, и мужчине пришлось с горестным вздохом вернуться на своё место. Тики наполнял аквариум свежей водой каждое утро — просто поднимал ее вверх из моря с помощью воздуха и направлял в стеклянную коробку, так и стоящую в комнате. Которая теперь и была единственным прибежищем Аланы, потому что каждый дурак знает, что без плавников русалке в море не выжить. Алана каждый день обливала себя водой из этого аквариума, но ее телу, ее ранам это никак не могло помочь. Их нужно было промыть пресной водой, обработать и перевязать, потому что иначе девушку могла сгубить инфекция, но никто не осмеливался подойти к постели. Алана не подпускала ни его, ни Ману, ни тем более Неа или кого-то из матросов. Неа рвался помочь, Мана тоже волновался, Изу постоянно обеспокоенно косил в сторону кровати, когда приносил свежей рыбы (уже трижды, и все эти разы Алана не ела, и рыба просто менялась на более свежую и отправлялась обратно к коку). Но никого девушка не подпускала ближе, чем на метр к кровати, тут же ощетиниваясь водяными копьями или чем похуже и ясно давая понять, что видеть и слышать рядом с собой никого не желает. И отчасти Тики ее понимал — к чему тебе толпа утешителей, когда вся жизнь покатилась под откос. Ведь Алана наверняка строила планы на будущее (не все же время она должна была пребывать в своей бухте) — она уж точно хотела семью и детей, как и всякая женщина, а теперь ей путь только на сушу, показавшую себя уже так враждебно, или в свет. И Алана явно выбирала уйти в свет — умереть и больше никогда не тяготиться произошедшим. Но Тики не мог оставить это просто так. Он не хотел дать ей умереть. Ведь он видел, как она радовалась, когда покинула свое прибежище. Она радовалась открытому морю, часто говорила о том, какое же оно красивое и огромное. В таком случае, значило ли это, что раньше открытого моря она никогда не видела? Если так — Микк просто не мог позволить ее путешествию оборваться здесь и сейчас. Он ощущал ответственность за произошедшее с Аланой, и он хотел помочь ей, но беда в том, что как это сделать — совершенно непонятно. Как переубедить человека, который старше тебя на кучу лет, если он твердо намерен умереть? Тики не знал. А потому — практически неотлучно дежурил рядом с Аланой, сидя под дверью ее каюты, не подпускаемый ею и не подпускающий никого. Изу появился внезапно, отвлекая его ото всех этих мыслей, и мужчина слабо улыбнулся ему просто для того, чтобы не пугать своим мрачным видом. Мальчик смущённо поклонился и обеспокоенно посмотрел на кровать, где умирающая русалка проживала, как видно, последние мгновения своей жизни, ведь дни для них и правда словно мгновения. О дракон, о чём она могла думать с таким непроницаемым, безразличным ко всему лицом? О том, как над ней надругались? О том, что теперь дорога домой ей заказана? О том, что Тики не сдержал своего обещания и подвёл её? О чём могла думать лишившаяся будущего сирена? Изу осторожно поставил поднос с рыбой (лососи, Алана любила лососей) на столик рядом с мужчиной, не осмеливаясь подходить ближе к кровати, окровавленной и промокшей, и встревоженно поджал губы, раздумывая о чём-то своём, но вдруг, схватив снедь, решительно направился вперёд. Мужчина удивлённо нахмурился, уверенный, что, когда вода ощетинится на него, ребёнок испугается и отступит, а потому лишь вздохнул. Что сможет изменить Изу, если никто к девушке подойти даже не мог? — Вам нужно поесть! — требовательно выдохнул мальчик, когда вода всё же принялась угрожать ему заострившимися копьями. — Вы же… Вы же… умрёте! — потерянно воскликнул он со слезливыми нотками в голосе. — А что скажут Ваши родители? — вода дрогнула, задрожав и слегка отступив, словно задумавшись о чём-то. Изу сглотнул и насморочно шмыгнул носом. — А ваши сёстры или братья? Что скажет Ваша семья, когда узнает, что Вы умерли? Тики протестующе замотал головой, в панике привстав, и уже поднялся, чтобы защитить мальчика от вздыбившихся водных копий, как вдруг Алана глухо рассмеялась, а Изу — испуганно вздрогнул, отступая назад. Смех был мёртвым, сухим, ироничным, словно девушке было совершенно плевать на всё вокруг. Это было чем-то похоже на то, как истерично хохотала она в той лачуге, когда Микк нашёл её — привязанную, беспомощную, разбитую. Водные пики вдруг смягчились, став похожими на осьминожьи щупальца, и одно из них плавно подлетело к замершему Изу, осторожно подняло рыбину с подноса и утащило на постель. Послышалось тихое чавканье. Тики неверяще уставился на ребёнка, но всё же уселся обратно на свое место, остерегаясь подходить к Алане и испортить то, что успел создать Изу. Щупальца вдруг потянулись к мальчику, плавно и ласково окружив его, ошеломлённого и непонимающего, и тихий голос с кровати произнёс: — Иди ко мне. Мужчина прикусил губу, волнуясь и за Алану, и за Изу, и потер лицо руками. Он ужасно устал, но ужасно не хотел оставлять русалку на кого-то другого, постороннего. И вообще это было ужасно. Они ведь только подружились, кажется, а теперь он ее доверие потерял. Навсегда потерял, потому что такого не прощают, а виноват он. Не уследил, не помог и не спас. И, в общем-то, совершенно верно, что девушка не подпускает его к себе, как и всех остальных. Ведь она изначально его боялась и сторонилась, даже когда смотрела на него и говорила с ним — щурилась, словно ей было больно. И, собственно говоря… Это было совершенно справедливо. Тики упустил тот момент, когда Алана вынырнула из-под одеяла (и из-под изорванной юбки ханбока) и крепко прижала совершенно опешившего Изу к себе. Когда он это заметил (хотя как мог не увидеть, если не отводил взгляда все это время?..), мальчик уже сам несмело и робко потянулся к ней и погладил по спутавшимся серебристым волосам, заправляя пряди за уши маленькими осторожными пальцами (как это делал с ним Тики, о ветер и море) и легко целуя в щеку. Девушка склонила голову набок, позволяя ему прикасаться, и длинно вздохнула, гладя его по волосам в ответ.  — Ты хороший мальчик, — тихо произнесла она наконец странно надтреснутым голосом, и Тики с недоверием проследил зародившуюся в уголках ее губ улыбку.  — Ты тоже… красивая и не злая… — смущенно уставившись в одеяло пробормотал Изу, и мужчина закусил губу, чтобы тоже невольно не улыбнуться. Слишком трогательным был этот ребенок. Трогательным — и упрямо идущим к своей цели. Возможно, именно это Микка в нем так вот с первого взгляда и покорило?.. — Не умирай, пожалуйста, — попросил Изу почти шепотом — и обнял ее за шею, пряча румяную мордашку в словно бы потускневшем от горя серебре ее волос. Губы Аланы дрогнули, и она осторожно погладила прильнувшего к ней мальчика по спине, тут же утыкаясь носом в его макушку — почти такую же белокурую, как у нее самой — и едва слышно всхлипывая.  — Я постараюсь, малыш, правда-правда… Запястья у неё были стёрты в кровь, синяки на груди и животе приняли противный фиолетово-жёлтый цвет, а раны на ногах, выскользнувших из-под ткани и оказавшихся совершенно голыми и беззащитными, опухли и воспалились, выпуская гной, который тёк по бледной коже маслянистыми струйками, и Тики закусил губу, пресекая свой порыв рвануться к ней, чтобы осмотреть избитое тело. Алана дрожала и вела себя так, словно любое движение приносило ей нестерпимую боль, но ни одного стона или крика не сорвалось с её обескровленных губ, а Изу ласково и осторожно гладил её по плечам, уткнувшись лицом в ключицы, и вдруг девушка коротко рассмеялась — как-то облегчённо, словно бы что-то поняла только что, что-то очень важное и необходимое ей. Вода грациозно соткалась в щупальца, и ещё одна рыбина отправилась в рот русалки, которая жевала с таким упорством, словно кусок в горло ей не лез, но разочаровывать мальца ужасно не хотелось. Изу восторженно запищал, когда водные струи подхватили его, намочили и отмыли от крови и слизи, и Алана благодарно улыбнулась, слегка опустив голову набок. — Не хочу, чтобы ты ходил весь запачканный, — прошептала она, вновь укладываясь на подушки и болезненно морщась (рана на спине, должно быть, была ужасна). — И вот если ты принесёшь мне немного яблок, я буду премного благодарна.  — Желтых-желтых? — уточнил мальчик, в волнении сжав в кулаки руки, и Тики заметил новую улыбку на губах девушки.  — Желтых-желтых, — мягко согласилась она с Изу, и тот, кинув на мужчину быстрый восторженный взгляд, тут же вылетел за дверь исполнять просьбу прекрасной русалки. Микк поднялся, все-таки еще раз решив попробовать осмотреть ее, и шагнул к кровати. И тут же навстречу ему устремилось щупальце, заставив настороженно замереть и приготовиться собрать в ладони маленький вихрь. Тики не мог дать ей умереть — не теперь, не сейчас, когда она все же жива и здесь, а не в руках этих грязных выродков, уже мертвых к огромному сожалению мужчины, потому что теперь он бы всласть поиздевался над ними — так, как они издевались над Аланой.  — Тики… — щупальце обвило его, так и не обратившись копьем, и потянуло к кровати, не верящего в свое счастье, усталого и радостного. — Спасибо тебе… — девушка вынырнула из-под одеяла, совершенно не стесняясь перед ним своей наготы, и выдавила из себя еще одну слабую улыбку. И чего же ей стоила эта улыбка теперь… Микк замотал головой, присаживаясь на кровать рядом с ней и избегая смотреть ей в глаза — потому что он виноватвиноватвиноват, а она его еще и благодарит за что-то.  — Меня не за что благодарить, — выдохнул он негромко. — Меня надо было задушить и оставить рядом с этими ублюдками, — все же не выдержав, мужчина вскинул голову и заметил, как вытянулось лицо русалки. — Я ведь не уследил, не успел, не спас тебя. Я не должен был тебя отпускать от себя. Алана кашлянула, медленно поднимаясь (вода поднимала её — такого прекрасного зрелища Тики ещё не видел) и усаживаясь рядом с ним, и осторожно коснулась дрожащими ослабленными пальцами (опухшие запястья с не перестающими кровоточить ранами, словно морская соль теребила их снова и снова) его плеча. — Но если бы не ты, я была бы мертва, — проникновенно возразила она, смотря ему в глаза, слишком беспомощная в своей израненной наготе, слишком трепетная и трогательная, нуждающаяся в защите. — Знал бы ты, как я была рада, когда ты пришёл, — шмыгнула носом девушка, закусывая губу, и длинно вздохнула. — Всех моих братьев и сестёр убили охотники, Тики, — прошептала она, отведя взгляд, и горько ухмыльнулась. — Прямо у меня на глазах. Мужчина шумно выдохнул и, все-таки не выдержав этой ее беспомощности, осторожно тронул девушку за плечо, привлекая к себе и обнимая — так аккуратно, как только мог, чтобы не потревожить избитое тело и рану на спине. Алана прильнула к нему, больная и дрожащая, и спрятала опухшее от слез лицо у него на плече — совсем как нуждающийся в защите ребенок, даром что взрослая девушка. И Тики ее понимал. Он ласково погладил ее по волосам, со всей возможной осторожностью убирая упавшие на спину длинные серебристые пряди, и обнажая скрытую под ними рану. Распухшая, гноящаяся, так и не промытая и несколько раз растревоженная солью, она даже не думала зарастать, конечно, и мужчина напрягся, натянулся как струна — и излишне крепко прижал русалку к себе. Та вскрикнула, всхлипнула — и впилась ногтями в его плечи, словно одно это движение заставило ее сходить с ума от боли.  — Тише-тише-тише… — испуганно почти до паники забормотал мужчина, сам не зная зачем целуя ее в макушку и в висок и лихорадочно-ласково гладя по голове — как маленькую девочку, разбившую коленку. — Тише, тише, моя радость… Давай я позову Ману, и мы промоем раны, пожалуйста… Позволь мне… — он замер, потому что и Алана замерла, и снова уткнулся носом ей в волосы, сдерживая собственную подступающую к горлу комком истерику — смотреть на девушку без слез и сочувствия было просто невозможно. — Позволь мне хоть как-то помочь тебе, Алана, пожалуйста… Девушка вздрогнула, когда он осторожно погладил её по бокам, и, судорожно всхлипнув, уткнулась носом ему в шею, расслабляя ладони и позволяя рукам соскользнуть по его плечам подобно лишившимся жизни змеям. — Мне больно, Тики, — шепнула она, со свистом втянув воздух. — У меня всё болит. Мне так больно. Микк в панике отстранился от неё, внимательно рассматривая рану на спине, боясь прикоснуться к ней, потому что во врачевании ничего не смыслил, и лихорадочно прижался губами к её бледному горячему лбу, осторожно переворачивая обезволенную и будто бы слишком уставшую для чего-либо русалку на живот и аккуратно укладывая на постель. — Я сейчас сбегаю за Маной, и всё будет хорошо, слышишь? Только потерпи немного, ладно? — надрывно зашептал он и лишь только тогда, когда водное щупальце ласково погладило его по щеке, бросился к брату. В коридоре Тики столкнулся с Изу, несущем девушке на подносе целую горку яблок, но только потрепал его по голове и посоветовал не задерживаться долго. Он был ужасно благодарен мальчику за то, что тот буквально оживил Алану, но все же не хотел, чтобы тот видел ее такой беспомощной и несчастной. Она должна улыбаться, и он постарается вернуть ей ее улыбку — не эту вымученную в знак незаслуженной благодарности блеклость, а настоящую улыбку — ту, которой русалка улыбалась, когда говорила, какое же море огромное и прекрасное.  — Мана! — Тики ворвался в каюту брата без стука и предупреждения — и, конечно, заставил Уолкера подпрыгнуть. — Мана, она разрешила осмотреть себя! — выпалил он горячечно, и парень тут же вскочил с кровати, явно борясь с тошнотворным приступом слабости и упорно же желая ему уступать.  — Наконец-то… — выдохнул он, хватая с тумбочки загодя приготовленный пухлый саквояж с лекарствами и вскидывая на Микка полный надежды взгляд. — Как это… как тебе удалось?..  — Не мне, — мотнул головой мужчина, поспешно открывая дверь и выходя в коридор. — Изу. Малыш… — он растерянно улыбнулся, наполняясь к ребенку новой нежностью и обещая себе, что купит ему любую вещь — все, что тот захочет. — Малыш попросил ее не умирать, Мана. Младший Уолкер также растерянно улыбнулся, запустив себе пальцы в волосы, и, цапнув Тики за руку торопливо направился к каюте русалки.  — Тогда поспешим. Алана лежала также неподвижно, как мужчина её и оставил, словно лишённая сил и воли, такая ужасно раздавленная и уставшая, и лишь только водяные щупальца мягко гладили её по спине и ногам, будто бы облегчая обжигающую раны боль, но ведь Микк прекрасно знал, что это было ещё большей пыткой. Мана потрясённо ахнул, сразу же нахмуриваясь и преображаясь — становясь тем самым врачом, который не раз спасал жизни моряков этого экипажа и самого Тики. — Алана, не стоит теребить раны солью, — ласково посоветовал Уолкер, садясь рядом с ней, и, раскрыв саквояж, нежно провёл ладонями по спине, словно успокаивая вздрогнувшую девушку. — Сейчас я промою их пресной водой, ты просто потерпи, хорошо? Я так рад, что ты жива, слышишь? Так что дело осталось за малым, — уверенно и одновременно мягко улыбнулся парень, и русалка лишь медленно кивнула, собирая всю воду из каюты в аквариум — даже впитавшуюся в покрывало, отчего бельё моментально высохло. Тики некстати восхитился таким потрясающим управлением, потому что Алана была первоклассным повелителем, которых и среди людей-то было немного. Мана быстро осмотрел русалку и, закусил губу, вздыхая облегченно и сочувственно. В первую очередь парень принялся за спину девушки, как Тики и предполагал. Ни разу не поморщившись и ни на минуту не отстранившись и не вздрогнув — удивительно хладнокровный для привычного Маны, — он промыл спину русалки сначала пресной теплой кипяченой водой, а затем — каким-то отваром из трав с горьким запахом, в которых Микк совершенно не смыслил, но существованию которых всегда так радовался, когда кто-то из его близких страдал. Мана был замечательным врачом и ученым — не только историком, а потому частенько помогал младшему брату Тики — Вайзли — в академии с опытами и наблюдениями. И, в общем, Микку казалось — совершенно не жаль, что в брате не так хорошо развит талант повелителя, как в нем самом или в Неа, потому что врачевание было гораздо полезнее. Младший Уолкер убрал с помощью чистой марли гной и грязь — каждый раз как Алана шипела, он рассыпался в извинениях и сочувствиях и просил потерпеть, словно всем своим существом сопереживал девушке и ощущал ее боль, но убрал все. И все это время русалка терпела. Терпела уткнувшись лицом в простынь и стараясь не всхлипывать. Подняться девушку Мана попросил лишь через полчаса или около того — Тики особенно не считал. Просто когда брат озвучил просьбу, он переместился, встав с другой стороны кровати, и помог Алане сесть, тут же позволяя ей прильнуть ближе и опереться на себя — рану нужно было перевязать и не тревожить морской водой или еще чем-то таким едким.  — Теперь… — тут парень прикусил губу, словно не решаясь произнести это вслух, но все-таки выдохнул: — Теперь мне нужно… нужно твои ноги обработать, Алана. Ты… позволишь мне?.. Тики затаил дыхание — каждый раз ведь спрашивал, может ли коснуться ее бедер — даже тогда, в той грязной лачуге — потому что не хотел оскорбить и отвратить от себя еще сильнее. Не знал почему — но спрашивал. Может, и Мане она не откажет?.. Однако девушка… мотнула головой, чуть отстраняясь от Тики, и зажмурилась, прикусив губы — беззащитная, несчастная и абсолютно обнаженная перед ними — во всех возможных смыслах, пожалуй. И — кивнула головой в сторону Микка.  — Ему — можно… Тебе — не стоит… — почти за грани слышимости прошептала она, и Микк заметил, как ошарашенно вытянулось лицо брата. Мана ошеломлённо взглянул на Тики, потом перевёл взгляд на Алану, испуганно вжавшую голову в плечи и опустившую взгляд в пол, и покровительственно кивнул, мягко коснувшись плеча вздрогнувшей девушки с какой-то странной понимающей улыбкой. А Микк поражённо замер, не понимая, почему русалка доверяет ему настолько, что позволяет касаться своих ног. Они же ужасно важны для них, не так ли? Алана же никому не разрешала прикоснуться к своему хвосту, а ноги постоянно прятала, словно у морского народа не принято показывать нижнюю часть тела. А теперь Алана попросила именно его обработать ей раны. Его, из-за кого она в этом паршивом состоянии и оказалась! Его, который опоздал и не спас её! Лишил океана и радости плавания, отрезал от родного дома, от отца и друзей! Девушка поджала задрожавшие губы, словно боясь, и Мана взглянул на мужчину твёрдо и требовательно. — Хорошо, тогда Тики обработает тебе раны, — мягко проговорил он, ласково обнимая Алану и целуя в макушку, а потом уже обратился к замершему столбом Микку: — Иди сюда и делай всё в точности, как я говорю, понял? Тики завороженно кивнул и проследовал к брату, принимая из его рук чистую марлю, уже смоченную пресной водой, и ловя… какой-то странный взгляд. Какой-то словно шокированно-радостный — по-иному мужчина затруднялся определить его. Алана по просьбе парня легла набок и сжала губы от пронзившей ее боли — раны на ногах были по большей части именно по бокам, прямо на том месте, где были ее длинные воздушные прекрасные плавники — и Тики еще раз проклял себя за то, что промедлил, силясь лучше вслушаться в то, откуда исходит голос отчаянно и тихо зовущей его русалки. И сейчас девушка как раз легла на одну из них, неловко поджав под себя ногу и все-таки охнув. Она шумно вздыхала от каждого прикосновения к своим ногам и ежилась как от холода, все время норовя спрятать лицо в покрывале — но не отрывая от напряженно закусившего губу Тики такого-то задумчиво-изучающего взгляда. В человеческой ипостаси Алана была совсем как обычная девушка — только совершенно обнаженная и необыкновенной красоты даже с такими ранами. Есть такие люди — которые красивы даже абсолютно окровавленными и избитыми. И русалка была, как видно, одной из них. Когда под контролем кое-где направляющего его Маны Микк промыл раны с одной стороны, брат вручил ему миску с травным отваром и новый кусок марли, щедро оторванной от толстой катушки.  — А теперь осторожно промокни по краям, — едва слышно приказал парень — и тронул его ладонь, направляя и показывая, как нужно делать. И при этом совершенно точно не касаясь кожи русалки ни на секунду. Тики быстро кивнул, закусив губу до побеления, должно быть, и осторожно провел смоченной в отваре марлей по ране. Он, в отличие от Маны, по неосторожности слегка задел бедро девушки мизинцем — чиркнул, буквально на мгновение прикоснувшись, и Алана тут же все-таки спрятала заплаканное (и отчего-то румяное) лицо в белье. Мужчина испуганно дёрнулся, взволнованно посмотрев на неё, но девушка мотнула головой, слабо улыбнувшись ему, словно говоря, что всё в порядке, и Микк подозрительно нахмурился, вновь принимаясь медленно и мягко обрабатывать рану. И вдруг заметил ещё одно глубокое увечье — будто от ножа — рядом с бедром. Совершенно странное и, на самом деле, ненужное увечье, если отрезаешь плавник. Напряжённая злость всколыхнулась в нём, и Тики как можно спокойнее провёл пальцем возле запёкшейся корки крови, вызывая дрожь тонкого тела. — Откуда у тебя это? Алана вздёрнула брови, обведя взглядом его пальцы, и поджала губы. — Один из них вонзил нож, когда я откусила ему язык, — тихо отозвалась девушка, и Микк ощутил, как эта злость разгорается в нём с новой силой: мало того, что охотники обрезали ей плавники и хотели забрать невинность, так ещё и целоваться лезли, чтобы полностью подчинить её себе. Как же мерзко и подло, как низко и бесчеловечно. Алана же даже и не знала, скорее всего, что такое поцелуи — она же вначале недоуменно хмурила брови, когда Мана целовал её в макушку или когда видела, как Изу чмокал Тики в нос. Вряд ли она теперь вообще захочет знать, что это. Вряд ли она теперь вообще позволит хоть кому-нибудь повторить с собой такое. Отчего-то именно по этому поводу Тики ощутил совершенно убивающую его досаду. Зло поджав губы и хищно сузив глаза, он пообещал себе, что угробит еще не один десяток охотников на своем веку после того, как доставит Алану к императору, и тихо, но очень грязно выругался. Так, что Алана недоуменно вскинула брови, а Мана — закашлялся, будто понятия не имел о том, что Микк знает такие слова. Правда, надо отдать брату должное, одергивать его он не стал. А Неа на его месте даже еще от себя добавил бы, с каким-то жестоким весельем подумал мужчина и осторожно промыл и эту рану на теле девушки. Когда он закончил, Мана передал ему марлю для перевязки и попросил Алану немного приподнять ногу и чуть согнуть ее в колене, чтобы можно было перебинтовать все, а после того, как мужчина сделал перевязку, девушка осторожно, с его помощью, перевернулась на другой бок и позволила обработать вторую ногу. Мана все это время надзорщиком нависал над ним и четко следил за тем, правильно ли Тики все делает. Тики все делал правильно и гордился этим — потому что очень не хотел доставлять Алане еще боли сверх уже вытерпленной, а напротив — стремился утешить ее, обогреть и приласкать, чтобы она успокоилась и пережила это. Он хотел показать, что не все люди — такие, как эти поганые охотники, что в Империи таких нет, а пленение и убийство русалок преследуются по закону. Что прикасаться и смотреть можно по-другому. Что надводный мир, которого девушка никогда не видела, может быть не таким, каким она уже наверняка себе его представила. — Знаешь, тот ханбок… — вдруг выдохнула Алана, когда Тики начал перевязывать вторую ногу, и мужчина вздрогнул, настороженно взглянув на её шею и мерно вздымающуюся грудную клетку. — Он мне очень напомнил ханбок, в котором сестра выходила замуж, — мечтательно проговорила девушка, и Микк удивлённо замер, переглянувшись с таким же ошарашенным Маной. — Она влюбилась в моряка и сбежала с ним на сушу. А потом отец узнал об этом, но душа у того моряка была настолько белой и прекрасной, что в итоге он сдался и дал добро на свадьбу. У неё был такой же ярко-синий ханбок, и она была такой красивой в нём, — прошептала русалка, сжавшись в каком-то странном порыве, будто желала раствориться. — А потом на нас напали и взяли в плен, — горестно вздохнула Алана, переворачиваясь на спину, когда Тики закончил перевязку, и водяные руки (руки, небо, это были руки — какое же восхитительное мастерство!) аккуратно укутали её тело в лёгкое верхнее покрывало, превратив её во что-то похожее на кокон. Глаза у девушки были стеклянными, а лицо — бледным и сухим. — Люсиль убили первой. Она была самой прекрасной из нас, — улыбнулась русалка, и от её улыбки в груди у Микка что-то перевернулось. Мужчина осторожно погладил ее по волосам, и девушка перехватила его руку, подтягивая к себе и обнимая как игрушку. Маленькая девочка, даром что выглядит как взрослая. Тики осторожно устроился рядом с ней, пока Мана собирал все свои причиндалы обратно в саквояж, и тихо попросил:  — Расскажи мне, — Алана широко распахнула глаза, глядя на него недоверчиво и опасливо, и Микк скользнул пальцами по ее щеке, желая успокоить. — Расскажи мне. Может, тебе станет немного легче после этого. Ты… рассказывала когда-нибудь? Девушка замотала головой — и тут же зашипела, явно потревожив рану на спине, отчего застегивающий саквояж Мана сразу вскинулся и бросился к постели.  — Не двигайся так резко, Алана, пожалуйста, — умоляюще вздохнул он и присел рядом с ней и Тики. Девушка кивнула ему в ответ, выдавив из себя еще одну слабую улыбку, и снова обратилась к Микку. В этот раз головой она покачала.  — Никому, — ее голос сел и был похож на шелест. Как шелест волн в прибое. — Даже отцу — он ведь не видел, не знал, что я пережила… Люсиль была замужем — они ее задушили ниткой ее же жемчужных бус. Знаешь, как было бы здорово, говори та торговка правду!.. — девушка хрипло рассмеялась и сильнее сжала руку мужчины. — Если бы русалки и правда плакали жемчугом, их бы не убивали в таких количествах, разве нет?.. Тики почувствовал, как ком встаёт поперёк горла, как он распирает глотку. Как хочется обнять беззащитную Алану и одарить её заботой. Одарить её лаской и уверенностью в том, что всё будет хорошо. — Конечно, — шепнул мужчина, осторожно проведя пальцами по серебряным волосам, и девушка зажмурилась, улыбнувшись так, словно только что услышала что-то прекрасное. Мана судорожно вздохнул, жалостливо смотря на них, и мягко погладил её по плечу. — Люсиль тогда гостила у нас: приплыла порадовать, что носит дитя под сердцем, — продолжала Алана, смотря в потолок затуманенным взглядом и блаженно улыбаясь. — Отца, правда, рядом с нами не было: у него были неотложные дела в ледяных крепостях, а потому и спасти он нас не смог, — она прикрыла глаза, будто переживая момент накатившей истерики, и Тики взволнованно пододвинулся к русалке, укладываясь в нескольких сантиметрах от неё и наблюдая за жемчужным спокойным лицом. И лишь дрожь в пальцах, крепко вцепившихся в руку Микка, показывали, насколько тяжело ей было вспоминать всё это. — После Люсиль принялись насиловать Тэнью. О, какой же высокомерной и наглой она была! — с едва заметной усмешкой воскликнула Алана и вновь поникла, превратившись в безэмоциональную хладную статую. — Она перерезала себе глотку своим же шипом. После этого наши плавники связали, чтобы мы не смели ранить себя. Мана зашептал что-то — как будто какую ругань — и замотал головой, утыкаясь Тики лбом в плечо и судорожно выдыхая. Сам Микк до боли закусил щеку изнутри и, не выдержав, притянул девушку к себе, осторожно обнимая ее и ласково, почти невесомо гладя по спине — поверх перевязанной раны, стараясь приласкать, а не потревожить. И Алана прижалась к нему, притерлась всем телом — так, словно мерзла и леденела и хотела согреться. Так, словно он был солнцем. И это было смешно и больно, потому что сама Алана совсем недавно, всего пару дней назад, призналась ему в том, что он слишком ослепляющий для нее. А он просто хотел ее обогреть.  — Цтольену изнасиловали, а потом отрезали ей голову — чтобы не дергалась, — девушка судорожно выдохнула, пряча лицо у него на плече. — Ей обрезали плавники и отрезали волосы — ох, какая у нее была шевелюра! Даже лучше, чем у Тэньи, которая вечно забирала себе все гребни! Наверное, ее волосы пошли кому-нибудь на парик… Саму Цтольену скормили собакам после того, как попробовали буквально на куски разрезанную Укру и решили, что рыбье мясо все-таки лучше… Она шептала, шептала, шептала ему почти на ухо — громким хриплым шепотом, похожим на шорох, на трение воды о камни — о том, как убивали всех ее сестер и братьев. Что маленькому Гилву обрезали плавники, что Згиру вспороли живот, как Рома кромсали его же мечом… А Тики слушал её, ужасно встревоженный и совершенно ошеломлённый, потому что никогда не мог подумать, что люди способны так издеваться над другими людьми, что через это всё прошла Алана, которая показалась ему в самом начале избалованной и капризной, наглой и высокомерной, а сейчас… сейчас… сейчас он был готов подарить ей все украшения мира, все гребни и платья, чтобы она больше не плакала, а улыбалась так же солнечно, как и когда смотрела на море. У неё было восемь братьев и девять сестёр — и всех их убили прямо перед её глазами, а потом самый старший — Рогз, о котором Алана шептала с восторгом, непередаваемой любовью и саморазрушительной виной, — из последних сил повелел крови (о небо, той самой крови, которая лилась с их братьев и сестёр) забрать девушку, тогда бывшей ещё совсем маленькой девочкой, и выбросил её этой кровавой волной на улицу. — Водные духи очень добры к русалкам, — улыбнулась Алана, на мгновение приятно зажмурившись, и сразу же всхлипнула, прижимаясь к Тики словно бы в стремлении согреться. — Я ползла несколько часов до ближайшей реки, и меня ловили, но каждый раз лесные духи, внемлившие молитвам Энки, — Энка — это одна из величайших морских жриц, напомнил себе Тики, — помогали мне. Ах, если бы они помогли нам раньше! — потерянно воскликнула она, цепляясь за Микка, как за спасательный круг, словно только он мог защитить её от этих воспоминаний. — А потом я добралась до океана, и… уже сам океан спрятал меня, — закончила Алана с тихим вздохом. Мана, ужасно бледный и растерянный, на протяжении всего рассказа поглаживающий её по волосам, прикрыл глаза, словно смиряясь со всем этим, словно решая что-то для себя, а Тики прижал замолчавшую девушку к себе так крепко, как только мог, чтобы не потревожить её ран, — прохладная ткань лёгкого шёлкового одеяла, укутывающего тело русалки, сползло, оголяя покрытую синяками и укусами грудь, и успокаивающе провёл губами по бледной коже от виска до носа, слизывая редкие слезинки. — Среди нас не было лишь Элайзы, — сипло прошептала Алана, и Мана удивлённо охнул, непонимающе нахмурившись.  — Твоей самой старшей сестры, вышедшей за моряка замуж, верно? — как-то осторожно, словно на всякий случай, уточнил он, и девушка кивнула.  — Элайза ждала ребенка, — с нежностью произнесла она, вскинув руку и мягко погладив робко улыбнувшегося Ману по руке. — Потому она не смогла проводить нас. К тому же… в стране, где жила Элайза, разгоралась война, а потому муж не пустил ее дальше. Мы расстались на берегу одного из южных морей, а спустя несколько суток нас поймали охотники. Тики сердито нахмурился, обернувшись к брату — не понимая, зачем заставлять девушку повторять это еще раз, неужели одного недостаточно, но… Лицо Маны только что не светилось.  — А как звали мужа твоей сестры, Алана?.. — с затаенным восторгом и ошеломлением выдохнул парень, гладя по голове и ее, и Тики — чтобы успокоить их, потому что русалка не прекращала плакать, говоря об этом, а Микк начинал злиться.  — Д-дориан … — на судорожном выдохе выдала девушка и вскинула на Ману покрасневшие от слез глаза. — Дориан Кэмпбелл. А… — тот дернулся — и на этот раз Тики дернулся вместе с ним, неверящий и ошеломленный. Ведь это же… получается, что… — А зачем тебе? — русалка нахмурилась, когда Мана поднялся на ноги, словно не хотела, чтобы сейчас ее покидали, но младший Уолкер ободряюще ей улыбнулся.  — Я знаю, что… сейчас не время, но… — он запнулся и шумно выдохнул, будто совершенно огорошенный своим открытием. — Но, может, это тебя ободрит. Сейчас я… покажу тебе кое-что, и мы решим, прав я или нет, ладно?.. Алана неохотно кивнула, и Мана, будто не был устал и слаб, пулей вылетел из каюты в коридор и поспешил к себе. И Тики слышал топот его ног и думал о том, что это — совершенное безумие, если честно. Ведь тогда получается, что русалке-то не каких-то там ну лет шестьдесят, а за все четыреста. Ведь Элайза была первой императрицей, женой короля Дориана Кэмпбелла, при которых Поднебесная встретила свой расцвет. От которых и пошёл императорский род, в жилах членов которого текла русалочья кровь, заставлявшая их возвращаться в море, дающая им силу повелевать ветром, оберегающая их. Тики ошарашенно перевёл взгляд на потерянно облизнувшуюся Алану, такую же удивлённую и ничего не понимающую, заплаканную, с опухшими глазами и болезненно бледную, тонкую, слабую, — и ласково коснулся губами её лба, пытаясь успокоить таким образом. Девушка длинно вздохнула, прикрывая веки, и вновь уткнулась лицом ему в плечо, будто бы веря, что он сможет защитить её. А Микк обнимал и гладил её, думая о том, что если Мана прав — а он стопроцентно прав, потому что уж явно очень редко русалки по имени Элайза выходят замуж за моряков по имени Дориан Кэмпбелл, — то сейчас в его руках искала успокоение его дальняя родственница из далёкого прошлого. Мана обернулся быстро. Саквояжа при нем уже не было, но в руках он держал толстенную книгу по истории (куда же Мана без книг, ну скажите). Он присел рядом с Тики на кровать и положил том себе на колени, раскрывая его и принимаясь лихорадочно листать. Спустя где-то минуту парень остановился — и хлопнул по странице ладонью. — Алана, не могла бы ты… — дожидаться окончания фразы девушка не стала — бросила на Микка просящий взгляд (о ветер и море, никогда она раньше не кидала на него таких безнадежных взглядов — ей явно было совсем худо), и тот без лишних слов помог ей приподняться и сел сам. Эту книгу он знал. Когда они с Неа и Маной — одногодки с разницей всего в несколько месяцев — только начинали учиться, как папеньки с маменьками велели, эта книга у них была настольной — на ночь вместо сказок читать. И потому… портрет, который Мана явно хотел показать Алане, мужчина тоже очень хорошо знал. На этом портрете была изображена супружеская пара — император Дориан и его возлюбленная императрица Элайза. Моряк и русалка — прадед и прабабка Неа, Маны, самого Тики и его родных братьев — Вайзли и Шерила. Те, от кого пошел императорский род. Те, кто сделал страну Империей. Алана смотрела жадно, ошеломленно, недоверчиво — широко распахнув глаза и приоткрыв рот словно в глубоком ступоре.  — Это же… это…  — Наша императрица, — тихо произнес Тики. — Твоя сестра, да? Девушка судорожно выдохнула, растягивая дрожащие губы в обескураженной, но совершенно счастливой улыбке, и Микк подумал, что раз так — то хорошо, что Мана принёс эту книгу. Потому что на бледном лице Аланы расцвела улыбка, а к блёклым серебряным волосам вернулся их свет. — Да… — выдохнула она, трясущейся ладонью прикоснувшись к иллюстрации, и провела самыми подушечками пальцев по рыжим кудрям, по тонкому красивому лицу, по алым пухловатым губам, после чего шмыгнула носом и благодарно взглянула на Уолкера. — Так, значит, она погибла не от руки охотников, да? Как умерла моя сестра? — умоляюще спросила русалка, и Тики ощутил, как обессиленно она валится на него, но упрямо сидит на месте, не желая ложиться. Мана вздохнул, улыбнувшись ей светло и грустно одновременно. — По легенде Элайза узнала, что вся её семья погибла, из-за чего впала в горе, и болезнь подкосила её, а потом на войне убили и Дориана, и она ушла в свет вслед за ним, — честно рассказал он, и Алана прикрыла ладонью рот, всё-таки расплакавшись в голос. Тики вновь прижал ее к себе, нежную и беспомощную — и ужасно трогательную в этой своей беспомощности, стремясь успокоить и как-то на автомате ловя совершенно ошеломленный — и до невозможности радостный взгляд Маны. Почему-то обращенный не на Алану, а на самого Тики. Как будто брат радовался за него. Но чему тут было радоваться, скажите? Тому, что Микк так волнуется за плачущую девушку? Ах, если бы Мана каждый раз смотрел на него так, когда Тики кого-нибудь успокаивал, все было бы намного проще понять. Но — не сейчас.  — У Элайзы остался сын, радость моя, — тихо зашептал мужчина ей, замершей на мгновение и тут же снова заплакавшей. — Его звали Карл, и он стал следующим императором Поднебесной, — девушка чуть отстранилась и пристально посмотрела ему в лицо — словно проверяла, не лжет ли он. Но Тики не лгал. Хотя и делиться этим слишком уж не стремился — по ряду причин.  — А дальше?.. — едва слышно выдохнула она, будто понимала, что это еще не конец. Впрочем, концом это и не было.  — А дальше Карл женился, и жена родила ему близнецов — Адама и Майтру, — Тики погладил ее по голове (под очередной восторженный взгляд брата, которого предпочел не замечать). — И один из них — Адам — действующий император нынешней Империи, из-за которого мы все здесь, — произнес он. — И у него уже есть свои дети — и тоже близнецы, Неа и Мана, один из которых позже взойдет на престол. А ещё у него есть три племянника, один их который сейчас тебя так трепетно обнимает. Подумать только, они из бухты вытащили младшую сестру своей прабабушки, да ещё и сами про это не знали. Интересно, а Адам вообще подозревал, на поиски кого отправил их? …хотя о чем это он? Их император все точно знал, и причиной их путешествия была определенно не его болезнь. Алана шмыгнула носом, легко и тихо рассмеявшись, словно услышала что-то до ужаса приятное, что-то такое, что облегчило её ношу, освободило её от какого-то камня на шее, и прильнула к Тики, порывисто обнимая его и трясь лицом о его шею. Стоит ли говорить, что Мана воззрился на них ещё одним странным восторженным взглядом, о значении которого мужчина даже не хотел задумываться. Потому что если раньше Алана была просто невероятно красивой русалкой, с которой ему ничего не светит кроме дружбы, то теперь она — невероятно красивая русалка с возрастом, перевалившим за четыреста лет, и его прабабушка. — То есть вы везёте меня к… к… семье? — обрадованно поинтересовалась она, смотря то на Тики, то на Ману, и вдруг замерла, словно бы что-то поняв. Отодвинулась от Микка, чуть пододвинувшись к Уолкеру (покрывало висело уже на бёдрах, и мужчина всё порывался укутать её и просто, дух забери, заставить отдыхать и спать, потому что кое-кто шипел и морщился от любого движения), и окрылённо выдохнула, не отрывая от него взгляда: — Ты тоже — моя семья?  — Ну конечно, — растерянно и радостно засмеялся Мана, мягко целуя ее в лоб — и тут же отстраняясь и позволяя себе только погладить ее по руке. — Я же как раз и есть сын Адама. А Тики у нас…  — Адмирал, который катает всех на своей прекрасной Марианне забесплатно, — перебил его Микк с натянутой усмешкой. Ну давай, Мана, расскажи ей, что она сидит нагишом и обнимается со своим правнуком, и я сам прибью тебя, забыв о том, что по уши влюбленный в тебя Неа будет жестоко мне мстить. Брат смерил его недоуменным взглядом, словно не видел в происходящем ничего страшного (а ничего страшного, что Алана наверняка считает его просто ребенком рядом с собой?), но возражать не стал и не выдал ни словом в дальнейшем.  — Самый лучший моряк — и самый ненормальный человек во дворце, — вместо этого хохотнул он, и Тики едва заметно наклонил голову в знак благодарности, пользуясь тем, что Алана вся занята младшим Уолкером и на него не смотрит. У него не будет шанса так и так, разумеется, но… Может, девушка не отстранится от него, и получится какая-то… дружба. Без вот этого напоминания о том, что они — семья и прочего, потому что тогда это будет походить на какое-то принуждение. Впрочем, сейчас не лучше. Алана благодарна ему за свое спасение (хотя ни дракона это не спасение, потому что он опоздал!), потому и доверяет. Вот только надолго ли? Как быстро она поймёт, что это именно Тики виноват во всём этом? Что это из-за него ей пришлось пережить такое? Ведь это он вытащил её из той бухты, где она определённо была заперта ради своей безопасности. А теперь океан волнуется уже третьи сутки, словно не в силах решить: штормить ему или же успокоиться. Алана мягко рассмеялась, всё же вновь укладываясь на подушки и морщась от этого движения, и облегчённо вздохнула, улыбнувшись так радостно и блаженно, будто она маленький ребёнок, перед носом которого поставили гору сладостей. — Спасибо вам, — шепнула она, и Мана ласково погладил её по волосам. — Спасибо, — зажмурилась девушка, улыбаясь так искренне и счастливо, что говорить что-либо ей просто не хотелось. Не хотелось её разубеждать, что благодарить их (уж Тики точно) было не за что. — Тогда я пойду, Алана, а ты не тревожь раны, поняла? — строго насупился Уолкер, накрывая русалку покрывалом, и нежно поцеловал её в лоб. — Отдыхай, — и покинул каюту, оставив их наедине. Тики остался сидеть на краю кровати рядом с ней — потому что девушка так и не отпустила его руки — и теперь… теперь совершенно не знал, что ему делать. Он и раньше не знал, вообще-то, но теперь вина давила на него огромным камнем, и этот камень… Алана улыбалась, глядя куда-то сквозь него — словно засыпала, но пальцы ее на запястье мужчины так и не ослабели.  — Останься со мной, Тики, — тихо попросила она спустя пару минут. — Я так хочу спать, но я… так боюсь… Микк сжал ее руку в ответ, отведя глаза — потому что не в силах был выдержать этот взгляд — мягкий, просящий. И — грустный, но как-то… по-светлому.  — Конечно, — мягко улыбнулся он и свободной рукой погладил ее по волосам. По ее прекрасным серебристым волосам. Если бы эти выродки успели отрезать их так же, как и ее восхитительные плавники, так похожие чем-то на паруса его Марианны, так просто Тики не отпустил бы их. Впрочем, их в любом случае не стоило отпускать так просто. Нужно было заставить их следовать за собой и потом сделать с ними то, что они сделали с Аланой. Девушка потянула его к себе — слабо, едва ощутимо — и Тики снова прилег рядом, позволяя уткнуться носом себе в грудь и прижаться крепко-крепко. Касаясь закутанными и перевязанными бедрами и коленями.  — Ты такой теплый, — прошептала русалка, когда мужчина обхватил ее руками, обнимая, и, кажется, чуть улыбнулась. — И светлый. У тебя замечательная душа, Тики, — вздохнула она. — Прости меня… за мои глупости. На самом деле… — она замерла, зажмурилась, как-то сжалась… — Я ужасно хочу с тобой подружиться. Мужчина замер, непонимающе воззрившись на её светлую макушку, и тяжело выдохнул, ощущая себя слишком… трепетным, возможно. Каким-то воздушным, но одновременно с этим словно с камнем на шее. — Ты ни в чём не виновата, — прошептал он. Как эта чудесная девушка, пережившая столько всего, может быть в чём-то виноватой? Та, чью долю выпало столько невзгод? Та, кто видела зверства, проводимые над её семьёй? Тики не понимал, в чём она винит себя — потому что сам ужасно хотел подружиться с ней. Хотел окружить её заботой, защитой, лаской и надёжностью. Показать, что суша не настолько ужасна, что касания могли быть приятными, что не все люди такие тварями. — Это ты так думаешь, — коротко хохотнула Алана, длинно выдыхая ему в ключицу. — Я совершенно не подумала о вас, о Мане с Неа, о тебе. Если бы я умерла… — она замерла, на мгновение сильнее прижимаясь к нему, словно стремясь поглотить его, впитать, а, может быть, это было лишь воображение ошеломлённого Микка. — Если бы я умерла, океан бы сошёл с ума. А так… ох, надеюсь, Линк всё же не откажется от такой уродливой невесты, — неловко рассмеялась она с грустными нотками в голосе. Тики поцеловал ее в макушку — и еще, и еще, и еще — спустившись по пушистым, пахнущим солью волосам в виску, неустанно гладя и разнеживая — чтобы она расслабилась и успокоилась, ласковая и добрая.  — Какой дурак — даже тритон — будет смотреть на твой хвост, если ты и так совершенно замечательная, — выдохнул он, чувствуя себя ужасно счастливым — и ужасно несчастным. Из-за того ли, что Алана так низко себя оценивала теперь, или из-за того, что она уже была кому-то обещана — он не знал. Странное чувство, вообще-то, если быть до конца честным. Какое-то слишком парящее и легкое. Девушка, однако, глухо рассмеялась, видно, не поверив ему, и Тики ощутил огромное, почти неконтролируемое желание вжать ее в себя, вплавить, врастить. Чтобы она никогда ни в чем не нуждалась, не думала ни о чем плохом и не считала себя какой-то ненормальной, неполноценной.  — Я ведь не смогу плавать, Тики, — наконец выдохнула русалка тихо, чуть ерзая в кольце его рук и поднимая на него глаза. В ее взгляде было столько тоски…  — Если что — один претендент в мужья у тебя точно есть, — попытался пошутить он, но вышло явно как-то уж очень криво. Потому что Алана замерла на несколько секунд и медленно подняла лицо, нечитаемо вглядываясь в его глаза, словно бы пытаясь найти какой-то подвох в его словах, отчего Тики неловко сглотнул, ощущая себя слишком неудобно. И кто его за язык вообще тянул? Муж? Он? Такой необязательный и ветреный? Тот, из-за кого она и оказалась в такой ситуации? Тот, из-за кого она лишилась дома? …честно говоря, если бы такая возможность и существовала — возможность взять в жёны эту великолепную девушку, — он бы согласился. Алана нахмурилась, обиженно поджав губы, и насуплено выдохнула: — Это плохая шутка, Тики. Тики не сдержал ироничной улыбки, чувствуя едва сдерживаемое желание засмеяться над самим собой, но вместо этого светски заметил:  — Никогда не думал, что похож на человека, который шутит таким, если честно. Русалка сразу как-то напряглась, вздрогнула, и ему показалось, что он идет по какому-то полному ловушек огромному дому. Ступил не туда — и ты мертв. В данном случае, наверное, только морально, но все равно больно. — То есть… ты… ты… — Алана запнулась, мучительно долго вглядываясь в его лицо, и как-то полузадушенно переспросила: — Ты… предлагаешь мне выйти за тебя замуж? Микк как-то в один момент ощутил себя совершенно неуклюжим и каким-то… все разрушающим. Как гигант, под ногами которого гибнут целые селения, потому что сейчас своими неосторожными словами он явно рушил то доверие, которое между ними, возможно, могло возникнуть. Он коротко усмехнулся и постарался действительно перевести этот разговор в шутку: — Я недостаточно хорош, чтобы рассматривать мое предложение всерьез? — впрочем, из-за обиды на самого себя и свои глупые порывы перевести все в шутку так и не получилось. — Хотя ты права… Я могу тебя понять… Алана вздрогнула, встрепенулась, вскинула на него удивлённые серые глаза, сразу же виновато закусив губу, и мелко замотала головой, словно бы не желавшая его расстраивать, но и журящая себя за какой-то просчёт. Но в чём она могла ошибиться, о манта? В том, что только что пресекла, буквально обрубила все возможности, которые могли позволить Тики… надеяться на что-то большее? Надеяться на то, чтобы защитить её? Оберегать и лелеять как самое драгоценное, что есть в этом мире? — Н-нет! — потерянно воскликнула Алана встревоженно, сжимая его рубашку на груди. — Я… то есть… просто… — забормотала она, пряча лицо и закусывая задрожавшие губы. — Просто это очень неожиданно, — хохотнула девушка, стыдливо отведя взгляд, и Тики ощутил, как внутри у него что-то бьётся. Разбивается вдребезги. — Прости, — пискнула она, вновь сжимаясь будто бы в порыве раствориться, и мужчина, тяжело вздохнув, легко поцеловал её в макушку, думая, что, вообще-то, хорошо, что она отказала ему вот так. Если бы русалка (возможно, только возможно) согласилась бы на хоть какие-нибудь отношения только из-за своего иррационального чувства вины, то Микк бы просто не выдержал. — Не беспокойся ни о чём, — тихо проговорил он, успокаивающе проведя ладонями по её боку поверх тонкого одеяла, и Алана смущённо (уши у неё алели) кивнула. — Спи, — покровительственно-просяще выдохнул Тики, не желая покидать тёплой кровати и не менее тёплой девушки. Через несколько минут молчания, нарушаемого лишь их мерным дыханием (казалось, словно они дышат воздухом друг друга, но Микк сразу же отгонял такие мысли, слишком похабные и идиотские), он провалился в сон, неожиданно уставший и вымотанный. И на грани мечты и яви ему виделось, как прекрасная русалка с лунным светом в глазах осторожно целует его в щёки.