Жемчужница

Тики с нежностью пронаблюдал за тем, как Алана будит Изу, и облизнул до сих пор горящие от поцелуя губы. Ему хотелось еще, и сейчас он совершенно не интересовался тем, что там произошло ночью между близнецами. Потому что у него вообще-то была и своя жизнь, и ему хоть ненадолго хотелось как-то… скрасить ее? Впрочем, это определение здесь было не к месту. Скорее… он хотел побыть с Аланой еще хотя бы недолго. Гладить ее, целовать, ласкать, нежить в своих объятиях, мягкую и теплую, совершенно потрясающую и абсолютно не похожую на ведьму или кого-то вроде. Мужчина глубоко вздохнул, отгоняя от себя мысль о том, как давно не видел русалку обнаженной — хотя вообще-то в последний раз он ее перевязывал вчера, и сейчас… снова подходило время. Правда, проблема была в том, что Алане больше не требовались перевязки. Ее шрамы затянулись, и от них остались только рубцы. Единственное воспоминание о похожих на паруса плавниках. Девушка ласково погладила зевающего Изу по голове и чмокнула его в макушку, тут же крепко прижимая к себе и слегка раскачиваясь. — Мы сегодня поздно, да? — обратилась она к Тики с улыбкой, и тот, засмотревшись на нее, что-то неразборчиво промычал в ответ. Алана рассмеялась, ласково сощурив глаза, и потёрлась щекой об ухо заалевшего и разнеженного ото сна Изу, отчего у Микка внутри все вспыхнуло — она была похожа в этом жесте чем-то на мать, не на Лулу Белл, конечно, которая была довольно черствой и лишнего объятия сыновьям не желала дарить, а на Катерину, чьей нежности и мягкости хватало на всех дворцовых детей. Тики сглотнул, пытаясь избавиться от наваждения, от желания броситься к ней и обниматьобниматьобнимать, и неловко закусил губу, стараясь выглядеть не таким растерянным, каким на самом деле себя ощущал. Потому что прикоснуться к Алане хотелось до рези в пальцах, но обманывать её больше не хотелось. Не хотелось использовать перевязку уже прошедших ран предлогом для того, чтобы коснуться тонкой оголённой кожи, чтобы провести пальцами по дрожащим бедрам, по трепещущей спине. Тики чувствовал себя так, словно дурил Алану, словно был каким-то вором, словно, дракон все спали, осквернял её таким вниманием: грязным, томящим, скрытным, неразрешённым. Ведь он не был её женихом, не был даже ее мужчиной, а всё равно вел себя так, рассматривал и касался её так, будто девушка… была его невестой. — Ты себя как вообще чувствуешь? — просипел Микк, присаживаясь на кровать рядом с ними и любуясь, как серебрятся длинные растрёпанные пряди в солнечных лучах. — Все хорошо, не волнуйся, — девушка перевела на него взгляд и ласково сверкнула глазами, глядя куда-то ему на грудь. На душу?.. — Хорошо, — Тики постарался улыбнуться и медленно кивнул. — Тогда, я думаю, пора заканчивать с перевязками. Шрамы ведь… — он запнулся, ругая себя за то, что напоминает ей, но заставил себя продолжить, — шрамы ведь затянулись. С лица девушки — нежного, румяного — тут же схлынула вся краска, и мужчине жгуче захотелось зацеловать ее, как будто совершенно огорошенную его словами. — Да… — Алана как-то странно скривила губы, как будто попыталась улыбнуться, и вздохнула. — Конечно. Это уже не… не нужно. Тики обругал себя последними словами за эту безобразную сцену и задушил новое желание поцеловать ее, ограничиваясь мягким поглаживанием по голове. Так ведь делал Мана, верно? Значит, это достаточно безобидно и невинно, так? Ведь достаточно и того, что Тики спал с ней в одной постели, обнимал ее по ночам, заплетал ей косы, символизирующие их отношения (хотя это было ложью, ложью!), и постоянно… постоянно всячески ее касался. А вчера — не сдержался и поцеловал. Нет, это определенно было пора заканчивать, или в один прекрасный день он не сдержится снова, сорвется и навсегда ее оттолкнет. И Алана больше никогда даже не посмотрит в его сторону, не то что позволит к себе прикоснуться или что-то вроде того. Она же такая невинная и наивная, такая потрясающая в своей неземной красоте, что лишний раз притронуться к ней даже страшно — а вдруг это касание разобьёт тонкие фарфоровые руки? — Не вини себя, хорошо? — вдруг шепнула Алана, улыбаясь так мягко, так сокровенно, что внутри у Тики словно бескрайнее море разлилось. Он почувствовал себя таким трепетным, таким безвольным, таким влюблённым, что на мгновение даже смешно стало. — Перестань винить себя и отравлять виной нашу… — девушка запнулась, слегка нахмурив брови, а мужчина замер, удивлённо воззрившись на неё, — дружбу, — выдохнула она и раскрыла глаза, невероятно серые глаза. — Да, конечно… — Тики отвел глаза, глядя в сторону, в стену, хотя и так было определено ясно, что он лжет, и подорвался с места, подхватывая на руки сонно хлопающего ресницами Изу и звонко чмокая в щеку. Просто потому, что ему нужно было сейчас на кого-то излить свои чувства. На кого-нибудь. Так почему не на Изу, при виде которого мужчину и так прошивал каждый раз укол болезненной нежности? Малыш зевнул, уткнувшись носом ему в плечо, и обнял за шею, явно намереваясь просто продолжить спать, пусть и у другом положении. — А уже утро, да? — при это на всякий случай поинтересовался он на своем родном языке, и Микк слегка куснул его за ухо в наказание. — Дело уже движется к полудню, — заметил он и усмехнулся: — Кто обещал мне учить имперский? Изу глухо захихикал, и настроение у Тики тут же немного повысилось. Что ж, когда Алана исчезнет из его жизни, у него будет прекрасное напоминание о путешествии к ее бухте и обратно. Причем, прекрасное в абсолютно любом смысле. — Я обещал… — пробурчал мальчик уже на имперском — тихо и неуверенно, но верно. Он вообще-то удивительно быстро запоминал все то, чему Микк успевал его учить в дороге. Алана рассмеялась, покачав головой, и хитро блеснула глазами, пододвигаясь к ним поближе, чтобы в следующую секунду защекотать взвизгнувшего Изу. — Ах ты сонный малёк, уже солнце в зените, а ты все ещё спать хочешь, — хохотала девушка, мучая отбивающегося ребёнка, и Тики благополучно (в целях безопасности, конечно) отодвинулся от них, не желая (или, наоборот, отчаянно желая) сделаться жертвой охочей до чужого смеха русалки. Спустя несколько минут Изу окончательно проснулся, протирая кулачками глаза, так и норовящие закрыться, и потопал к кадке с остывшей за ночь душистой водой, которой вчера так никто и не воспользовался, чтобы умыться. Алана глубоко вздохнула, потянувшись (позвонки у неё затрещали, словно она все это время была в тесной коробке, в которой и растянуться в полный рост нельзя), и с тоской взглянула на ребёнка, потом — на свои лодыжки, видневшиеся из-под сбившейся к коленям золотой юбке ханбока. Тики прикусил губу, вспомнив, что ей надо облиться водой, и поманил Изу к себе. — Идем кушать? — ласково поинтересовался он у малыша, когда тот пристроился рядом с ним. Все-таки обычно русалка раздевалась, когда ей нужно было побыть в воде, а Изу вообще-то был еще слишком мал для лицезрения женских прелестей. А сам Тики был уже достаточно взрослым для этого, потому еще больше хотел покинуть комнату. Наверное, в конце концов ему просто придется признаться Алане в своих чувствах и попросить ее отпустить его. Он уедет вперед и доложит старику, что близнецы везут морскую жрицу, которая попытается помочь устранить недуг. И больше постарается никогда не сталкиваться с сиренами, когда все закончится. Заведет семью, как ему и пророчил Мари, наплодит детей и постарается просто… помнить то, что с ним было как красивую сказку. Так будет правильно. Изу встрепенулся, посмотрев в сторону Тики и став похожим чем-то на луговую собачку, которых полным-полно в полях, и заторможено кивнул, нахмурившись, словно думая о чём-то серьёзном. Мужчина перевёл взгляд на задумчивую Алану, явно погруженную в свои мысли, отметил некое непонимание в её глазах, и вопросительно приподнял бровь, когда она сконфуженно взглянула на него. — Мне не нужна вода, — пробормотала девушка, неловко коснувшись пальцами шеи, и пожала плечами, подозрительно вздохнув. — Я тебя во сне не душила? — прямо выпалила она, тут же покраснев и неуверенно сжавшись. — Кажется, из-за выпитого вина я не смогла удержать хвост на месте. Тики пробило на смех от неловкости всей этой ситуации, и он не сдержался — прикусив губу, хохотнул и поспешно спрятал лицо в волосах удивленно пискнувшего Изу. — Знаешь, это звучит как «что-то я слишком распустила руки», — признался он смущенно и с недоумением заметил, как Алана вспыхнула, отводя взгляд и нервно облизывая губы. — Просто я выпустила хвост случайно и… — залепетала она как-то совершенно неубедительно и замолчала на полуслове. — Утром ты спала в обнимку с Изу, а что было ночью я не помню, — решил выручить девушку он — и вообще-то совсем не солгал — так крепко уснул, что даже ничего и не чувствовал. Алана потерла руками лицо и все-таки перевела взгляд на мужчину. И — мягко улыбнулась, так и не согнав со щек румянец. — В-вот как… — выдохнула она. — Ну и ладно тогда… Раз так, может, заплетешь меня?.. И была девушка такой сконфуженной, такой потерянной, словно совершенно не представляла, что делать дальше, будто хотела что-то сказать, но никак не могла осмелиться, что Тики просто не был способен ей отказать. Да и хотел ли он вообще отказываться от чуть ли не единственной возможности касаться её? — Конечно, — улыбнулся он, погладив её по голове, стаскивая с волос ленты, пропуская сквозь пальцы длинные мягкие пряди. Алана зарделась ещё пуще, румянец покрыл пятнами уже плечи, сливаясь по цвету с алыми росписями, и мужчина почувствовал, как сердце готово вырваться из грудной клетки. Изу разулыбался, глядя на них, и прикусил губу. — Может, тогда я схожу поем? — негромко поинтересовался он и тут же спрятал руки за спину, словно боялся, что ему не разрешат или что-то сделают. Однако Тики только ласково кивнул в ответ. — Конечно, ты же у меня большой мальчик, да? Подойдешь к стойке и попросишь принести тебе за стол поесть. Правда… — здесь мужчина усмехнулся, — не знаю, завтрак тебе принесут или обед! Изу засмеялся, как-то сразу расслабившись и развеселившись, и шмыгнул за дверь. Алана улыбнулась, когда по коридору за стеной раздался топот маленьких ног, и мечтательно зажмурилась, откинув голову и снизу вверх посмотрев на Микка. — Знаешь, я так люблю его, как будто это… — она запнулась, облизнулась задумчиво, но закончила: — Как будто он мне кто-то близкий. Сын или племянник… Хотя смешно, наверное, это, у меня ведь ни племянников, ни детей… Мужчина не удержался и легко скользнул пальцами по ее шее к загривку, лаская тонкую кожу и в каком-то неясном предвкушении прикусывая щеку. Если Алана так думала, то, может, она… Тики встряхнул головой, пытаясь избавиться от таких сладких и заманчивых мыслей, и улыбнулся, принявшись расчёсывать длинные пряди взятым с тумбы гребнем. — Зато внучатых племянников — орава, — хохотнул он, и девушка завторила ему мягким бархатным смехом, отчего внутри у мужчины всё вновь затрепетало. Когда две пышные косы были заплетены, а сама Алана разнежилась настолько, что уже с несколько минут водила кончиками тонких хрупких пальцев поверх его колен, Микк с чувством радости и собственного удовлетворения поднялся и, отчего-то ощущая себя таким окрылённо-воздушным, лёгким, подхватил закрасневшую русалку под локоть и спустился вниз, где Изу доедал уже похлёбку, слушая россказни Неа — ужасно поникшего, но от этого только сильнее пытающегося жестикулировать и улыбаться. Тики нахмурился, только заметив состояние брата, и тут же задался целью узнать, в чем дело. Они с Аланой переглянулись и, не сговариваясь, двинулись к столу. Изу, сразу заметивший их, разулыбался и замахал рукой. Устроившись рядом с малышом (сын, он твой сын, Тики, ты же любишь его, так привыкни к этому) и устроив рядом русалку, мужчина сложил руки у замок и устроил на них подбородок. — Ну, рассказывай, по какому поводу траур, — велел он брату без предисловий, и тот вскинул на него злые и несчастные глаза. — Вы были неправы! — выпалил он. — Мана считает, я болен, ясно? И он велел мне уйти. И я ушел. Вот и все. И ничего нет. И пошло оно все!.. — на этом Уолкер уже вскочил с места, чтобы сбежать от такого откровенного допроса, но Алана печально улыбнулась и переглянулась с понимающе хмыкнувшим Тики. Микк даже порадовался на мгновение такому единодушию между ними (и почти решился погладить ее по руке), но тут же заставил себя отвлечься на Неа. — Он в чем-то прав, — заметила Алана. — Ты действительно болен, Неа, но… — она запнулась и закусила губу, будто не зная, продолжать ли, но все же продолжила: — Ты болен из-за Маны. Твоя душа… — Уолкер уставился на нее во все глаза и даже как-то дернулся протестующе, но смолчал. — Она больна. Ты… — русалка осторожно заключила его руку в свои ладони и как-то совершенно по-матерински улыбнулась: — Ты не можешь обрести равновесие, Неа. Мана — это твой ключ к нему, но он сам очень заморочен и испуган своими чувствами к тебе. Тики улыбнулся, чувствуя, как в нем просыпается сумасшедшая нежность к этой девушке — снова — и согласно кивнул. — Не думай, что он тебя не любит, друже, — осторожно заметил он. — Мана просто боится, у нас ведь такое нечасто происходит. Ладно вы оба мужчины, но вы братья, и его это пугает. Может… — он чуть помедлил и почесал висок. — Может, ты попробуешь поговорить с ним об этом? Неа неуверенно притронулся к шее, скуксившись, показывая, настолько сейчас ему ничего не хотелось делать, и осторожно выдернул ладонь из объятий Аланы. — Он хочет, чтобы мы были только братьями, — пробормотал мужчина, потерев лицо, словно надеясь снять с него всю усталость, и вздохнул. — Наверное. Хочет, чтобы все было как прежде. Скорее всего, — Уолкер закусил губу и коротко застонал, уронив голову на стол. — Я должен перестать доставать его. Должен вновь стать обыкновенным братом. Возможно. Тики неслышно хмыкнул, поражаясь, на самом деле, близнецам, потому что, дракон всё сожги, они были так смешны в своей мнимой неспособности признаться друг другу и принять это. Мана боялся и вновь накручивал себя, Неа — волновался и тоже накручивал себя, а Микк наблюдал за ними все эти годы со снисходительной улыбкой и удивлялся, насколько можно было быть такими… неуверенными. А теперь и сам понимал — потому что рядом с ним сидела самая прекрасная девушка на свете, которой он просто не имел возможности признаться в своих чувствах. — Зачем же? — наконец пожал Тики плечами. — Ты же сам себя отбросишь на шаг назад. Просто перестань липнуть к нему сейчас, — Неа вскинул на него непонимающие глаза. Микк смешливо фыркнул. — Вообще не подходи к нему, понимаешь? Он сам придёт к тебе, как только ты его отпустишь. Алана удивленно вскинула брови, уставившись на него в ожидании объяснений, и Микк коротко хохотнул. Неа смотрел почти также, на секунду забыв о своей подавленности, и только Изу мелодично засмеялся над их лицами. Тики чмокнул его в макушку, тут же разнежившегося под этой лаской, и прижал к своему боку. И — приготовился к глупому вопросу номер один. И он не замедлил последовать. — Это еще почему? — недоуменно поинтересовался Неа, широко распахивая глаза. — Потому, — поддразнил его Микк. — Мана захочет разобраться, почему ты так себя ведешь с ним, ясно? И придет за объяснениями — почему да как, что с тобой, не болен ли ты, нет ли у тебя жара, — Неа в ответ на это хмыкнул, не сдержавшись — явно узнал в беспокойстве такого рода всего близнеца. — И вот тогда вы сможете поговорить. Однако Алана наморщила лоб и озадаченно надула губы. — А если Мана придет не с такими вопросами? — произнесла она медленно. — Что тогда? Или даже если с такими? Что ты на это скажешь, а? — в глазах ее мелькнуло мягкое лукавство, больше похожее на вызов, но Микк не поддался. — А пусть сам думает, — кивнул он на брата легкомысленно. — Ему на откуп, его же жизнь — ему и разбираться. Алана с несколько секунд недоуменно смотрела на него, приподняв брови, и задорно рассмеялась, покачав головой. — И правда, тебе же всего двадцать пять, Неа, — хохотнула она, обратившись к мужчине, удивлённо нахмурившемуся в ответ на эту фразу. — Ты так молод, а потому всё так близко и воспринимаешь. Вам с Маной нужно… — девушка защёлкала пальцами, поджав губы, и радостно воскликнула: — Немножко охладиться по отношению друг к другу, отдохнуть, — и сразу же добавила с доброй успокаивающей улыбкой, стоило Неа сердито насупиться и уже раскрыть рот: — Но только для того, чтобы прийти к каким-то своим выводам. Уолкер задумчиво ссутулился, опустив брови к переносице, и горестно вздохнул. — Кажется, вы правы, — в итоге буркнул он. — Вот и отлично, — русалка вспорхнула со стула и широко улыбнулась, ероша мужчине волосы и заставляя устало, но очень искренне улыбнуться. — Перестань пока думать об этом, Неа, — попросила она, — у тебя впереди длинная жизнь — уж по меркам-то человека. А если что, — здесь девушка захихикала, — я могу обеспечить тебя своими слезами! Так что еще ничего не кончилось, понимаешь? Глаза у Неа сразу стали какими-то как будто ищущими, как будто загнанными. Он глубоко вздохнул и вдруг спросил у нее: — Можно я тебя обниму, а? Ты как… как мама совсем, она тоже всегда находила на все свои ответы и утешения. Тики удивленно вздернул брови и улыбнулся его словам — недоверчиво и радостно. Чувствуя себя какими-то совершенно летящим. Как будто его подхватило порывом ветра и понесло вдаль. Раньше Неа не говорил о таком, не признавался в своих метаниях и проблемах, а если и признавался — все больше огрызался, но никогда не… не реагировал так. Это началось еще со смерти Катерины. Алана снова погладила его по голове и кивнула. И Неа, глубоко вздохнув, обнял её за талию (старательно не касаясь бедер, как заметил Микк) и уткнулся лбом в живот. Так они и стояли минуты две. Стояли — и улыбались. И Тики тоже не мог улыбаться, глядя на них. Вдруг его потянули за штанину, и мужчина с удивлением увидел, как Изу с тоской во взгляде смотрит на обнимающихся Алану с Неа, но явно боится что-либо сказать по этому поводу, отчего руки сами потянулись к его светленькой макушке, чтобы мягко растрепать волосы. Тики хотел показать мальчику (сыну, о духи, сыну), что его любят, что им дорожат, что самому Микку можно верить, потому что ребёнок был таким замкнутым и боязливым, что иногда даже неуютно становилось. — Иди сюда, рыбка моя, и тебя сейчас пообнимаем, — проулюлюкала Алана, видно, вжившаяся в роль любящей и нежной матери, и порывисто прижала взвизгнувшего Изу к себе, зарывшись носом ему в шею. — Я сегодня добрая, так что пользуйся, пока не поздно, — рассмеялась девушка, и в этот момент в таверну зашёл Лави, застыв на пороге с такими ошалевшими глазами, что Тики даже фыркнул, не сдержавшись. Алана, заметив, куда Тики смотрит, широко улыбнулась и повисла у него на шее, жмурясь и явно не желая думать ни о чем плохом. И Микк, оказавшись в этой куче-мале коллективных объятий, нежно погладил русалку по спине, призывая не задумываться о плохом и заставляя себя не искать скрывающуюся под тонкой тканью ханбока полоску шрама от плавника. Однако убедить себя все-таки не вышло, и поэтому мужчина нашел пальцами рубец и ласково погладил его, что побудило девушку вскинуть на него глаза и подарить ему успокаивающую улыбку. Напоминающую о недавнем разговоре. Они ведь дружили, да… Интересно, а в знак дружбы все в русалочьем народе интересуются у людей, как мужчина прикасается к женщине? Тики прикусил щеку, задушив в себе желание поцеловать Алану снова, и подмигнул застывшему на месте другу в знак приветствия, сделав вид, что только его заметил. — Привет тебе, господин не-совсем-ученик-Книгочея! — хохотнул он и чуть отстранился от русалки, как-то прерывисто вздохнувшей, стоило только упомянуть о чем-то таком. Лави напряженно осмотрел их всех, словно сомневался в их душевном здоровье, и подошел ближе, просверлив Алану подозрительным взглядом. — Я же, кажется, просил тебя быть осторожнее, — заметил он прохладно, и Неа, только недавно отпустивший девушку, закатил глаза, не давая никому опомниться. — А я тебе, кажется, говорил, чтобы бы держал свои недовольства при себе, верно? У нас тут счастливая семья и все такое, так что не отравляй атмосферу! Лави сердито скривил губы и, повернувшись к застывшей в каком-то странном напряжении Алане, прошипел что-то на русалочьем с таким видом, что Тики тут же захотелось двинуть ему по лицу, потому что с такой грубостью в голосе вряд ли говорят что-то приятное. Но, к удивлению, девушка лишь хохотнула (с этой незнакомой холодностью и отстранённостью, которая иногда проскальзывала в её движениях, когда рядом никого не было) и обманчиво ласково проворковала на родном языке что-то, смысл чего нельзя было уже понять по интонации, после чего тритона внезапно окатило водой, буквально соткавшейся из воздуха, на что тот заверещал и недовольно затопал ногами, согревая воздух и делая его удушливо-сухим. Тики, кстати, всегда думал, что Лави управляет огнём, а потому для него было совершенно непонятно, как тритон вообще был способен на это. Ну что ж, времени для вопросов ещё предостаточно. — Бешеная зубатка с обострением! — оскорблённо выкрикнул парень, поспешно удалился к стойке, где ему передали коробку, набитую провизией, и также быстро сбежал на улицу, не переставая подозрительно посматривать на спокойную и благостную Алану. — Он иногда такой истеричка, — со смешком выдохнула девушка спустя несколько минут. Тики и Неа рассмеялись, и Изу завторил им снова своим ласковым мелодичным смехом. — Ну что, — отсмеявшись, поинтересовался Микк, чувствуя, как настроение улучшается и хочется снова обнять девушку и прижать к себе, — пойдем прогуляемся, бешеная зубатка? Ему было немного совестно за то, что он так относится к долгое время бывшему его другом парню, но Алана… она ведь была совсем не такой, какой Дик ее рисовал. Именно поэтому мужчина постарался задушить стыд и забыть о нём — он ведь просил приятеля присмотреться, разве нет? И он уж точно абсолютно не виноват в том, что тот сам нарывается на грубость. Русалка чмокнул Изу в щеку (совсем как мать, о море и ветер, если бы это было так) и с легкой улыбкой кивнула. — Конечно, отчего нет? Тут же столько всего интересного! — она заблестела глазами, снова пробуждая в Тики все эти неправильные, ненужные желания, и закружилась вокруг своей оси, явно пребывающая в прекрасном настроении или просто очень качественно прикидывающаяся, что это так. — Больше не страшно? — Неа понимающе хохотнул и покачал головой. Его настроение тоже определенно немного пришло в равновесие. — Конечно. У нас тут красиво и люди не злые все-таки. Да и то сказать… — он задумчиво почесал в затылке, — отчего быть злым, если всего в достатке, правда? Алана как-то странно хмыкнула, с такой неприкрытой иронией, такой зрелой мудростью в глазах, что Тики на мгновение заледенел, с колким осознанием вспоминая, что рядом с ним стояла не человеческая двадцатилетняя девчонка, а верховная морская жрица, которой было уже около пятисот лет. Та, кто где-то с неделю назад (а казалось — уже целую вечность) безжалостно напоила кровью двух чудищ и низвергла их в бездну. — Существует много причин, чтобы быть злым, когда всего в достатке, уж поверь, — со смешком обратилась русалка к Неа, тут же заинтересованно приподнявшего бровь, а Тики, отчего-то чувствовавший себя так, словно ему весь воздух из лёгких только что выбили, постарался избавиться от мыслей, что все они для древней царевны были лишь несмышлёными детёнышами. — Была у нас одна ведьма, Зиргена, славившаяся своим голосом и роскошным садом, которому по красоте даже оранжерея моей матери в подмётки не годилась, — начала она пояснять мягким льющимся подобно неторопливому ручью голосом, и Изу увлеченно приоткрыл губы, заслушиваясь. — Но однажды ей показалось, что никто не достоин петь океану, кроме неё, что именно она должна быть той, чьим голосом будет наслаждаться наш господин, — Алана прикрыла веки и коротко улыбнулась, словно рассказывала легенду, и Тики ощутил, как волнение и беспокойство покидают его. — Она украла возможность петь и говорить с океаном у единственной тогда дочери царя, Элайзы. Из-за этого господин наш разгневался и лишил Зиргену голоса. И тогда она в гневе поубивала половину слуг во дворце, после чего сбежала в восточные впадины, где крала голоса русалок, надеясь вновь когда-нибудь заговорить, — зловеще закончила девушка, наводя своей нарочито мрачной интонацией забирающийся под одежду холодок. Изу, прижавшийся за время рассказа к боку Тики, завороженно слушающего захватывающую историю, тихо выдохнул: — И что с ней случилось? Алана взглянула на него с едва уловимым лукавством в глазах и, улыбнувшись, медленно, чтобы мальчик вникал в чужой язык, заговорила: — Даже когда Зиргена поняла, что голос ей не вернуть, она продолжала искренне верить, что крылатки недостойны звания верховных жриц, а потому решила пойти на царскую семью войной, чтобы свергнуть моего отца и создать новую империю, с новым правящим родом и с новыми жрицами. Ей было невдомёк, что только крылатки были способны говорить с океаном, и способны они были на это сами по себе, а не потому, что были царевнами, но Зиргена была зла и полна ненависти, а потому каждый, кто вставал на её пути, умирал в мгновение ока. И когда она добралась до моего отца, ослабленного недавним бунтом в ледяных крепостях, уверенная, что теперь всё будет так, как ей угодно, внезапно к ней подкралась словно бы ночная тень, и ведьма оказалась обездвижена, — Алана, вошедшая во вкус, рассказывала так эмоционально, так ярко и сочно, что Микк просто заслушался, как и Неа с Изу. Вот неожиданно она всплеснула руками, заставляя мужчин вздрогнуть — и разулыбалась. — Это был Рогз, мой старший брат, он мог сливаться с окружающей средой, менять свой облик, а потому смог подобраться к ней незамеченной и уколоть шипом. А потом, — она глубоко вздохнула, очень расслабленная и довольная своим рассказом, — он заставил её выпить своей крови. Зиргена умерла, и те черные времена, когда она наводила ужас на все южные и восточные моря, назвали Безголосыми, — с улыбкой закончила Алана, удовлетворённо кивнув, и слегка смущённо прикоснулась к своему носу. — Что-то я разговорилась, — неловко хохотнула она, но Неа успокаивающе погладил её по ладони. — Ты очень редко рассказываешь про свой народ, так что послушать было очень интересно, — заверил он, и Тики вдруг нахмурился. — Ты говорила, что Элайзу лишили голоса… — начал мужчина, неопределённо пожав плечами, так до конца и не сформулировав вопрос, но Алана прекрасно поняла его. — Её лишили не голоса, а возможности петь и говорить с океаном. Сестра слышала океан, но не могла ему ответить. Да и пела она из-за этого настолько ужасно, что у меня постоянно уши сворачивались, — задорно рассмеялась она и встала из-за стола. — Но я любила её безумно, а потому смирно терпела, — на её губах расцвела улыбка, ностальгичная, грустная, но невероятно красивая и светлая. — Идём гулять? — Ну-у-у, — Неа, опомнившись после рассказа, усмехнулся, — это уже с жиру ваша Зиргена бесилась. Мрази-то, они везде есть, но у нас, в отличие от других стран, их убивают сразу, — тут он нахмурился и задумчиво произнес: — Понимаешь… в одном ты права. По сравнению с русалочьим век человека короток, и то, что члены императорской семьи могут очень долго жить — и до двухсот, и до трехсот лет — это в каком-то смысле удобно. Нас не… не воспринимают как обычных людей, но в то же время… не знаю, как объяснить это, если честно! Тики, помоги мне! Микк рассмеялся и кивнул на выход из помещения. Погода стояла отличная, так что сидеть на одном месте он просто не видел смысла. — У нас очень медленно меняются законы, — охотно пояснил он, — потому что члены императорской семьи, стоящие на всех ключевых постах, понимают, что лучше проводить новые реформы постепенно. В других странах, где правители живут не так долго и сами по себе достаточно разобщены в плане взглядов на политику, плавно делать что-то не получается. Одно изменение перебивается другим, отменяется или что-то еще. Люди не успевают привыкнуть к смене обстановки, все происходит очень резко, и оттого народу не комфортно. Они вышли на улицу, и Алана закусила губу, внимательно слушая и в то же время успевая глазеть по сторонам, чтобы рассмотреть то, чего не увидела вчера. — И что же, — в конце концов задумалась она, — одно изменение император за счет своего долгожительства может вводить долгие годы, да? Но так же не всегда было, правда? Изу, семенящий рядом и не всегда поспевающий за отчего-то разогнавшимися взрослыми, споткнулся, и Тики поспешно подхватил его на руки, замедляя шаг. Неа улыбнулся, наблюдая за ними, и кивнул. — Не всегда, конечно, — согласился он с русалкой. — Но в целом ты права. Пока вводится один какой-то закон, рождаются новые поколения жителей. Маленькие дети приходят в наш мир уже когда закон вступает в силу, и потому происходит так, что… Ну, как будто так, как приказал император, было всегда. Хотя продолжается это где-то всего лет триста — все не сразу вошло в свою колею после смерти Элайзы и Дориана. Тики хмыкнул. Ничего себе — не сразу! А как же череда кровопролитных войн за власть в Поднебесной? А как же великий траур и мятежи? Сейчас империя, стараниями семьи, действительно стала похожей на утопию — потому что всего хватало, и люди были довольны, но раньше… это было не так. — На самом деле, у нас примерно также, — задумчиво проговорила Алана, отвлекая Тики от размышлений, и глубоко вдохнула аромат цветов, которыми была устлана деревянная статуя Альхона — духа-оленя с ветвистыми длинными рогами, покрытыми листьями и почками. — Моему отцу уже чуть больше двух тысяч лет, а род крылаток правит морским народом на протяжении двадцати тысяч лет, — улыбнулась она, аккуратно проводя пальцами по продолговатой форме фигуры, и, что-то шепча на русалочьем, прикоснулась лбом к его носу, словно возводя какую-то молитву. Неа ошалело выдохнул. — Сколько? — неверяще воскликнул он, и Тики с таким же шоком воззрился на хохотнувшую Алану, которая с благостным спокойствием заправила Изу за ухо буйную прядь. — Мы существуем очень долго, не так ли? — рассмеялась девушка. — Океан создал нас примерно в то же время, когда и Земля родила первых людей, хотя позже, конечно, но мы были намного сильнее, потому что вода тогда покрывала большую часть мира, — восхищённо проговорила она, взмахнув ладонями. — Не было ни одного уголка мира, куда бы мы не смогли пробраться. Наша цивилизация была огромна: архитектура, медицина, литература, науки, культура, но человечество тоже развивалось, и со временем Земля, самая молодая из трёх богов, поднялась из объятий Океана, чтобы дать простор своим детям, — её голос лился подобно величественной реке, а Тики смотрел на неё, счастливую, светлую, прекрасную, и понимал, что людям до морского народа всё ещё слишком далеко. — И как раз в то время начались первые конфликты: люди были слишком жадными и мнительными, чтобы принять дары, что мы им преподносили из любезности, из желания поделиться своими знаниями. Во время Великой Войны мой род и основал Морское царство, потому что крылатки-тритоны были одними из сильнейших воинов, а русалки могли говорить с океаном, да и вообще, — она тут хохотнула, кокетливо пожав плечами, словно совершенно не обращая внимания на то, как помрачнели Тики с Неа. Или же, наоборот, обратив, отчего сейчас и пыталась хоть как-то их ободрить. — Мы очень ядовиты: шипами способны обездвижить любого в зависимости от габаритов, а наша кровь — сильнейший яд, убивающий моментально, — с толикой гордости поделилась Алана и продолжила, смотря в небо: — Первый царь смог заключить перемирие, после чего люди и морской народ больше не вели таких крупных войн, это позволило нам развиваться и дальше, но… — тут она все же поникла. — Теперь ничего уже не осталось. Тики поджал губы, все же прижимая её к себе в попытке успокоить, и нежно погладил по спине, вдруг замечая взглядом мелькнувшую за угол рыжую макушку. Вот же дракон, а. — Но совсем скоро всё изменится, — вдруг уверенно улыбнулась Алана, смотря мужчине в глаза, и загадочно сощурилась, медленно отстраняясь от него и ласково проводя пальцами по рукам. Мужчина постарался улыбнуться и мягко сжал ее пальцы, снова ощущая… это чувство. Он боялся называть это любовью, хотя оно ею и было, а потому оставлял его безымянным. И сейчас… он снова хотел… Неа натянуто улыбнулся. — Вот злобный Риж! — воскликнул он, взмахнув рукой. — Такого ни в одной книжке по истории не вычитаешь! Микк хохотнул в ответ и согласился с ним, тут же пользуясь возможностью перевести тему в книжное русло и начиная рассказывать про манускрипты из императорской библиотеки. Они прошли вниз по одной из боковых улиц и вскоре оказались на берегу реки, которая текла до самой Восточной столицы и там впадала в огромное озеро, бывшее местным водохранилищем. Алана, с радостью, кажется, поддающаяся на уловку, слушала его и то и дело отпускающего разные комментарии Неа и засыпала их обоих вопросами. За несколько часов прогулки, целью которой было исследование поселения, Тики успел рассказать и почему на оконных наличниках такие орнаменты, и на каком языке кроме имперского говорят в столице, и вручную ли переписывают книги в Поднебесной, и сложно ли учиться писать на языке, и даже можно ли приобрести азбуку где-то в окрестностях. Вернулись они только к вечеру. Учитывая, что встала Алана позже обычного, а Изу еще позже нее, сил у них было немеряно, так что удивляться не стоило. Однако Микку было только в радость. Сам отвлекся от неприятных мыслей и других отвлек. Русалка не переставала улыбаться, Изу тоже выглядел довольным донельзя, да и братцу мужчина обеспечил не самый худший день, пусть он и начался не лучшим образом. Портила всё, правда, неуклюжая слежка Лави, которому, видно, никогда в жизни следить не приводилось, иначе бы делал он это куда более незаметно. И чего этому тритону неймётся? Неужели он таким образом к Алане и присматривается? Или же, что было более вероятным, присматривал за Тики с остальными, потому что по его словам русалка была чуть ли не людоедкой, жестокой безумной ведьмой, охочей до насилия над окружающими. И это было удивительно, потому что, дракон всё сожги, Микк ничего такого за девушкой не заметил. И не замечал на протяжении всего их путешествия, а оно длилось уже с месяц, между прочим! Ну острые у неё зубы, да, ну любит она сырую рыбу, хотя по сути сама наполовину рыба, ну угрожала она несколько раз водяными копьями, но у неё тогда была истерика! Не было в Алане ничего кровожадного и жестокого — сколько бы Тики ни всматривался, сколько бы ни пытался понять, что у неё на уме. Жестокость она проявила лишь раз: когда Сцилла бросилась к мужчине с желанием убить его. И это было по-настоящему страшное и завораживающее зрелище, потому что Алана тогда выглядела как безжалостная древняя богиня, ещё более неземная, чем когда пела несколькими минутами ранее, чтобы успокоить все вокруг. Были ещё азарт и угроза, когда они встретились впервые, но тогда это тоже было оправдано и не так опасно — русалка впустила Тики себе в бухту, чтобы проверить его мысли и чувства. И как же стыдно было сейчас ему, стоило лишь вспомнить, как он пытался её обмануть, хотя девушка видела любое его метание, любую попытку соврать или что-то утаить. Но Лави считал её безумной ведьмой, и, если честно, эти опасения начинали уже раздражать и откровенно злить. Ну что за дух потянул этого тритона следить за ними? Неужели боялся, что Алана вдруг нападёт на них всех, а Тики не сможет отбиться? Хотя… если вспомнить, что сам Лави, с которым у мужчины всегда была ничья в дружеских поединках, говорил, что победить русалку не смог, то тогда его мысли были немного понятны — беспокоится все же, но, о драконы, как же такое отношение бесило! Ведь девушка ни разу не показала, что вообще способна напасть на них. Она же была такой хрупкой и доверчивой, такой ласковой и нежной, нуждающейся в опеке, что Тики даже и подумать не мог, что Алана способна по своей воле кинуться на них. И именно поэтому стоит поговорить с этим непутевым следопытом, который мелькал на протяжении всей их прогулки так, что даже девушка стала к вечеру недовольно коситься в его сторону. Тики оставил Алану, вновь вдохновенно рассказывавшую какую-то морскую легенду, и Изу на попечение Неа, который заверил, что все с ними будет хорошо, и отправился на поиски Лави. Тот, к удивлению, нашёлся быстро: стоило только выйти наружу, как тритон вышел из-за угла и поприветствовал его взмахом руки. — Какие у вас, однако, доверительные отношения, — заметил он сразу в лоб. Тон у него был такой насмешливо-подозрительный, что Микка просто передернуло. Это было почти что глумление, а он его не сносил. — Прямо нареченные, и правда. А то, что ты ее то и дело по бедрам гладишь, а она дается — это тоже часть плана? Тики нахмурился еще сильнее прежнего и скрестил руки на груди, готовясь к новой словесной стычке с другом. Который уже второй день жутко его раздражал. — А причем здесь это? — настороженно осведомился он, вскидывая брови. С Диком стоило быть осторожным, как он думал. Если тот, знакомый с ним довольно давно, так просто сумел скрывать свою природу, то теперь доверять ему… становилось сложнее. Тем паче, что он затронул очень спорную в сознании Тики тему. Ведь мужчина так точно и не знал, почему трогать свои бедра русалка разрешала только ему. Он мог только предполагать, а Мана ему ничего не говорил. Так что… В общем, стоило послушать, наверное? Дик (Лави, Лави) вскинул подбородок как будто даже удивленно — и хмыкнул: — Так русалки же по обычаю не дают прикасаться к своим бедрам никому, кроме нареченных, — вид у него был такой самодовольный и расслабленный, словно он сообщал неучу нечто совершенно очевидное. Тики замер, сжав пальцы едва ли не до боли, и ощутил, как его затрясло, причем, даже почти заметно. …это было так? Или не так? Тики не знал точно, потому что никто особо не просвещал его, как уже говорилось, и он не знал… Верить ли Лави? Парню, который был его другом, но скрывал даже собственное имя. Или верить Алане? Которая вообще ему не говорила ничего. Только трогала. Только гладила. Только прижимались. Лави, кажется, заметивший выражение его лица, ошеломленно распахнул глаза. На минуту у таверны воцарилось молчание, а потом… Потом все-таки парень, прикусив губу, выдохнул: -…ты что, не знал? Нет, не знал. Нет, не знал, не знал, незналнезнал, но определённо точно мечтал об этом. Думал об этом. Запрещал себе думать об этом. Тики судорожно втянул воздух, слыша, как он со свистом наполняет его совершенно опустошённые лёгкие, чувствуя, как внутри всё наполняется лёгкостью, от которой можно было взлететь при любом даже самом слабом порыве ветра, понимая что-то сокровенное, что-то, что осознать пока было слишком сложно. Потому что мужчине не нужно было видеть души, чтобы поверить сейчас Лави, на лице которого на несколько секунд застыло искреннее удивление. Неужели Алана тоже?.. Неужели?.. Тики мотнул головой, всё ещё не веря, вся ещё отказываясь верить, но безумно желая, жаждая сделать это. Лави, однако, в следующее же мгновение хрюкнул, сгибаясь пополам, и захохотал так, что тут же захотелось дать ему в живот. — Тебя и правда обраслетили без твоего же ведома, — смеялся он, став внезапно таким простым и незлобным, таким, каким был до того, как Тики отправился в плавание за русалкой, плачущей самоцветами. — Ты хоть понимаешь, насколько хвост у русалок священен? Они мало того, что позволяют касаться его только семье и подругам, так ещё и любое касание к ним — словно человеческие поцелуи, смекаешь? Тики с ужасом ощутил, что краснеет. Он всеми силами постарался справиться с этим (с этим ужасом, о нет, он не будет краснеть при этом рыжем нахале!), но вышло у него явно не очень-то хорошо, потому что Лави захохотал уже в открытую, не в состоянии какое-то время выдавить ни слова из-за душащего его приступа веселья. — Да ты еще и… и покраснел! — все никак не мог успокоиться приятель. — О океан и морские цари, это просто потрясающе! В конце концов терпение совершенно красного уже от всей этой гадкой ситуации Микка лопнуло, и он отвесил ученику Книгочея хороший подзатыльник, побуждая этим прийти в себя. Не сказать, что это так уж хорошо сработало, но Дик хотя бы перестал хохотать в голос и снова вскинул на него искрящиеся зеленые глаза. — Прости, — абсолютно неискренне брякнул он и снова хихикнул, не сдержавшись — а может, и специально. — Просто я никогда не видел тебя таким смущенным. Неужели эта ведьма и правда не говорила тебе? Мужчина медленно покачал головой, пребывая в каком-то подобии транса и все еще не в силах до конца это осознать. Алана ведь прикасалась к нему. Оглаживала стопой его щиколотку, касалась большим пальцем — как будто случайно чиркала, и не раз. Скользила ему кончиками пальцев по колену, поглаживая, еще сегодня утром. Явно с четким осознанием того, что Тики не знает. — Что, — недоверчивым голосом перебил ход его мыслей Лави, — и Мана тебе об этом не говорил? Вот здесь Микк натурально вытаращился на друга. А тот — на него. О ветер и море, неужели… Мужчина вздохнул — глубоко и как-то даже для себя самого удивительно судорожно — и спрятал голову в ладонях. — Мне… мне надо подумать, ладно? — в конце концов выдавил он — и, не дожидаясь ответа (до него донеслось еле слышное и абсолютно растерянное: «Ага…»), широкими шагами направился вниз по улице. Подумать ему действительно стоило. И о многом. Потому что, видимо, Алана тоже испытывала к нему симпатию? Она же касалась его ног и позволяла прикоснуться к себе, хотя никто больше не смел этого сделать — русалка чётко обозначила позицию ещё в самом начале путешествия, когда полоснула плавником Неа по щеке. Но как так вышло, что именно Тики удосужился получить эту несомненно прекрасную привилегию? Тот, из-за кого она потеряла плавники и уже никогда не сможет как нормальная сирена вернуться в океан? Дракон всех сожри, это же Микк во всем виноват! Во всем! А эта глупая русалка позволяла прикасаться к себе, смотреть на себя, любоваться собой, словно ничего между ними ужасного и не происходило! Почему она вообще могла влюбиться в него? Почему вообще могла желать этих касаний, будучи уверенной, что Тики ничего не знает? Неужели просто наслаждалась необычными ощущениями, используя для этого Микка, мол, всё равно он во всем виноват? …ну что за идиотские мысли. Алана не настолько распутна и тщеславна, чтобы вести себя так. Возможно, Тики был слишком нежен к ней, а она восприняла это за… за что? Он любил её, о небо. И русалка, как видится, тоже его любила. Мужчина длинно простонал, протирая лицо ладонями, надеясь снять с себя вуаль усталости и непонимания. Может быть, лучше всего — поговорить с самой девушкой? Но сначала надо пройтись. Тики вдохнул и выдохнул, стараясь выровнять сбившееся сердцебиение, и пошел медленнее, сворачивая снова на улицу, по которой они гуляли сегодня, и спускаясь к реке. Близость воды всегда позволяла ему успокоиться и разобраться в себе хоть немного, поэтому он сюда и пришел. В траве трещали сверчки и то и дело заметно было как ползают маленькие цветные ящерки. Мужчина сел, скрестив ноги, и потер руками лицо. Если Алана была влюблена в него, то… почему она не сказала? Неужели потому же, почему молчал и сам Тики? И стоит ли действительно говорить с ней, или лучше оставить все так, как есть? Но если оставить как есть — правильно ли он поступит? Ведь Алана… она же явно не просто так интересовалась прикосновениями, верно? Она же наблюдала, изучала — он это видел. И она… неужели хотела так прикоснуться к нему?.. Мужчина вздохнул (какой уже это был вздох по счету, и когда он настолько часто стал вздыхать по женщинам, о ветер и море?) и устремил взгляд на бегущую воду. Это было совершенно невероятно, вот дракон! Как он мог так вляпаться в это приключение, а? Микк вскочил, не усидев на месте больше десяти минут, и заходил на месте. Наверное, надо было вернуться… Он ведь ушел уже довольно поздно, и сейчас уже солнце почти зашло. Все будут… волноваться. И Алана… она тоже будет волноваться, не так ли? Тики устало выдохнул, всё же направляясь к таверне и испытывая странное желание не появляться там как можно дольше, и через несколько минут блужданий и оттягивания момента встречи с компанией остановился перед деревянной дверью. Хотелось спросить совета у Маны (и потребовать объяснения, почему он ничего не сказал, хотя явно всё знал), но тот не выходил из комнаты сегодня весь день, а потому тревожить и волновать его не хотелось — очевидно, предаётся самобичеванию и размышляет над тем, что делать с Неа дальше. Тики не горел желанием помогать ему в этом непростом деле — у него и своих проблем оказалось достаточно. Хотя можно ли было назвать проблемой чувства русалки, в которую мужчина и сам был влюблён? О дракон, когда всё стало таким сложным? В таверне было шумно: вечером людей всегда было больше, они веселились и распивали вино, дочери хозяйки бегали по залу с блюдами, а Алана с Изу и Неа обнаружились в самом дальнем углу, что было для брата удивительно, потому что тот никогда не любил прятаться от публики. Но когда Тики подошёл к ним ближе, все стало ясно: Алана вырисовывала на столешнице водяные замки, скорее всего, показывая заинтересованно приоткрывшему рот Изу дома, которые строятся у морского народа. В Империи никто не мог использовать водную магию, а потому сразу становилось понятно, что если девушка на это способна, то она была русалкой. — Тики, — обрадованно воскликнула Алана, когда мужчина присел рядом с ней уже скорее по привычке, чем по собственному разумению, — ты вернулся, — счастливо улыбнулась она и уже порывалась коснуться его, как вдруг замерла, на мгновение непонимающе помрачнев, и вернулась к творению волшебства. — А я тут рассказываю про столицу нашего царства, — девушка хохотнула, и Микк неохотно перевёл взгляд с её нежной шеи на стол, где была изображена огромная скала с выдолбленными внутри коридорами, площадями, статуями и домами. Мужчина натянуто улыбнулся и кивнул в знак того, что понял. — Это царский дворец? — спросил он, показывая взглядом на рисунок на столешнице, и девушка кивнула в ответ, отвечая ему такой же натянутой улыбкой. Наверное, ее беспокоило то, что с его душой происходило что-то? Что, интересно? Алана продолжила свой рассказ, заметно поникнув и как будто даже растеряв всю охоту, но все равно не замолкая, и заговорила про подводных мастеров по камню. По ее словам, многие из них были способны вырубать не только портреты или пейзажи, но даже целые истории. — Сейчас у нас уже нет книг, потому что в воде это все, естественно, не приживается — размокнет ведь, а на суше мы бываем очень редко, поэтому используем очень тонкие пласты камня, — ее голос лился, лился подобно быстрой реке, и Тики ощущал себя почти что счастливым рядом с ней. С одним только «но» — он совершенно не предоставлял, как ему заговорить теперь с девушкой. Даже не о том, что его волнует — заговорить вообще, на любую тему. Язык не ворочался во рту, как будто распухнув, а мысли были такие медленные и неповоротливые, что страшно. Как он хотел сказать ей? А что — услышать от нее? Тики вслушивался в размеренный тон голоса русалки и всеми силами старался ее не касаться лишний раз, потому что после слов Лави ему казалось — еще немного, и он взорвется. Может, действительно предложить ей остаться с Маной и Неа, а самому забрать Изу и рвануть вперед? Отчитаться старику, что русалка едет к нему со всеми почестями, получить какое-нибудь новое дело и забыть обо всем этом как о сне. Как о прекрасном сне из тех, что снятся перед рассветом. И уйти в свой рассвет. -…Тики, да что с тобой?! — его хлопнул по плечу, и мужчина дёрнулся. Склонившийся к нему Неа выглядел обеспокоенным. Как и Алана, взволнованно вглядывающаяся мужчине в лицо, как и Изу, непонятливо и испуганно вжавший голову в плечи. Микк с несколько секунд рассматривал их немигающим взглядом, думая-думая-думая и понимая, что ни одной мысли в голове совершенно нет, что думать о чём-либо не получается, что он слишком ошеломлён и сбит с толку, чтобы вообще, о дракон, думать, и попытался успокаивающе улыбнуться. — Со мной всё в порядке, — ничего не в порядке. — Я просто немного устал, — я болен, я болен, кажется, я умираю, спасите меня. Алана подозрительно нахмурилась, на мгновение скользнув взглядом на его грудь, но ничего не сказала — лишь вздохнула, ужасно напряжённая и виноватая, словно ругала себя за что-то, и Тики ощутил себя ещё более паршиво. — Тогда, может быть, пойдёшь спать? — предложила девушка, осторожно коснувшись пальцами его ладони. — Ты выглядишь очень вымотанным. Мужчина кивнул — как-то очень заторможенно, даже странно, никогда с ним такого не было. Или было… тогда, когда он сидел на рее и тоже думал, думал, думал. После слов Аланы о том, что он слишком жжется, чтобы на него смотреть. Интересно, почему сейчас девушка, глядя на него, даже не щурится?.. Хотя нет. Не очень-то интересно. Интереснее знать, почему она молчала все это время, хотя определенно видела, что он к ней что-то испытывает. Что он в нее влюбился по уши. Может, она просто знала, что вместе они не будут, а потому решила оставить все так, как есть? В этом есть простота и блеск, вообще-то — ведь если все это останется не сказанным, то… попрощаться навсегда будет намного легче. Или не намного. Или вообще не легче. Неа нахмурился, видя, что он не двигается с места, и Тики все-таки нашел в себе силы подняться. Впереди целая ночь. Целая ночь рядом с самой лучшей девушкой во вселенной, к которой он больше не посмеет прикоснуться. Они все поднялись по лестнице и, разойдясь с Неа, отправились к себе в комнату. И тут выяснилось, что весь отрезок пути от стола до двери Алана придерживала Тики за руку. О море и ветер, какой позор… Но как же не хотелось обрывать это ласковое, нежное, полное искренней заботы касание. Мужчина вздохнул, ловя очередной взволнованный взгляд, от которого хотелось размозжить себе череп, и успокаивающе потрепал молчащего Изу по волосам, призывая не строить такое несчастное лицо. В комнате витал душистый аромат цветов, и Микк с досадой заметил ванну с явно горячей водой, но сил у него не было даже не на то, чтобы вымыться от накопившейся за день пыли и усталости, а на то, чтобы хоть до кровати самостоятельно дойти. Тики внезапно ощутил себя таким слабым и маленьким; немощным, сущим ребёнком, который не был ещё способен сам передвигаться. И было так стыдно за свое состояние. Было так стыдно за то, что оказался выбит из колеи одним незначительным… чем? Признанием? Осознанием? Правдой. Алана позволяла себя касаться, потому что испытывала к нему чувства (это не любовь, о ветер и море, это не любовь, пожалуйста, только не она), потому что верила ему, потому что была, дракон все спали, благодарна ему. Но знала ли она, что и сам Тики испытывает то же самое по отношению к ней? Видимо, нет. Иначе вряд ли бы молчала, ограничиваясь лишь редкими касаниями, которые для Микка, как человека, почти ничего и не значили. Почти. Тики свалился на кровать, даже не раздеваясь, поверх одеяла, и Алана встревоженно вздохнула, аккуратно ощупывая его лоб и пытаясь, наверное, проверить, не болен ли он. А он болен. Болен так сильно, что ничто его вылечить уже не сможет. Микк поймал ее ладонь в свои руки и прижал прохладной кожей к губам. От Аланы пахло маслами — и морской солью, пробивающейся сквозь все те благовония, которыми обычно сдабривали воду в Поднебесной, и этот запах кружил мужчине голову больше любого другого. Алана раскраснелась — удивленная, но как будто довольная и донельзя смущенная — и села рядом с ним, так и не отнимая своей руки. — Прости, — выдохнул мужчина, закрывая глаза; нежная девичья кожа щекотала губы. — Я заставляю тебя волноваться… Все в порядке. Просто я, наверное, немного устал. Русалка расцвела улыбкой и скользнула ему по щеке другой ладонью — словно специально нарывалась на новое прикосновение. После слов Лави все ее действия в одночасье приобрели совсем иной смысл. — Все хорошо, — ласково отозвалась она. — И Изу не будет волноваться, и я не буду, если ты отдохнёшь, верно? Так что давай ты поспишь? Микк едва ощутимо кивнул, все также не поднимая глаз, и прижал к губам вторую ее ладонь. Интересно, а что она почувствует, если он поцелует, скажем, ее колено?.. Мужчина лениво улыбнулся, чувствуя, как его просто затапливает потоком этой безнадежной невозможности, и чуть покачал головой. — Конечно. Понятное дело, поспать ему не удалось. С часа три он промучался, перекатываясь с одной половины кровати на другую, пытаясь найти положение как можно более удобное, но то лопатка во что-то упрётся, то нога затечёт, то что-нибудь навязчиво примется мерещиться в углу, и когда в комнату тихо зашли Алана с Изу, которые до этого спускались вниз, чтобы не беспокоить уставшего мужчину своей бодростью и активностью, Тики чувствовал себя взбухшей губкой, но по какому-то наитию всё равно притворился спящим. Русалка осторожно раздела Изу, усаживая его в ванну, и с несколько минут напевала ему незамысловатые мелодии с таким красивым выражением на лице, что Микк даже не мог описать его — просто оно было одновременно и материнское, и девичье, и сестринское, такое нежное и любящее, что ужасно захотелось видеть этот взгляд, эту улыбку как можно чаще. Когда с водными процедурами было покончено (сама девушка лишь на несколько секунд создала вокруг себя пузырь, тут же лопнув его и облив приглушённо засмеявшегося Изу), они аккуратно пробрались к кровати, и мальчик устроился у Тики под боком, принося с собой успокоение, а Алана прилегла рядом с ребёнком, мягко целуя его в макушку и желая добрых снов. Спустя какие-то пять-шесть минут эти двое уже спали. А Микк продолжал глазеть в потолок, пытаясь заснуть. Однако до самого утра так и не смог отдохнуть — ему удавалось проваливаться в сон ненадолго, в уродливый сон, где всё было черным-черно, а тело болело так, словно конечности тянули разом во все стороны, потому, стоило первым солнечным лучам пробиться сквозь занавеси, он подскочил с постели. Алана мирно сопела в обнимку с Изу у него под боком, и покидать этих двоих отчаянно не хотелось, но и оставаться рядом Тики не мог. Что-то подсказывало ему, что это сулит некоторые не очень хорошие последствия, о которых знать не хотелось. Он ведь мужчина, в конце концов. Мог не сдержаться или нечто вроде. Видит небо, он и так едва сдерживался, еще до слов Лави, потому что русалка была на виду постоянно. Они же даже спали в одной постели, о ветер и море! Как тут вообще можно сдерживаться?! Тики поднялся и, потерев руками лицо, быстро умылся во вчерашней воде. Поменять ее еще не успели, а потому она была холодной, но так было даже лучше. После такого умывания можно было совершенно забыть о сне и не вспоминать весь последующий день. Все то время, пока они с Аланой будут ехать вдвоем на одной лошади поблизости от каравана, где в одной из повозок останутся их вещи. Мужчина испустил короткий стон и, выскользнув из комнаты, спустился вниз, чтобы попросить кого-то (если есть здесь кто-то, кто подскочил так же рано, как он сам) нагреть воды. Хотя можно было и в реке искупаться, вообще-то. Тики замер, остановившись у лестницы, и наморщил лоб. Это была неплохая затея, кстати. Тогда и головной боли избежать можно. И, может, мыслей о том, как отчаянно хочется прикоснуться к одной русалке, у которой в голове духи знают что. Мужчина вернулся в комнату за свежей одеждой и, тихо ступая, чтобы никого не будить, ушел к реке. Солнце только коснулось крыш домов, на улице было свежо после недавно прошедшего дождя, птицы чирикали и юркали туда-сюда, мельтеша перед глазами, и Тики, вдохнув полной грудью и чувствуя, как воздух наполняет лёгкие приливной волной, усмехнулся. Наверное, стоит оставить всё как есть — и просто запретить себе прикасаться к Алане. Ничего не говорить, не признаваться, не мечтать, а взять Изу с собой и отправиться вперёд, чтобы больше уже никогда не встречаться с прекрасной русалкой и вспоминать это путешествие как нежный красивый сон. Река шумела и бурлила, жизнерадостно мелькали у берега неуловимые мальки, низко летали чайки, вода сияла в солнечных лучах разноцветными самоцветами, и весь этот вид успокаивал бешено бьющееся сердце Тики, который несмотря ни на что желал всё равно быть подле Аланы, чтобы иметь возможность в любой момент погладить её, безобидно чмокнуть в висок, обнять, утешить, защитить, и это противоречие разрывало мужчину на куски, но решить что-либо он не мог. Накурнавшись вдоволь и немного успокоив лихорадочное сердцебиение, Тики вышел из воды и наскоро вытерся. И — так и сел на месте, потому что идти обратно одновременно хотелось и не хотелось. Одеться и отправиться к таверне все же пришлось, но перед этим Микк хорошенько попетлял по селению, оттягивая момент и всячески уговаривая себя не брать Изу и охапку прямо сейчас и не сбегать. Алана никогда не будет принадлежать ему, так стоит ли вообще говорить ей о своих чувствах? Но в то же время… он не мог вот так просто и резко ее оставить. Она не могла спать в одиночестве, не отходила от него чаще всего ни на шаг и очень привязалась к Изу. И вот так вот закончить все… это было немыслимо. В конце концов, они могли бы хоть что-то сказать друг другу. Им надо хоть как-то поговорить, решить это… потому что если бы Тики испытывал это чувство (любовь, это любовь, стоит с этим смириться), он бы как-то справился, это было бы только его проблемой. Но Алана ведь… она ведь тоже… Наверное. В таверну мужчина вернулся так ничего и не решив. Поднялся по лестнице на второй этаж, прошел ко коридору к нужной ему комнате… И дверь распахнулась ему навстречу. — Тики, ты… — Алана замерла на полушаге — и тут же бросилась к нему, обеспокоенная и какая-то почти испуганная, похожая на облако в легкой воздушной ночной рубашке, босоногая и простоволосая. — Ты в порядке?.. Тики прирос к полу, затаив дыхание, потому что это было просто выше его сил — противиться, пытаться себя сдержать, заставить своё идиотское тело повиноваться и не прикасаться к ней. — Что с тобой? — тихо спросила Алана, осторожно прикасаясь пальцами к его плечу и заглядывая в лицо обеспокоенными глазами, и опустила взгляд ему на грудь. — Пожалуйста, скажи что-нибудь, прошу тебя… — забормотала она уже явственно испуганно, словно увидела что-то страшное и пугающее, и Тики ласково перебил её: — Я просто проснулся раньше и решил искупаться в реке. Девушка недоверчиво насупилась, подозрительно оглядывая его с ног до головы, и обречённо выдохнула, словно бы неохотно отворачиваясь. — А мы с Изу переполошились, — заворчала она недовольно, и Микк не сдержал смешка. — Думали: сбежал и оставил нас одних, пройдоха такой безответственный, — доверительно поделилась Алана, и мужчина возмущённо нахмурился. — Я бы так не сделал! — поспешно оправдался он и тут же замер, а русалка перевела на него проницательный взгляд, искрящийся в солнечном свете. — Обещаешь? — шепнула Алана, продолжая смотреть на него, словно знала что-то, и Тики заторможено кивнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Неужели его душа могла рассказать так много? Неужели он и правда был как на ладони перед ней? — Обещаю, — выдавил Тики из себя, и девушка, горестно поджав губы, улыбнулась в ответ. — Тогда не против заплести меня? — со смехом поинтересовалась она, усаживаясь на кровать, и Изу, всё это время молчавший и настороженно переводящий взгляд с одного на другую, вдруг разулыбался, отмерев, но подходить к Тики не осмелился, словно тот был слишком недоволен и мог что-нибудь сделать. Такие мысли обожгли грудь, и мужчина широкими шагами подлетел к мальчику, порывисто обнимая и выдавливая из детского тельца удивлённо-радостный выдох. — Конечно, — кивнул Микк, обращаясь уже к Алане, которая наблюдала за ними с этой волшебной материнской улыбкой, из-за чего хотелось поцеловать её до зуда в губах. Девушка устроилась рядом, протягивая ему гребень, и мужчина, поцеловав Изу в висок, отпустил его. Он любил и малыша, и девушку, и отстраняться хоть от одного из них не хотел, поэтому… Наверное, надо молчать? Алана, увидев, кажется, что-то на его лице (или в груди?), длинно вздохнула и скользнула подушечками пальцев по его колену. Микк дернулся, помня о словах Лави, и напрягся, но тут же постарался расслабиться. В конце концов, они сидели ровно напротив зеркала, и девушка могла увидеть в отражении любое его колебание. Русалка на его действие огорченно прикусила губу, и Тики ощутил укол совести. И — не дав себе испугаться или опомниться, ласково поцеловал ее в висок, на минуту прижимая к себе и так замирая. — Какие косы предпочитаешь сегодня? — постарался улыбнуться он. Девушка вскинула на него глаза — какие-то счастливо-несчастные — и улыбнулась дрогнувшими губами в ответ. И — снова погладила его по колену. Едва ощутимо, словно боялась спугнуть. Тики облизнул губы; во рту пересохло, и ему казалось, даже колодец воды не утолит этой жажды. Как же ему хотелось… — Я пойду к Неа, ладно? — Изу шмыгнул носом, подскакивая с кровати, и склонил голову набок. Мужчина вскинул брови. Кажется, его чадо становилось смелее, да?.. Это было что-то новенькое, вообще-то, но Тики был рад. Поэтому кивнул в знак согласия, благодарный малышу, что тот хоть ненадолго отвлек его. Однако поинтересовался: — А чего это ты засобирался к нему? — Так Неа же грустный сейчас, — озадаченно наморщил лоб ребенок. — Вы его утешали, но он все равно грустный… Но он хороший, и я хочу его… мммм… утешить! — он произнёс это на имперском почти без запинки, и мужчина тут же расплылся в широкой улыбке, чувствуя, как проскакивает вверх настроение. — Ты у меня умница, — похвалил Изу (сына; он твой сын, Тики) он. — Иди, конечно. Мы скоро спустимся. Хорошо? Мальчик зарумянился, смущённо надувшись, и, согласно кивнув, шмыгнул за дверь, отчего Алана, уже успевшая развернуться к мужчине спиной, хохотнула, покачав головой. — Он мне напоминает моего брата, — нежно поделилась она спустя секунду, и Микк увидел в зеркале её ласковую кроткую улыбку, полную любви и ностальгии, но никак не горечи или отчаяния, что обычно селились на её лице, когда она вспоминала семью. — Из тебя выходит хороший отец, — тут же с лукавством в глазах улыбнулась девушка, вгоняя Тики на секунду в ступор, и рассмеялась, счастливо зажмурившись, отчего Микк горестно вздохнул, уже привыкнув к её выходкам. Иногда Алана была такой хитрой и азартной, что мужчине хотелось её научить играть в карты — ей бы точно понравилось. Останавливало только то, что русалка была царских кровей, что это могло быть невоспитанно, но, дракон всё сожги, что все это время останавливало самого Тики от игры? — Просто Изу очень хороший, — пожал он плечами, стараясь не акцентировать внимание на открывшейся тонкой шее, на голубоватой коже, на аромате моря, на блаженной улыбке, видневшейся в зеркале, и вновь шутливо поинтересовался: — Так какие косы, госпожа? Девушка приглушенно рассмеялась и важно ответила, приосанившись: — Те, что вы всегда мне и плетёте, мой господин, такие заковыристые и прекрасные, — под конец она зашлась хохотом, чистым, искренним, и Тики почувствовал, как тяжесть с его груди словно испаряется. — Я плету вам косы разной степени заковыристости, — хмыкнул мужчина, не сдерживаясь и зарываясь пальцами в ее волосы. Русалка широко улыбнулась — и вдруг откинулась ему спиной на грудь, как-то очень странно (словно любовалась) глядя на них в зеркало и медленно кивая в ответ. — А от чего это вообще зависит? — осведомилась она. — Ну-у… Почему какие-то косы заплетаются девушкам незамужним, какие-то — невестам, а какие-то — женам? Что важно? Тики пожевал губами в задумчивости, не зная, с чего именно начать, но в итоге все же заговорил: — В прическе для девушки важно количество прядей, которые ты берешь для косы. Если девушка ходит в девках, то косы у нее обычные — одна, две или три — сколько захочет. А если она выходит замуж, количество прядей, из которых плетется коса, увеличивается в зависимости от благосостояния семьи жениха, хотя это не всегда и так. С количеством прядей можно играться, потому что это старый обычай, существовавший еще до правления Дориана и Элайзы, и в разных местах Империи о нем говорят по-разному. Я вот тебе плету косы чаще всего из шести прядей — они получаются широкие и узорчатые, если уметь это делать. Это значит, что моя семья очень богата, и уровень нашего благосостояния выше, чем у среднего жителя Империи примерно втрое или вчетверо. Алана слушала его так внимательно, словно собиралась потом использовать как-то эти знания. Словно спрашивала не зря, а с какой-то определенной целью. Мужчина чуть улыбнулся, ощущая, как греет грудь льнущее к нему тонкое тело, и на секунду закрыл глаза, наслаждаясь этим теплом. — А что же зависит от пробора? — Алана скрестила ноги и теперь едва ощутимо касалась его бедра большим пальцем, водя им туда-сюда. Микк дрогнул губами. Все его существо наливалось легкостью рядом с ней, и прекращать это волшебство не хотелось совершенно, потому что мозги у него отшибало мгновенно, и это было прекрасно. И хотелось поцеловать хитрую русалку, которая думала, что он так ничего и не узнает, до горечи на языке. — А пробор говорит о том, замужем девушка уже или пока ходит в невестах, — произнес он, отвлекая себя от заманчивой мысли ответить на ее «поцелуй» по-своему. — Если пробор зигзагом — девушка невеста, а если сама линия пробора прямая — жена, и неважно, где этот пробор находится, он может вообще от левого виска идти, это значения не имеет. Девушка засмеялась и покачала головой, будто утрясая полученные знания. Тики усадил ее прямо, чтобы все-таки начать плести (а то так Изу успеет поесть без них, а ведь они обещали спуститься), и вскользь, сам не зная зачем (и на что только надеялся?), бросил: — У нас вообще много интересных обычаев. И наши люди очень… хм… ласковые, я бы сказал. В плане… — он помедлил, чувствуя, что краснеет, — отношений. Ведь симпатию можно выражать очень большим количеством способов. Алана задумчиво мыкнула, легко кивнув головой, чтобы не мешать плетению, и, глубоко вздохнув, заинтересованно выдохнула: — И… — она помедлила, облизнув губы, словно вопрос был для неё сложным и слишком смущающим, и как можно более спокойно поинтересовалась: — Какими же, к примеру? Тики хмыкнул, чувствуя, как в груди, кажется просыпается вулкан — так горячо стало ему в одно мгновение, и как можно более шутливо улыбнулся. — А ты разве не видела на фестивале? — лукаво спросил он, любуясь вспыхнувшим румянцем на лице, который умудрился даже перейти алыми пятнами на словно бы мерцающую тонкую кожу. — Ну… да, но ведь… просто… — забормотала Алана, принявшись заламывать пальцы, и сконфуженно выдохнула: — Ты же объяснишь? Просто для меня это странно, у нас же… — она неловко замолкла, потерянная в своём смущении, и Тики тепло рассмеялся, осторожно проводя пальцами около виска, чтобы взять прядь. — Конечно, объясню, — ласково улыбнулся он, ощущая себя таким счастливым, таким радостным и лёгким, что не хотелось прерывать это мгновение. — Все варьируется по степени близости, вообще-то. Поэтому… часто самое невинное прикосновение может быть очень интимным — смотря насколько близки люди, — Тики погладил пальцами девушку за ухом, совершенно мимолетно, почти невесомо, но Алана сглотнула, облизнувшись, и он с трепетом в груди аккуратно вплел очередную прядь в косу. — Часто такие касания становятся тайной самой пары, и их мало кто замечает, — закончил мужчина и, пожевав губы, неуверенно выдохнул: — А… у вас как симпатию выражают?.. Алана вздрогнула, и её ладонь, все это время лежащая у него на бедре чуть выше колена, на мгновение вернулась в сторону, словно пытаясь сбежать, но так и осталась на месте. — Если дружескую, то объятиями и носами, — отстранённо начала русалка, смотря куда-то в стену, и, закусив губу, улыбнулась: — А если… ну… другую, то… тоже касаниями, — пискнула она, и Тики подавил вырывающийся наружу смешок. Вот же скрытная хитрая зубатка. — Бережешь для будущего мужа? — усмехнулся он, но получилось как-то горько. — Как бишь его… — на самом деле он точно знал, что кандидата в женихи зовут Говард Линк, но… — Нет! — Алана как-то странно дернулась, словно Микк ее обидел или оскорбил, и вскинула голову, глядя ему в лицо. И — зажмурившись и густо покраснев, провела раскрытой ладонью по его бедру. — Я… Тики тут же замер, ощущая, как горит от прикосновения кожа и как шумит в ушах кровь. Этот шум был похож на морской прибой почти до боли в висках, и мужчине снова пришлось бороться с почти неудержимым желанием… поцеловать девушку. Прижать к себе и не отпускать. Целовать, гладить — ее руки, губы, плечи… Ее ноги. Ей понравится, если он будет целовать ей ноги? От бедра и до кончиков пальцев. — А у нас… — выдохнул он едва слышно вместо того, чтобы просто сделать то, чего ему хочется, — это выражается поцелуем. Только… другим. Не таким, как… как… В горле запершило, во рту как будто пустыня разверзлась. Как же так. Он же не… он не… не… Он ей скажет. Он должен сказать. Будь что будет. Алана улыбнулась ему дрожащими губами и облизнулась, как будто… будто… приглашала? — А… какими тогда? О ветер и море, ну почему это внезапно оказалось так сложно? Почему признаться в своей симпатия, в своей влюбленности внезапно оказалось так сложно? Тики как раз доплел одну косу, аккуратно опустив её замершей в ожидании девушке на плечо, и медленно, боясь напугать, боясь и одновременно желая того, что сейчас произойдёт, шепнул: — Разными. Например, такими, — он мягко прижался губами к её щеке, ловя счастливую и неверящую улыбку, и, приободрённый этим, продолжил: — Или такими, — мужчина повернул Алану к себе, видя, как она трепетна, как она отзывчива и воздушна, и коснулся губами теперь уже линии челюстей, едва не сползая на шею и с восторгом чувствуя, как девушка дрожит и коротко выдыхает. — Но чаще, — Тики улыбнулся, прикоснувшись лбом к девичьему лбу и заглянув в искрящиеся глаза, — такими. И — прижался своими губами к её. Девушка шумно выдохнула ему в рот, когда он скользнул по ее нижней губе языком, и вцепилась пальцами в ткань его рубахи. И — отпрянула. Тики зажмурился на секунду, стараясь успокоить головокружение, и, открыв глаза, тут же встретил ее взгляд. Алана сияла и в какой-то странной задумчивости водила кончиком пальца по своей них ей губе. И Микк откровенно уставился на нее, неотрывно следя за медленным движением и совершенно не представляя, что дальше. Что она ему скажет? А он ей? Он любил ее, но она была царевной, абсолютно незаменимой у своего народа, и так ведь… так было нельзя. — Так это… и есть настоящий поцелуй, да? — наконец выдала русалка, закусив губу. И — зажмурившись в закрасневшись в ответ на осоловелый кивок, попросила: — Тогда поцелуй меня еще раз. И Тики, повинуясь нежному голосу, снова поцеловал ее. Прижал к себе, скользнул ладонью по спине, скрытой только тонкой тканью сорочки, по шраму, и легонько втянул губу девушки в свой рот. Алана задрожала, откровенно льнущая к нему и ласкающая его шею кончиками пальцев, и притерлась бедром к его бедру. Она действительно… она хотела… она его… была в него… влюблена… Это казалось таким невероятным, таким потрясающим, необычным, чем-то за гранью обыденного, потому что Тики никогда не смел желать, чтобы в него могла влюбиться русалка, морская царевна, чуть ли не божество в глазах самого мужчины. Но Алана и правда была влюблена. В него — в Тики Микка, в непутёвого принца, сбегающего в море, того, кто всеми силами отнекивается от престола, того, кто пытается искупить свой грех помощью всем нуждающимся. И это кружило голову. Девушка судорожно вздохнула, отстранившись от него, и на её лице сияла сконфуженная глупая улыбка, и эта улыбка, о небо, была самой прекрасной, что Тики когда-либо видел. Он аккуратно заправил несколько прядей ей за ухо, любуясь искрами в глазах, любуясь кротким смущением, радостью, благодарностью в этом сером взгляде, и лукаво поинтересовался, проводя губами по скуле (он чувствовал себя таким свободным сейчас, дракон раздери): — А что за касания приняты у вас? Алана длинно выдохнула, затрепетав, такая тонкая и хрупкая, напоминающая чем-то сейчас морскую пену, и аккуратно, словно чего-то боясь, положила ладонь чуть выше колена Тики, принявшись медленно рисовать круги поверх ткани. — Такие, — шепнула она. — Ноги… хвост у нас слишком чувствителен, отчего и… только семье разрешается прикасаться к нему, — тихо проговорила она, крепко зажмурившись, будто признавалась в чем-то ужасно личном, сокровенном; в том, что раскрывать ни за что не захотела бы. Мужчина выдохнул как-то почти испуганно — понимая, что теперь не сможет уйти, сбежать, скрыться, оставить ее одну — и улыбнулся, чувствуя такую удивительную робость в себе, что снова стало страшно. — Тогда… если только… только семье, почему же ты… — выдавил он растерянно, — позволяешь прикасаться мне. Я ведь думал… думал, это знак доверия. Девушка погладила его, поднимаясь по бедру выше и заставляя судорожно вздохнуть — потому что он хотелхотелхотел ее всю, и… — Потому что я люблю тебя, — полыхая щеками, произнесла она. — И я… я не должна была… делать так, но это выше меня. Поэтому позволь мне любить тебя хотя бы еще… еще недолго, пожалуйста. Ее глаза сияли непролитыми слезами, и отказать ей даже после целой ночи тяжелых и сложных мыслей и решений было просто… просто невозможно. Тики кивнул, чувствуя, что его прорывает — вот прорвет сейчас, и он все-все ей расскажет. И про то, как сидел на рее, и про то, как мучительно хотел прикоснуться к ней все те дни, что перевязывал, и про то, как мечтал поцеловать ее, и про то, что хотел сбежать от своего чувства, что думал об этом и думаю долго… Про все. И он действительно рассказал. Говорилговорилговорил — и сжимал Алану в объятиях, то и дело гладя по спине и целуя щеки, лоб, глаза, плечи… Целуя ее всю, желанную и по-прежнему недоступную, но такую… более близкую. — Я хотел сбежать, — выдохнул он под конец, устроив голову у нее на плече — с той стороны, где коса еще не была заплетена, — думал, зачем тебе это нужно, я же ведь… не тот. И это неправильно. Но ты такая… такая потрясающая, о ветер. И я… я думал, что любовь будет для меня оковами, цепью. Но она… окрыляет. И от нее очень больно. Но я так хочу остаться с тобой хотя бы пока мы не доберемся до столицы, что… Спина девушки задрожала, но как-то странно — как будто от рыданий или от лихорадочного смеха. Алана чуть отстранилась и заглянула Тики в лицо. — Я так и думала, — произнесла она тихо; ее дрожь была следствием нездорового, почти истерического веселья, и Микк ощутил укол вины за то, что она так остро все переживает. — Но я… я думала, что надоела тебе, и поэтому ты уйдешь, а не… не потому, что ты… Я даже мечтать не смела об этом. Она улыбнулась вновь с этой зрелой горечью на лице, с этой светлой грустью и смирением (так это было смирение, вот оно что), но тут же потянулась к нему и оставила лёгкий поцелуй на губах застывшего в неведении мужчины. — Поэтому позволь мне… позволь мне побыть счастливой, пока мы не прибудем в столицу, — попросила Алана, и столько в этой просьбе было мольбы, словно только Тики мог дать ей то, чего она желает. Словно только он был способен подарить ей счастье. О дракон, зачем она говорит такое? Зачем говорит так, словно до этого никогда не была счастлива? Словно даже и не надеется, что после будет счастлива? Микк порывисто прижал её к себе, оставляя дорожку поцелуев на шее, чувствуя губами, как содрогается её горло в смехе, и закивал головой, ощущая себя таким… таким… таким широким и просторным — способным впитать эту беззащитную потерянную девушку, оградить её ото всех напастей и невзгод. Потом будет больно. Потом ему будет непередаваемо больно и тоскливо. Наверное, Тики запрётся в комнате, будет вором пробираться в садик, обгладывать карпов из матушкиного пруда и обратно скрываться в своем убежище, предаваясь ничегонеделанию и хандре. Или же вновь сбежит куда-нибудь, но только на этот раз в горы. Да, в горы — потому что море ещё слишком долго будет напоминать о прекрасной русалке, с которой им просто не суждено быть вместе. Но это — потом. А сейчас Алана льнула к нему и заливисто смеялась, румяная, нежная, такая домашняя, она обнимала и неумело отвечала на невинные (пока невинные, о ветер) поцелуи, и Тики был счастлив. — Но ты всё же заплети меня, а то, кажется, нас уже могли и схватиться, — хохотнула девушка, спрятав лицо у него на груди. Тики кивнул в ответ и зачем-то повторил еще раз, словно хотел окончательно уверить ее в этом: — Я люблю тебя. И я… все, что хочешь. Алана, будто не сдержавшись, снова легко поцеловала его в губы и скользнула ладонью по грудной клетке. Остановилась напротив сердца и замерла, будто впитывая в себя его бешеный стук. А потом — вдруг взяла ладонь Тики в свою и осторожно, будто боясь или смущаясь (и ужасно краснея) положила ее на свое бедро. Словно давала разрешение. Мужчина рассмеялся, чувствуя себя совершенно разбитым всем этим — и необыкновенно осчастливленным, летящим — пусть даже и в пропасть. Он доплел Алане вторую косу и помог переодеться (она все никак не могла сама справиться с узлом на жакете и очаровательно надувала губы, когда силилась понять, как это так ловко может делать сам Тики), и уже только потом они всё-таки покинули свое убежище. Изу, как выяснилось, уже успел сводить Неа на раннюю прогулку, потому что обнаружил мужчину в отведенной ему комнате совершенно понурым и даже словно бы неспособным встать. И, в общем, завтракать эти двое, как радостно залопотал малыш (сын), только начинали, поэтому никто никуда не опоздал. Неа, правда, обжег Микка лукавым взглядом, только заметив крепко сцепленные руки мужчины и русалки, но комментировать все происходящее никак не стал. Впрочем, если бы он сделал это, Тики не слишком расстроился бы — нужна же несчастному влюбленному хоть какая-то отрада, хоть какое-то развлечение. Алана с радостью встретила блюдо из рыбы, счастливо скалясь и показывая свои острые зубы, отчего мужчина со стыдливым удовольствием подумал, что вполне может в скором времени о них поранить язык, и тут же мотнул головой, заставляя себя отвлечься на принесённый завтрак. Следующие полчаса он со смехом наблюдал, как русалка все ещё воюет со столовыми приборами и недовольно ворчит, что легче есть руками, а Изу, быстро покончив в едой, сосредоточенно перелистывает книжку со сказками, шепча всё, что прочитывает. Тики словил себя на том, что ему ужасно нравится эта атмосфера, это ощущение семьи, дома, любви, дракон раздери, потому что его собственная семья пусть и была, конечно, очень ласкова к нему, но по большей части, все же в особняке царили строгость и некая отстранённость от самого воспитания: Майтра постоянно был занят своими научными исследованиями, матушка занималась тем, что искренне считала показателем благовоспитанности: читала книги, играла на инструментах, занималась разными искусствами и посещала различные приёмы (то, что ей иногда удавалось сбегать в лес и посвящать себя природе, как и полагалось заклинателям лесов, хранилось в строжайшей тайне — даже от сыновей, но, очевидно, выходило это из рук вон плохо), Шерил вечно пропадал во дворце, занимаясь политикой и принимая послов, а Вайзли усердно занимался учебой в императорском университете, отчего времени навестить родственников у него частенько даже и не было. Но Тики все равно нежно любил их всех — для этого же семья и существует, не так ли? Под конец завтрака, часов в десять, в таверну зашёл Книжник в сопровождении Лави, который тут же кинул подозрительный взгляд на Алану, сейчас с удовольствием распивающую чай со сладостями, и сразу же направился к ним. Микк заметил на его плече походную потёртую сумку с несколькими торчащими свитками, и заинтересованно нахмурился. Не было похоже, что Панда решил просто так навестить их. Так и случилось: Книжник предложил свернуть с основного тракта в сторону гор, чтобы найти какой-то неизвестный храм, построенный там морским народом ещё где-то с три тысячи лет назад, но сейчас затерявшийся среди водопадов и лесов, и незамедлительно разложил перед удивлённо моргнувшей Аланой свиток, на одной половине которого была начертана карта с отмеченным, видимо, храмом, а на другой, скорее всего, была изображена какая-то инструкция — несколько рядов с явно танцевальными движениями. — Помоги, пожалуйста, найти этот храм, — чётко произнёс Панда, глядя Алане прямо в глаза. — Этот свиток я получил ещё в те времена, когда была жива Элайза, и она рассказала мне, что здесь написано, как найти и разбудить древний морской храм, но оттого, что ей самой было невозможно разговаривать ни с океаном, ни с духами, она не смогла мне помочь. — Но что я должна сделать? — непонимающе нахмурилась Алана, осторожно проводя пальцами по рисункам танцующих девушек, и чем дольше смотрела на них, тем ярче в её глазах загоралось понимание. — Неужели древняя скрывающая магия? — с восторгом спросила она, и Тики с Неа удивлённо переглянулись. Это было что-то новенькое, на самом деле. Впрочем, Микк не сомневался, что Книгочей выдаст нечто подобное, ибо иначе он и не был тем, кем является, разве нет? Мужчина заинтересованно всмотрелся в карту и с удивлением заметил, что вообще-то очень часто сам следовал по этому маршруту, если ему нужно было срезать путь. Дорога была горная, и по пути было очень много водопадов с озерами различной степени глубины. Именно об этом он и сообщил старику и русалке, тут же загоревшейся глазами еще ярче прежнего. И — погладившей его под столом по ноге. Это Тики заставило слегка зарумяниться с самым что ни на есть довольным видом (из-за чего девушка прыснула) и ответить на ее прикосновение так ласково, как вообще только мог. Кажется, ум за разум у меня зайдет очень скоро, подумал он мимолетно — и смачно плюнул на это все. Потому что если у него была возможность прикасаться к этой девушке хоть какое-то время, хоть когда-то, хоть как-то — он не собирался отказываться. Мари предсказывал ему счастливую семью и бытность хорошим отцом, верно? Что ж, это все будет, конечно — и не потому что Тики подчинялся пророчествам или что-то вроде, а просто потому, что так, исходя из нравов и принципов самого мужчины, скорее всего, и произойдет. Но пока этого нет, и он гладит Алану по ноге поверх тонкой ткани ханбока, а на столе перед лежит карта, которая явно приведет их всех к какому-нибудь приключению, поэтому не стоит об этом думать.