Жемчужница

Дни летели быстро, и это было почти совершенно неудивительно. Алана влилась в их течение, дала себе возможность раствориться во времени — и в руках Тики, который обнимал ее каждый вечер, рассказывая что-нибудь или прося ему спеть. Девушка пела, вспоминая колыбельные ласковой Элайзы, голос которой был скрипуч как у древней старухи, но тепл как у матери, которую русалке никогда теперь не узнать. После разговора с Лави — тяжелого и сложного, но словно бы переводящего их на другой уровень отношений, делающего их чуть ближе — ей нужно было немного спокойствия, и никто в их компании не отказывался с нею им поделиться. Как-то раз, пару дней назад, аккурат на следующий вечер после беседы с тритоном, Алана видела Неа и Ману. Она хотела искупаться — потому что могла наконец ощутить ласку морской воды, а не потому, что ей это было необходимо, — но заметила, что братья стоят в по пояс в воде, обнаженные, как раз там, где она хотела поплавать. Они целовались, тесно сплетаясь в объятиях, и волосы Маны — длинная черная грива, совсем как у Тики (бывшего словно слиянием этих двоих, хотя они не родня друг другу) — стекала по спине мужчины могучим сияющим водопадом. Конечно, Алана покраснела и как можно скорее убралась вон — она не желала мешать этим двоим, наконец разобравшимся в себе и друг в друге, и уж тем более не хотела подсматривать за ними или подслушивать их разговоры. Она просто была рада за них и старалась не краснеть, когда кто-то из них появлялся на горизонте. О том, что близнецы помирились, она знала наверняка — и поделилась этим радостным событием с Тики (явно, впрочем, смекнувшим и без нее). Ведь душа Маны, слабая и словно бы растекающаяся, рассыпающаяся — она стала сильнее и ярче, а вот темная дымка у Неа в груди исчезла, открыв его ровное светлое сияние. Сияние души настоящего императора. В тот же день, когда Алана увидела их… вместе — они были словно единым целым. Чем-то настолько органичным, что это нечто не хотелось разъединять. И душа у них как будто была на двоих одна. Алана была невероятно рада за них, а потому сразу же, как представилась возможность, кинулась на Неа с объятиями, шепча ему, какая же у него красивая душа и как ей приятно смотреть на неё. Мужчина в ответ задорно подхватил её, закружив в воздухе (юбка ханбока запарила словно крылья птицы), и неожиданно поблагодарил её, после чего опустил на землю и, лукаво прищурившись, прижал к себе под недовольное ворчание Тики, которому явно не нравились такие близкие отношения девушки со старшим Уолкером. Но разве она могла что-то с этим поделать? В ней постоянно что-то загоралось, когда она видела близнецов, и это что-то, скорее всего, было любовью и радостью. Потому что не любить братьев (а они ещё были и младшенькими!), какими бы противными они не были, было просто невозможно. О чём однажды Алана Тики сказала — а тот надулся и даже, кажется, слегка обиделся, отчего пришлось заставлять себя не рассмеяться в голос. Микк иногда был таким ребёнком, что девушку просто неимоверно умиляло. Ушей достигло мягкое бормотание океана, вновь показавшегося из-за холмов, и Алана счастливо прикрыла глаза, погружаясь в окутывающую нежность своего господина, соскучившегося по ней за все это время. Но, конечно были не только близнецы и не только Изу и Тики. Кроме них был еще Лави — ее последний самый близкий родич помимо отца. Который, кажется, перестал ее ненавидеть и презирать. Потому что после того, как Алана ему объяснила и рассказала, он окончательно перестал отставлять в сторону тарелку с едой, как только в ней оказывалось что-нибудь лишнее. По мнению девушки, тритон слишком мало ел, и она всячески старалась его подкормить. К сожалению, сначала Лави выкидывал все, что она подкладывала ему, а потом — ел с таким видом, словно в него это впихивают. Теперь же… теперь — он тоже ел, но это было уже иначе. Как только он обнаруживал яблоко у себя в кармане или какие-нибудь ягоды (или кусок сыра и шмоток сала — о, Алана не представляла, как Неа и Тики его ели, потому что оно было ужасно, но Лави это сало тоже нравилось), то только хмыкал как-то… как-то незлобно — и кивал головой, словно благодарил. И это безумно грело. Девушка сразу ощущала себя счастливее и спокойнее, потому что много лет они были знакомы, и все это время Лави ее ненавидел. А сейчас — он больше не стремился убить ее и не наслаждался ее мучениями. Он просто был. И уже даже этого для спокойствия ей было достаточно. Ведь даже… даже если они не подружатся — даже если Лави не сможет простить ее — она просто будет знать, что от Рогза кто-то остался. У Элайзы была семья и остались потомки, но Элайза была ей родной сестрой, а с Рогзом матери у них были разные, но в то же время… О, Розг относился к ней куда трепетнее, чем все остальные семь братьев вместе взятые! И поэтому любила она его больше всех. И какое же счастье, что линия Рогза продолжится тоже! Океан завторил ей мягким шелестом волн, бьющихся о каменистый высокий берег, и до самого привала Алана перешептывалась с ним, выглянув из кареты и иногда напевая какие-нибудь песни. Изу смотрел на неё в такие моменты с восхищением, и девушка смущалась, не понимая, чем заслужила столько восторга от этого мальчика. Душа-светлячок ребёнка мягко искрилась, когда он затаив дыхание вслушивался в русалочьи колыбельные, и на лице его было столько лучистой радости, что Алане хотелось тотчас же обнять его. Что она, в общем-то, всегда и делала: кидалась на вздрагивающего Изу с объятиями и нежностями, а тот неизменно ластился к ней, при этом ведя себя так осторожно, словно его могли в любой момент оттолкнуть. И даже душа его пугливо вспыхивала, подтверждая мысли Аланы. Лагерь разбили уже вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, а по небу рассыпались звезды, и океан заманивал искупнуться и порадовать его своим присутствием. Берег здесь был, в основном, скалистый, а потому к морю выйти было сложно, но Тики специально остановился рядом с небольшой рощей, расположившейся на пологом холме, по которому можно было спуститься к воде, не переломав себе ноги. А потому первым делом Алана, предупредив Микка, поспешила к своему господину. Изу же, по новой традиции, устремился за ней, взяв за правило всегда сопровождать ее в таких вот походах. Началось это давно, но развернулось в полную мощь тогда, когда Алана набила себе уйму синяков и ссадин посредством ударов о камни. В тот вечер малыш за нее ужасно беспокоился и, кажется, оказался не до конца убежденным даже после слов Тики, который каким-то чудом угадал ее собственную отговорку. В общем-то, такая милая охрана Алане очень нравилось. Она не стеснялась сращивать хвост при Изу, а тот смотрел на нее с непрекращающимся восторгом в такие моменты, и это вселяло в нее уверенность. …нет, Тики тоже смотрел на нее с восторгом, и против его компании девушка ничего не имела, просто это было очень, очень смущающе. Алане сразу хотелось, чтобы он прикоснулся к ней, но она стыдилась своих шрамов, не настолько заметных на ногах (они были тонкими как нити из-за слез Миранды, которую девушка мысленно неустанно благодарила), как на хвосте, а мужчину обижал ее стыд. Кроме того, она боялась плавать при нем, потому что не хотела, чтобы он счел ее неуклюжей рыбиной. Это был замкнутый круг какой-то, если говорить прямо, но Алана совершенно не знала, что ей с этим делать, а потому… потому они с Тики почти никогда не купались вместе. Не то что бы ей было очень грустно от этого факта, но всё-таки, стоило лишь задуматься, как хотелось смеяться. Изу опасливо коснулся поверхности океана ладонью, словно боялся, что тот сейчас его утащит на дно, и Алана, заулыбавшись, уселась рядом с ним, сращивая хвост (она осталась лишь в рубашке, чтобы не смущать малыша своим видом), после чего подозвала воду, и та тут же поднялась до пупка, смачивая траву и каменистую землю. Мальчик же тут же вцепился ей в плечо, пугливо подпрыгивая и всматриваясь в песок, будто пытался найти в нём-то что-то. Девушка неуклюже перевернулась, пытаясь не потерять равновесие, но всё равно его теряя, и шлёпнулась на живот, вдыхая вкусный кислород трепещущими жабрами. Изу со смехом хлопнул в ладоши, когда она вновь уселась более-менее устойчиво, и радостно выдохнул, улыбаясь: — Ты совсем как тюленчик! Алана замерла, удивлённо подняв брови, и горестно вздохнула. — Чувство романтики у тебя точно не в отца, — шутливо поделилась она с мальчиком, лукаво ему подвигнув, и тот залился краской, пряча лицо в ладонях.  — Я могу позвать п-папу… — виновато закусил губу он, и Алана рассмеялась, потрепав его по голове и чмокнув в лоб.  — Не стоит, — отказалась она, не переставая улыбаться и представляя, что на месте Изу мог бы сказать и сделать мужчина. Он бы наверняка завел глаза и как-нибудь тонко над ней подшутил. — Не хочу быть умирающей рыбкой. Малыш захихикал и плеснул в нее водой.  — Ты не умирающая рыбка, — заявил он, немного повеселев из-за ее шуточек, и стащил с себя через голову свою рубашечку. — Ты очень милая. И у тебя чешуя красиво блестит. Совсем как… как… — здесь мальчик запнулся и замолк, словно боялся сказать что-то, но все же очень хотел. — Я же могу искупаться, да? — после недолгого молчания спросил он, и немало озадаченная Алана только кивнула в ответ. Это было немного странно. Казалось, Изу хотел с ней поделиться чем-то, но не осмеливался. Раньше… раньше такого не было. То есть, конечно, девушка часто видела мальчика задумчивым (слишком задумчивым для десятилетнего мальчика — но задумчивым в достаточной степени для мальчика-беспризорника того же возраста), но он никогда не распространял свою задумчивость на нее. Словно боялся сказать что-либо, боялся посвятить окружающих в своим мысли, боялся спросить что-либо или поделиться чем-то. И в такие моменты лицо его всегда становилось таким печально-напряжённым, таким потерянным, таким обречённо-отчаянным, что Алане хотелось упасть перед ним на колени и выслушать всё, что тот хотел сказать. Даже душа у ребёнка словно покачивалась на ветру, готовая вот-вот потухнуть, готовая исчезнуть в своём страхе и панике, готовая расщепиться на мельчайшие частички света и рассеяться. Что же глодало Изу, если он настолько впадал в прострацию при мысли об этом? — Конечно, можно, малёк, — ласково улыбнулась Алана, хлопая кончиком хвоста по воде и загребая к себе воду каким-то детским движением — она так всегда делала, когда волновалась. Изу радостно улыбнулся, словно отчего-то думал, что она могла его прогнать или запретить сесть рядом, словно боялся самой девушки, словно до сих пор не мог поверить во что-то важное, во что-то очевидное — что его никто не тронет, и никто не причинит ему вреда. Мальчик присел рядом, прижимая худые коленки к груди, и тоскливо посмотрел на горизонт. И — вдруг закусил губу, отводя взгляд. — Я всегда боялся океана. Это признание ужасно взволновало Алану. Оно было слишком взрослым даже для десятилетнего беспризорника, а потому девушка замерла, едва сдерживая порыв обнять Изу и крепко прижать к себе, обещая, что с ним ничего не случится. Ее останавливало сейчас лишь то, что мальчик мог испугаться еще сильнее, ведь она управляла водой. А ему было страшно.  — Н-но почему?.. — поэтому только и спросила она, незаметно сжав руку в кулак, чтобы хоть как-то выпустить пар. Кто мог напугать ребенка океаном? Что произошло? Почему Изу… Мальчик как-то воровато огляделся по сторонам, тяжело вздохнул и, на секунду приложив палец к губам, едва слышно произнес, явно зная о способности Тики и близнецов очень хорошо слышать:  — Моя мама была оттуда. Алана испуганно дернулась — да так и замерла. Так вот чего не договорил Изу! Чешуя! Его мать была русалкой! И… и… неужели она… была… такой же, как и сама Алана?.. Девушка поскребла ногтем камешек, попавший ей под руку, и осторожно придвинулась поближе к настороженно глядящему на нее мальчику.  — Твоя мама была русалкой, Изу? — подстраиваясь под его манеру говорить, прошептала она. Малыш поспешно кивнул и снова приложил палец к губам.  — Она была как ты, — поделился он с ней, подтверждая ее подозрения, после того, как еще раз огляделся, убеждаясь, что они тут одни. — У нее была серебряная чешуя, и она очень красиво сияла… А мой папа был с суши, — здесь Изу понурился, и губы у него задрожали. — Но его убили, и из-за этого мы с мамой сбежали. Алана судорожно вздохнула, не зная, что с собой сделать, потому что ей ужасно хотелось заключить ребёнка в объятия и уверить его, что всё будет хорошо. Что теперь уж точно всё будет хорошо. Подумать только, его мать была среброволосой русалкой. И Изу… отчего же мальчик тогда боялся её в самом начале? — Откуда сбежали? — только и спросила девушка, затаив дыхание и надеясь, всей душой надеясь, что ответом будет не то, о чём она подумала. Ребёнок сильнее прижал колени к груди, опасливо оглядываясь по сторонам, настороженно всматриваясь в горизонт, и почти неслышно выдохнул: — С севера. И Алана вдруг ощутила, как в груди у неё все леденеет и тяжело падает вниз. С севера. С севера, где велась ожесточённая борьба между людьми и тритонами. Где существовало рабство, где морской народ измывался над людьми, где русалок не убивали, но где убивали человеческих женщин и детей. Алана поджала губы, пытаясь уверить себя, что Изу мог быть не из ледяных крепостей, а из какого-нибудь племени, куда сбежала его мать, будучи изгоем среди своих. Но… но… но… в это было тяжело поверить. Хотя бы потому, что ребёнок боялся океана, словно тот мог в любую минуту вздыбиться на него и забрать в свои пучины. — Из ледяных крепостей? — шепнула Алана на русалочьем так тихо, как можно было возможно, потому что… ей было страшно. Потому что Изу, длинно взглянув на неё, медленно кивнул и спрятал лицо в коленях. — Я уже слышал о тебе, — глухо сказал он, и Алана виновато прикусила губу, потому что примерно представляла, что он мог о ней знать, учитывая то, что подавляющая часть океана была уверена в ее сумасшествии. И не ошиблась. –Однажды к маме приходил управитель. Он говорил про царевну-ведьму, сильнейшую в море после своего отца. Он хотел жениться на этой ведьме и с её помощью уничтожить людей. Но… ты же… — здесь мальчик вскинул голову и вперил в нее умоляющий взгляд, — ты же не станешь его женой?.. Правда?.. — голосок его дрогнул, и в груди у девушки все сжалось от жалости и внутреннего протеста. Так вот, по какой причине Изу сначала ее боялся! Вот из-за чего не подходил к ней, пока не увидел, что она стала увечной, хоть и косился так восхищенно! Она напоминала ему мать, но он здраво рассудил, что она может быть опасна, вот и держался подальше, ведь Линк строил на нее планы и, скорее всего, именно Линк или кто-то по его приказу убил отца мальчика. Все-таки не сдержавшись, Алана кинулась к ребенку и крепко его обняла, невесомо целуя в волосы и ласково поглаживая по хрупкой спинке.  — Конечно же нет! — горячо заверила она его, сама удивляясь тому, насколько убедительно говорит о вещах, в которые почти не верит. Ведь слухи — и Линк — правы, отец все-таки сильнее и может просто заставить. …если она себе кровь не пустит и не воспользуется своим проклятым даром.  — Я ведь… — девушка запнулась и ощутила, как скулы заливает румянец, но все равно продолжила. В конце концов, Изу ведь и так знал об этом, правда? — Я ведь люблю твоего папу. И тебя — тоже, очень-очень. И тебе… тебе не надо бояться. Ребенок прижался к ней всем телом и обнял за шею, утыкаясь носом в мокрую рубашку на груди и всхлипывая. — Мама… она специально сбежала в Эндонсис, — тихо пояснил он, шмыгая носом. — Сказала, это княжество дружно с древней Поднебесной империей, хотя там много охотников, и там нас не найдут северяне…  — Но если… — Алана крепче сжала мальчика в объятиях, боясь предположить, что он ей расскажет дальше, и тот, к ее ужасу, произнес:  — Северяне нас не нашли. Но нашли охотники. Девушка обняла его крепче, прижимая к себе, желая одарить заботой и защитой, жаждая спасти его, оградить ото всех опасностей этого мира, и Изу, всхлипывая уже в голос, замотал головой, зарываясь ей в грудь лицом. — Мамины слёзы вызывали метель, — забормотал он на русалочьем, красиво выговаривая шипящие на северном диалекте, и в его голосе было столько тоски и боли, что Алана не сдержалась и принялась покачиваться, целуя мальчика в макушку и глядя по тонкому худому тельцу. — И её очень любили духи, а потому они сказали, что охотники нашли нас. Мама велела мне бежать, и я п-побежал, — Изу запнулся, насморочно шмыгнув, и из его груди вырвалось ещё одно судорожное рыдание. — А потом поднялась метель, и мама… — он замер, крепче цепляясь маленькими ладошками за спину зажмурившейся Аланы, и девушка успокаивающе зашептала ему на ухо что-то бессвязное, что-то мягкое и ласковое. Его мама, бывшая среброволосой русалкой, которая не пробудила свои силы и умерла. И Изу остался один. Таков был конец этой печальной истории. Алана тихо запела одну из северных колыбельных, чувствуя пальцами, как ребёнок вздрагивает всем своим крохотным тельцем, как трепещет его душа-светлячок, облизывая ладони теплым огнём, как выливаются из него слёзы и боль, и, когда Изу чуть успокоился, пряча лицо, спросила: — Почему ты ничего не сказал, рыбка? И он вдруг поднял на неё взгляд: в его голубых глазах словно стыл лёд, и в самой глубине этого льда что-то испугано мерцало. Изу отстранился, дрожащими пальцами чуть отталкивая Алану от себя, будто боясь чего-то, и встал, опасливо оглядываясь и поджимая губы. И — вдруг вокруг заплясал снег. Девушка широко распахнула глаза — от испуга и восхищения. Потому что сама она никогда не была в ледяных крепостях и северной магии воочию не видела ни у кого, кроме Линка, к которому преисполнилась неприязни, только услышав о его планах на нее от мальчика. Она, в общем-то, и раньше не слишком рада была участи быть его супругой, а уж теперь, после того, как окончательно уверилась в том, что он считает ее скорее оружием, чем женщиной — никогда не согласится на такое. Линк выставит ее как свой козырь в войне с людьми — а она позволит ему к себе прикоснуться, прекрасно зная, что рано или поздно он направит свою карающую длань на ее семью?  — Я защищу тебя, слышишь, — заметив, как мальчик испуганно дрожит, глядя на нее, пообещала Алана. Она совершенно не узнавала своего голоса, но, тем не менее, он казался ей достаточно убедительны. — Линк до тебя не доберётся, — уверенно сказала она — и постаралась улыбнуться. — Да и твой папа, он тоже не позволит такому случиться, он же тебя любит. При воспоминании о Тики Изу зарделся — но тут же побледнел, видно сообразив, что Алана хочет ему рассказать, и торопливо замотал головой.  — Нет! — воскликнул он звонко. — Не говори ему! Ти… п-папа испугается и не захочет быть… моим… папой… И снег вокруг них закружился, покрывая воду тонкой ледовой коркой, замораживая воздух, заставляя, казалось, застыть само время. Алана ошеломлённо взглянула на Изу и потянула к нему руки, чтобы обнять, но тот испуганно отскочил, и ледяная корка рывком полетела во все стороны, погребая под собой море, берег, нависшие под водой ветки деревьев и забираясь на белую чешую. В глазах у ребёнка плескалась паника. Та же паника, которая жила и в самой Алане, когда она боялась показать свою силу Тики. Когда была уверена, что тот возненавидит её, откажется от неё, испугается. …как же они, и правда, были похожи с Изу. Пригретые одинокие сироты. Алана ласково улыбнулась, чуть опуская голову набок, и уложила руки поверх застывшего льда, окутавшего её живот. В глазах у Изу теперь взбушевался и страх, отчего снег задрожал и пошёл тончайшими нитями по воздуху. Великолепнейшее зрелище. Алана восхищённо приоткрыла рот, чувствуя, как мороз царапает нос и горло, как он цепко хватает за кожу и щёки, и восторженно выдохнула: — Как же красиво… И вдруг все прекратилось. Прекратилось так же внезапно, как началось.  — Тебе правда н-нравится? — Изу прикусил губу аж до крови и вперил в нее полный надежды взгляд. — Просто… это же… оно же… с севера… а ты… ты… Девушка разделила хвост, рванулась — и все-таки снова поймала ребенка в объятия. Малыш был холодный как ледышка, и Алана поспешно начала растирать его бока и спину, чтобы согреть.  — У тебя замечательный дар, рыбка, — немного отстранившись, сказала она, заключая его лицо в ладони. И, заметив, что Изу готов ей всячески возразить, мотнула головой. — Послушай… Любой дар хорош, если уметь им пользоваться и направлять свои старания во благо, понимаешь? А если человек будет злым — даже самый сильный и добрый дар в его власти обернется во зло. А ты, — девушка чмокнула его в лоб и погладила по щеке, стремясь немного растопить, расшевелить — ведь он всегда любил, когда она с ним нежничает. — Ты очень добрый, малыш. Ты меня спас. Мальчик широко распахнул глаза — и замотал головой.  — Я не спас тебя! Не спас! — поспешно запротестовал он. — Это Тик… п-папа тебя спас! Он же отбил тебя у тех… тех… — его милое личико вдруг исказилось, и он выплюнул… очень плохое слово на русалочьем, которым и охарактеризовал охотников. Алана засмеялась и игриво шлепнула его по губам.  — Ты еще совсем малек, чтобы так говорить, понятно? — заявила она и заметила: — А ты — спас меня. Вы с Тики оба меня спасли, ведь если бы не вы — я бы не захотела жить, понимаешь? Без Тики меня бы убили, а если бы меня не попросил ты — я бы просто издохла как выброшенная на берег рыба. Губы Изу задрожали, и он уже сам ринулся к Алане в объятья. И все оставшееся время до ужина, на который они всё равно опоздали, девушка нежила в своих руках оказавшегося очередной жертвой глупой войны ребёнка. Интересно, а сколько ещё таких брошенных и поломанных судеб было на суше? Сколько детей потеряло своих матерей и сколько отцов лишилось дочерей? Алана снова думала, что должна положить конец всему этому, что не должна забывать о своей первоначальной цели, о своём желании спасти свой народ, и эти мысли казались ей теперь не только правильными, но и необходимыми. Если эта совершенно идиотская война кончится, то хорошо будет всем: и морскому народу, и людям. Изу был до боли трепетным и всхлипывал каждый раз, когда натыкался взглядом на серебряные волосы, и Алана гладила его по голове, по плечам и спине, напевала мягкие колыбельные, целовала в щёки и уши, баюкала в своих объятиях и надеялась, что хоть немного была похожей на его мать. Ведьма, спасшая своего сына. Алана же могла надеяться стать похожей хоть немного на такую великолепную русалку? К костру они вышли уже тогда, когда губы у Изу посинели, а сам он начал дрожать от холода, и Тики встретил их радостным счастливым взглядом. — Что-то вы долго сегодня, — лукаво улыбнулся он, трепля смущённого залившегося краской мальчика по голове. — Неужто ты решил наконец искупаться, а не стоять в сторонке? — ласково поинтересовался мужчина, и Изу закусил губу, обиженно надувшись на такую подколку.  — Ну что ты издеваешься? — миролюбиво покачала головой Алана, совершенно не удивляясь поведению мужчины. Тот любил иногда подурачиться, и это явно делало его ближе к Изу, чем кого-либо еще. Даже сама Алана, наверное, не была в таком приоритете, как Тики. Ведь Микк-то Изу спас, он был кумиром мальчика. Девушка часто видела, какие восторженные взгляды кидает на мужчину ребенок. Вот только кумиры детей вряд ли когда-нибудь становятся отцами этих детей. Не потому, что не подходят на роль (Тики очень даже подходил, вообще-то), а потому, что как отцов дети их просто не воспринимают. И это было печально, но в отношении Изу — правдиво, потому что мысленно малыш продолжал называть мужчину по имени — ведь не зря же он так запинался, когда называл его папой. Сначала всегда шло имя.  — А кто здесь издевается? — между тем вздернул брови Микк в искреннем удивлении. — Я просто говорю о том, что кто-то наконец победил свой страх, и не подразумеваю ничего плохого. Наоборот — я рад, — он улыбнулся и чмокнул тут же растаявшего Изу в лоб. Алана натянуто ответила на улыбку, еще не полностью отойдя от слишком взрослых для такого маленького мальчика откровений, и пристроилась поближе к этим двоим, решив, что сначала надо хорошенько подумать над открывшимся, прежде чем вываливать новости на Тики. А то, что она расскажет Тики — несомненно. Тот должен знать, он ведь отец, он сам того захотел и не отступается от своего, хоть и понимает, кажется, что как именно отца Изу его не очень-то воспринимает. Скорее, как… как брата старшего? Наверное, так же, как сама Алана всегда воспринимала Рогза — тот заменил ей родного отца фактически, но отцом все же не представлялся, потому Мариан был кем-то более монументальным. Но вспоминать про Мариана совершенно не хотелось — потому что иррациональная обида просыпалась в ней каждый раз, стоило мыслям хоть на секунду завернуть в сторону морского царя. Изу пробормотал что-то неразборчивое в ответ на нежности умиленного Тики, которому, как понимала Алана в очередной раз, невероятно нравилось разбрасываться лаской по отношению к детям (и не только детям, пискнула про себя девушка смущённо), и тяжело вздохнула, вслушиваясь в шёпот океана и надеясь, что тот подскажет ей выход из той ситуации. Скрывать от Микка открывшуюся ей правду было нельзя — и главное, именно ради самого Изу. Его страх, его волнение, его неловкость теперь были полностью понятны и объяснимы, манта все сожри! Он боялся океана! Он боялся её, Алану! И все потому что эта идиотская война, эта совершенно лишённая смысла вражда уродовала жизни тех, кто никак к ней не относился. Девушка прикусила губу, наблюдая, как Тики уселся на бревно, вручая мальчику миску с похлёбкой, и нахмурилась, прикрыв глаза. Океан говорил, что отец ищет ее по всему морскому царству. Что Сцилла и Харибда всё ещё спят на дне. Что ещё никто не понял, что царевна сбежала с людьми на сушу. А ещё господин шептал, что совсем скоро Мариан всё поймёт — поймёт, куда пропала его родная дочь, потому что был, как-никак, её отцом. Алана в ответ на это сердито скривила губы, недовольно фыркая и невольно привлекая внимание Тики, и ласково ему улыбнулась, чувствуя себя слишком вымотанной. Война, война, война, разбитые судьбы, потерявшиеся дети, нависающие неприятности… Так много внезапно свалилось на неё, так много того, от чего девушка упорно бежала последний месяц — о чём не хотела думать, хотя должна была. Потому что сбегала с мыслями об этом. Алана вдруг ощутила, как во рту собирается кислая горечь, и, извинившись, торопливо скрылась в шатре, стараясь не замечать взволнованного взгляда Тики и виновато-озадаченного — от Изу. Ей нужно подумать. Ей нужно решить. Ей нужно понять, что делать дальше. Утром следующего дня проще не стало ни на йоту, и понятно девушке по-прежнему было только одно — Тики должен обо всем узнать, в первую очередь во благо Изу же. Вот только как сделать так, чтобы мальчик не воспротивился этой идее снова? Микк спал рядом, уютно уткнувшись носом ей в волосы, а Изу с другой стороны свернулся калачиком у нее под боком, и думать ни о чем плохом не хотелось совершенно, но деваться было особенно некуда. Не сказать, конечно, что мысли об этом были плохими, но просто… Алана боялась того, как может отреагировать мужчина на недоверие мальчика, и хоть чутье подсказывало ей, что на его отношении к мальку это никак не отразится, самому Тики будет очень плохо. А девушка очень не хотела причинять ему боль. И Изу, она была совершенно уверена, тоже это не хотел, он ведь любил Тики, пусть и не так, как любил бы отца. Отца, которым мужчина стремился стать — или которым был покойный отец самого мальчика. Алана осторожно выпуталась из объятий своих любимых мужчин и тихонько выскользнула из шатра, решив искупаться. Плаванье всегда помогало ей думать, тем более, что на этот раз тема обдумывания была самой что ни на есть серьезной и требовала максимального сосредоточения. Да и… они сегодня снова трогались в путь, так что не окунуться просто греховно. Вода была спокойна и игрива, и когда девушка поплыла, все словно тут же встало на свои места. И стало… стало легче, действительно легче. Потому что она почувствовала уверенность в том, что сможет решить все. В том, что сможет убедить Тики не огорчаться, а Изу — не бояться человека, который никогда не причинит ему вреда несмотря ни на что. Океан катал её на своих волнах, всё никак не нарадуясь воссоединению, и Алана говорила с ним, делясь своими переживаниями и заботами, на что вода понимающе обнимала её и ласково гладила по голове, нашёптывая на ухо советы: подождать, пока Изу, запуганный, но невероятно храбрый мальчик, сам не созреет для этого разговора, сам не придёт к выводу, что Тики ему никакого вреда не причинит. Ведь мальчик в этом был так похож на саму девушку — пугливые одинокие сироты, боящиеся принять протянутую руку. Через полчаса плесканий со стороны лагеря послышались первые разговоры только проснувшихся солдат, и Алана, выйдя на берег, вежливо поклонилась ему, заплетая попутно волосы в косы, чтобы они, чистые и мягкие, не волочились по земле. Тики ещё спал, что это было удивительно, потому что обычно он вставал одним их первых, и прижимал к себе смущённо сопящего Изу, явно уже проснувшегося, но не способного выбраться из душных объятий мужчины. Алана хохотнула, чмокая тут же заискрившегося мальчика в лоб, и аккуратно погладила Микка по плечам, отчего он обычно расслаблял руки, — и ребёнок в то же мгновение выкарабкался из объятий, заставляя Тики недовольно зашарить пальцами по лежаку.  — С ним так жарко, — хихикнул мальчик, потирая глаза и встряхивая головой. — Это потому что он с юга? — вопросительно предположил он, мягко щурясь и восторженно наблюдая за тем, как мужчина расслабляется и перестает недовольно хмуриться под ласковой рукой гладящей его по волосам девушки.  — Не знаю, — Алана зарделась, бросая на спящего Тики короткий взгляд, и улыбнулась. — Это ты у него сам спроси, а то меня он совсем засмущает, — попросила мальчика она с улыбкой, и Изу широко разулыбался в ответ, обнажая умилительные ямочки на щеках и смешно жмурясь.  — Хорошо, — покладисто согласился он, — спрошу сам, но будить его будешь ты! — на этом он вскочил и вприпрыжку вылетел из шатра. И было от чего бежать — ласкучий Тики обожал обниматься, но иногда это было так жарко, что просто страсть. Впрочем, сейчас Алана совсем не была против объятий, которые наоборот только помогли бы ей окончательно расставить все по местам. А потому она тайком пробралась под руку мужчине, прижимаясь к его груди и глупо улыбаясь, и глубоко вздохнула, прислушиваясь к тому, как размеренно бьётся его сердце. Словно часы — точно и неизменно, уверенно и надёжно, и девушка слушала этот стук с несколько минут, наслаждаясь тем самым горячим теплом, которое согревало её, которое пробиралось ей под кожу, в душу, опаляя жаром и вселяя спокойствие. Девушка счастливо зажмурилась, зарываясь лицом в рубаху Тики и еле сдерживая выпирающий из неё смех, и пощекотала мужчину по рёбрам, на что тот недовольно скривился и вздрогнул. — Встава-а-а-ай, соня, — протянула она ему в ухо, а потом ещё раз, и ещё, пока Микк, широко зевая, не раскрыл заспанные глаза, заставляя Алану умилённо хохотнуть и сравнить мужчину с морскими котиками — такими же мягкими и темненькими. — Или сейчас мы уедем без тебя, — ласково пригрозила она, чувствуя, как сильные руки обвивают талию и поглаживают вдоль позвоночника. — Они там только огонь развели, так что ничего страшного, — лениво отозвался Тики, улыбаясь и коротко целуя наклонившуюся к нему девушку в губы. Алана в ответ на это уткнулась ему носом в щеку, в приступе эйфории поджимая пальцы на ногах, и зажмурилась, чувствуя себя совсем спокойно и хорошо. Потому что сейчас все обязано быть хорошо. Хотя бы сейчас.  — Вставай, — без особой охоты пожурила мужчину она. — Оно и правда, что уже завтрак говорят, а ты все спишь. Чего это ты вообще так разоспался, кстати? Микк сел, прижимая девушку к себе и тепло вздыхая ей в шею, и широко зевнул.  — Устал я что-то в последнее время, — честно признался он. — Дома я много сплю обычно, Неа даже называет это сном про запас, а вот когда куда-то отправляюсь — то наоборот, львиную долю времени в дороге я бодрствую. И вот сейчас как… не могу так больше, — здесь мужчина тихо рассмеялся и мягко заметил: — Самый верный знак того, что скоро мы уже будем в Столице.  — Сколько нам еще пути, кстати? — поинтересовалась Алана, немного отстраняясь и легко потягиваясь. После плавания мышцы немного ныли, но было так… хорошо-хорошо, что, казалось, ничто не способно испортить ей настроение.  — Еще дня три, может, — Тики пожал плечами и потер руками заспанное лицо. — Если мы не будем нигде задерживаться, конечно, — тут же добавил он с усмешкой. — Хотя посмотреть здесь есть на что, Столица все-таки не сравнится ни с чем. Алана улыбнулась ему в ответ, ощущая, как в груди неприятно кольнуло. Три дня. Всего лишь три дня, чтобы насладиться этим теплом, чтобы впитать в себя эту потрясающую любовь, чтобы… понежиться в тёплых руках Микка. Девушка остервенело сжала зубы, давая себе мысленный подзатыльник — хватит уже постоянно думать об этом! Хватит постоянно думать о плохом! Ведь если отца удастся переубедить, если удастся его уговорить, то эти три дня не кончатся! Тики озадаченно нахмурился, усаживаясь на одеяле, и тяжело вздохнул, словно понял всё, о чём она думала, но ничего однако не сказал — лишь успокаивающе поцеловал её в макушку и предложил переплести волосы, на что Алана тут же согласилась, чувствуя, как тут же в груди расцвела радость. Она просто не будет думать об этом. Ты же так умела в этом, не так ли, Алана? В недумании о важных вещах. Когда они вышли к костру, возле которого собрались уже все, солнце касалось верхушек деревьев, а океан умиротворённо бормотал себе под берег сказки. Изу по своему обыкновению устроился рядом с Неа, уминая свою порцию, и Лави сидел чуть поодаль от остальных, бездумно возя ложкой и тарелке и как будто ничего вокруг не замечая. Так и не съест ничего, подумала Алана со вздохом, тут же удивительно легко переключаясь с мыслей об отце на единственного и любимого племянника, и выпросила у только понимающе закатившего глаза Тики пару желто-золотых яблок, в благодарность быстро чмокнув его в щеку и потом решив подложить эти самые яблоки парню в сумку или в карман. Завтракали неспешно и вальяжно, а потому было уже за полдень, когда лагерь собрался и снялся с места. Алана такому повороту событий, честно говоря, порадовалась — потому что там они окажутся в столице немного позже, и ее ожидание, как следствие, тоже начнется немного позже. Потому что ей по какой-то неясной причине казалось, что отец еще не сегодня и не завтра поймет, что на просторах океана ее больше нет. А значит… значит, когда он устремится на сушу — они будут уже в столице, а раз так… Она ведь может попросить ответной помощи у императора? Конечно, девушка знала, что тот болен и слаб, а также — знала, что императорская чета очень вряд ли выстоит против морского царя, но в то же время… теплилась в ней какая-то надежда на благоприятный исход. Алана не могла сказать, откуда взялась эта надежда, но она жила даже когда русалка думала о плохом. Было ли это связано с тем, что она окончательно осознала свое не-одиночество? Впрочем, так ли уж это важно? До самого вечера девушка пыталась вникнуть в Поднебесную грамоту, оказавшуюся на удивление сложной по сравнению с морской — она-то искренне верила, что все люди на суше используют одни и те же буквы, а оказалось, что сколько было языков, столько было и письменностей. Правда, вместе с ней постигал основы письма и Изу, так что ничего страшного в этом не было. Да и иногда Алана позволяла себе объяснять ему непонятные слова на русалочьем — совсем тихо, на самое ушко, заставляя мальчика разулыбаться, словно тот очень соскучился по родной речи. И это рождало в девушке столько трепета, столько любви по отношению к нему, что хотелось тот час же обнимать его и прижимать к себе, но она сдерживала свои порывы, полагая, что лишь сильнее засмущает этим ребёнка, и так находившегося в каком-то подвешенном состоянии — он был таким задумчивым и нагруженным, словно постоянно думал о чём-то невероятно важном и тяжёлом. И Алана искренне надеялась, что эти мысли касались Тики и того, чтобы признаться ему в своём происхождении. В общем-то, в своих суждениях и надеждах девушка была, как вскоре выяснилось, недалека от истины. Когда солнце уже склонилось совсем близко к горизонту, и Тики велел процессии останавливаться на привал, мальчик отложил книжку, по которой учился складывать слоги, и подсел к Алане поближе, подныривая ей под руку и таким молчаливым образом вынуждая обратить на себя внимание. Девушка отложила собственную книгу в сторону и мягко потрепала мальчика по волосам.  — Что такое, малек? — постаралась ободряюще улыбнуться она, заметив, как напряженно поджаты губы ребенка и как он рассеянно комкает в пальцах ее юбку.  — Я хотел спросить… — нерешительно начал Изу и совсем по-взрослому тяжко вздохнул. — А Ти… папа… он точно не… не перестанет хотеть быть моим папой? Ну… если мы ему скажем?  — Он же не захотел перестать меня любить, когда я не сказала ему про то, что на самом деле морская царевна, — невесело пошутила девушка, покачивая головой и вспоминая о словах мужчины, когда тот говорил ей про свои чувства. Однако Изу это не убедило — он замотал головой и уткнулся носом ей в бок, пряча лицо.  — Да ладно тебе, малыш, — предприняла еще одну попытку подтолкнуть его в правильном направлении девушка, сев поудобнее и ласково прижав к себе. — Тики никогда не отступится от тебя, слышишь? — шепнул ему на ухо она, поглаживая по тонкой спине и чувствуя, как все в груди просто разрывается от совершенно определенно материнской нежности. — Думаешь? — неуверенно шепнул Изу, подняв на неё потерянный взгляд, и столько горечи, столько неверия было в его глазах, что Алана просто замерла на секунду. Ему же было всего десять лет, всего лишь десять лет! За что все эти горести свалились на ребёнка, которому было всего лишь десять лет? А ведь мать у него умерла раньше, намного раньше, о океан… Девушка поджала губы и всё-таки подхватила вскрикнувшего мальчика на руки, выскакивая из кареты под удивлённый возглас Тики, только подошедшего к ним. — Мы к морю! — только и крикнула она, стремительно направляясь к каменистому берегу и прыгая с разбега в воду. Изу испуганно забормотал, пытаясь выцарапаться и выбраться на сушу, но Алана была твёрдо намерена сделать то, что хотела. То, что было необходимо. Волны накрыли их с головой, и девушка соткала вокруг пузырь, наконец отпуская мальчика и обращаясь к нему мягко: — Здесь нас никто не услышит, малёк. Изу вскинул на нее недоверчивые глаза в ответ на это, словно даже не думал, что она может что-то такое сделать, а потом… а потом бросился к ней, утыкаясь ей носом в живот, и расплакался. Наконец-то расплакался, как и должно маленькому мальчику, которого ужасно обидела жизнь, так несправедливо с ним обойдясь и не дав ему возможности побыть любимым родителями хоть немного больше.  — Я… я… так боюсь… — наконец разобрала девушка сквозь всхлипы, садясь рядом с Изу на корточки и склоняя его белокурую головку к себе на плечо. Ребенок вцепился в нее мертвой хваткой и определенно еще долго не собирался отпускать. — Тики ведь… он ведь другой. Он такой… такой замечательный, но он… он другой, и я… я боюсь, что он не сможет… стать моим… моим папой… что он меня одного оставит… Девушка слегка отстранилась, целуя зареванные глазки мальчика, и заправила ему за уши растрепанные волосы, с грустью думая, что вот малыш и признался в том, что его больше всего тревожит.  — Изу, — тихо начала она, когда тот чуть подуспокоился и перестал так часто и глубоко, почти до икоты всхлипывать, — Тики любит тебя. Правда любит. И он замечательный человек, который никогда не предает своих близких. Так почему же ты боишься, что он тебя бросит на произвол судьбы?  — Я боюсь… боюсь быть ему… в тягость, — тихо шепнул в ответ ребенок — как будто их и здесь мог кто-то услышать, что совершенно невозможно. — Мари… тот тритон, который приносил к тебе твою подругу… он сказал Тики, что у того будет семья, и тот будет прекрасным отцом. А что… что если он про меня забудет, когда у него появится семья? Алана шумно вздохнула, на самом деле и сама не слишком желая думать об этом, но заметила, сама себе не веря, хоть и стараясь уверить в этом Изу:  — А что… что если мы — его семья, малыш? Ты не думал об этом? Мари… он живет будущим, которое видит, понимаешь? И он вполне мог сказать Тики про сейчас — потому что сейчас мы… мы как семья, понимаешь? И Мари мог увидеть именно это. Но Изу — маленький умный мальчик, повидавший слишком много для своих десяти лет — явно не поверил ей, как бы сильно Алана не желала убедить его в этом. Он горестно вдохнул, слишком по-взрослому, так, словно укорял девушку в этой благой лжи, и, отчаянно поджав губы, замотал головой, неверяневеряневеря ей. И Алана, не зная, что делать, не зная, как успокоить, как вселить в мальчика уверенность, потому что, манта все потопи, Тики Изу точно не бросит! Тики же так любил его! — Ты сама же в это не веришь… — прошептал мальчик, крепко зажмурившись, словно боялся, что за эти слова ему могло влететь. Алана замерла на мгновение, мелко замотав головой, потому что это было так тяжело, так тяжело, о океан, но поговорить об этом, как видно, было необходимо. — Послушай, — она погладила его по голове и вымученно улыбнулась, — уж тебе-то никто не мешает быть с Тики. А я… от меня здесь зависит мало что, но я тоже очень хочу быть с ним. И я буду очень стараться ради этого. Изу вскинул на нее влажные от слёз глаза и часто заморгал, наконец кивая и растирая ладошками щеки. Кажется, если не в своем собственном желании быть с Микком, то в том, что сам Изу с ним может остаться, девушка его убедила. — Значит… значит, можно ему рассказать, да? — несмело выдал малыш, и Алана облегченно вздохнула. — И Тик… папа… он все равно будет любить меня? — Даже если ты не будешь называть его папой, — осторожно согласилась с ним русалка, на этом решив перейти к другой проблеме. Изу тут же встрепенулся, испуганно отшатнулся, словно его только что поймали на чём-то ужасном, на чём-то противозаконном, и Алана тут же притянула его к себе, обнимая и принимаясь нашёптывать то, что нечего было здесь бояться, что Тики любил его и что такой пустяк, как называние по имени, мужчину точно не заставит бросить мальчика или перестать вдруг любить его. Ребёнок плакал, прятал лицо у неё на груди, и это рождало в Алане столько трепета и ласки по отношению к нему, столько желания защитить и спасти, что сбежать от этого было просто невозможно. Она ещё несколько минут нежила в объятиях всхлипывающего Изу, который словно прощался со своими горестями и страхами, с которыми попрощаться не мог всё это время, и ласково погладила его по волосам, призывая поднять лицо. — У тебя всё будет хорошо, малёк, — прошептала она с улыбкой и, увидев, как мальчик протестующе замотал головой, поцеловала его в лоб. — Мы с Тики очень тебя любим, а потому никому в обиду не дадим, — заверила его Алана и вдруг заметила, как справа на них уставился удивлённо осьминог.  — Тогда… давай скажем, — отвлекая ее от морской живности, тихо согласился малыш еще немного хрипловатым голосом, и от его согласия Алана ощутила просто неимоверное облегчение. — Только… только попозже, — тут же попросил он. Давай после ужина, а то я… Девушка тут же согласно кивнула, ласково трепля его по волосам, и прикусила изнутри щеку. Теперь малька надо было как-то развлечь, чтобы он перестал думать о плохом и так сильно бояться самого себя.  — Конечно, — сказала она — и, не тратя времени, жестом подозвала осьминога, не дав мальчику опомниться и сбежать прочь из пузыря. Зверюшка пугливо попятилась, но течение не позволило ей улепетнуть в противоположную сторону, и тогда осьминог выпустил чернильное облако. Алана рассмеялась и отпустила беднягу, решив не мучить его, а просто показать Изу, каким может быть на самом деле подводный мир. Она взяла мальчика за руку и, загадочно подмигнув в ответ на его откровенно недоуменный взгляд, пошла с ним прямо по дну дальше, на глубину. Воздушный пузырь двигался вслед за ними, и потому малышу не грозило захлебнуться. Зато… зато ему очень даже грозило развеселиться и немного успокоиться. Во всяком случае, Алана очень на это надеялась. Изу восторженно вздохнул, когда мимо них проплыл косяк разноцветных рыбок с острыми плавниками, переливавшимися самоцветами, и девушка воодушевлённо зашагала вглубь океана, стараясь, однако, не забыть про то, что мальчик, не бывший тритоном, не сможет выдержать ту же глубину, что и сама Алана. Они гуляли по дну недалеко от берега, натыкаясь то на ошарашенно разглядывающих их черепах (Изу даже подпрыгивал от радости на месте, когда видел их), то на продолговатых лососей, с которыми девушка перекидывалась парой слов. И всё это время глаза у ребёнка сверкали так, словно он видел что-то необычное, что-то невероятно, что-то прекрасное. В какой-то момент Алана, увлечённо рассказывающая про всех, кто попадался им на пути, почувствовала, как мальчик крепко прижался к ней, утыкаясь носом в бок, и, ощущая, как изнутри её словно разрывает от переполнившей нежности, тихо запела на русалочьем, слыша, как в предвкушении задрожал океан, подняв их пузырь ближе к поверхности. Вскоре их вынесло на берег, и Алана устроилась на песке, усадив Изу к себе на колени и прижав спиной к своей груди. Они раскачивались, девушка пела, а малыш слушал и слушал ее, крепко сжимая ее руку в своих ладонях и ласково поглаживая кончиками пальцев по запястью. Маленький, трогательный и худенький несмотря на удивленное откармливание, сейчас Изу казался ей таким беззащитным и ранимым, что страшно было даже представить его одного. Как хорошо, что Тики нашел его. Как хорошо, что Тики решил его воспитать. Как хорошо, что Тики любит его и хочет стать ему настоящим отцом. Вот бы и самой Алане Тики каким-нибудь чудом стал мужем. Тогда она сможет обнимать его при всех, целовать при всех, отдать ему себя всю без остатка — раз и навсегда. Тогда Изу будет не просто сыном Тики, а их сыном и… и может быть, когда-нибудь назовет ее мамой. Девушка поежилась от налетевшего ветерка, пустившего по коже щекотные мурашки, и поцеловала ребенка в макушку, совершенно не представляя, как выразить ему свою любовь и свое желание защитить его ото всех напастей и обогреть в любой холод, в любую тоску. Когда солнце уже закатилось за горизонт, оставив после себя в небе только пожарище, на берег пришел ворчащий что-то себе под нос Лави и совершенно однозначно указал девушку пальцем в сторону лагеря.  — Иди есть, — велел он сердито и тут же скрестил на груди руки, как бы отгораживаясь от нее, защищаясь. — А то все остынет, и костер потухнет. А то твой герой-любовник вас трогать боится и молча там с ума сходит. Так что заканчивай фальшивить. Лицо у него было при этом такое недовольное, словно он желал находиться здесь в последнюю очередь, а потому Алана, мягко ему улыбнувшись, потрепала сердито нахмурившегося Изу по голове (тот всё ещё очень болезненно реагировал на тритона после той сцены с недоудушением) и резво встала, хитро щурясь. — А ты бываешь таким заботливым временами, — умилительно протянула она, наблюдая, как кривится Лави, и заставляя себя не расхохотаться от этого, и проскочила мимо него, на буксире утаскивая за собой надувшегося словно бы с угрозой (девушка вдруг ощутила, как похолодел воздух — неужели так всегда было, когда мальчик злился?) Изу. К костру они вышли через несколько минут, где Тики, бледный и напряжённый, и правда обеспокоенно посматривал в сторону моря, пока что не заметив Алану с ребёнком. А когда же он всё-таки заметил, то девушка ощутила укол вины — потому что Микк вскочил, дёрнулся в их сторону, но тут же словно бы оборвал себя и вновь уселся на покрывало, взволнованно сглотнув. Алана покачала головой (ну что за ревнивый и нервный сөяркә у неё, а) и бодро направилась к нему, успокаивающе поглаживая тут же напрягшегося Изу по плечам.  — Все хорошо? — костяшки пальцев у Тики побелели, потому что он слишком сильно сжимал ладони в замок, и девушка, присев рядом и усадив виновато стреляющего в мужчину глазами мальчика, осторожно погладила его по рукам.  — Не знаю, хорошо ли это, — загадочно начала она, — но, думаю, Изу стоит сначала поесть, прежде чем тебе рассказать одну вещь. Потому что потом… — здесь Алана чуть помедлила и покачала головой с легкой улыбкой, — будет определенно не до еды. Не надо говорить, что после этих слов Микк заволновался еще больше. Девушка поспешно поцеловала его, зарываясь пальцами в волосы и склоняя его голову к себе. И — тихо шепнула на ухо.  — Изу — особенный мальчик, понимаешь? Очень особенный. Тики замер, широко распахивая глаза, и вдруг… как-то обмяк, расслабился. Словно понял какую-то вещь.  — Вам надо поесть, — только и сказал он, ловя ее ладонь и прижимая внутренней стороной к губам на секунду, а потом поднялся и вскоре вернулся с ужином, ласковый и, пусть по-прежнему обеспокоенный, но уже определенно не такой нервный и бледный. Изу Тики погладил по голове, когда тот принял от него миску с кашей, и Алане скользнул кончиками пальцев по щеке, снова устраиваясь рядом и как-то почти безропотно дожидаясь, пока они завершат трапезу. Мальчик специально растягивал приём пищи, явно слишком боясь и волнуясь раскрытия своей… сущности, самого себя, своего дара и проклятья (и это вновь напоминало девушке её саму), а потому ни она, ни мужчина его не торопили, позволяя собираться с мыслями столько, столько потребуется. Алана поглаживала его по руке, запоздало понимая, что ребёнок прижимался к ней так, словно искал опоры и поддержки, словно она могла ему дать это, словно она была кем-то большим, чем просто… прохожей женщиной, словно она была ему семьёй (не думай, не думай, не думай о том, как ужасно тебе хочется, чтобы он хоть раз назвал тебя матерью), и вслушивалась в бормотание сонного океана, напевающего колыбельные своим дочерям. Она настолько погрузилась в тягучее низкое пение господина, что даже умудрилась пропустить момент, когда Изу отложил миску в сторону и неуверенно посмотрел в сторону Тики, замершего в ожидании. — Я… мне нужно кое-что рассказать тебе… п-папа, — прошептал он, оглядываясь по сторонам, и вдруг потянул мужчину за руку в сторону овражистого берега, где, видимо, никто не должен был заметить его магии. Тики ласково улыбнулся ему, кивая:  — Конечно, малыш, — и послушно поднялся, следуя туда, куда его ведут. Алана подскочила со своего места и, конечно, поспешно направилась за ними. Она должна была знать и видеть, что все в порядке и будет в порядке еще много времени, и что Тики спокойно примет все до конца и ни на секунду не отвернется от мальчика которым так дорожил. Хотя на самом деле она и без того уверена, что он не отвернется. Просто так… так было… спокойнее. Они снова пришли на пляж, где до этого сидели с Изу, и мальчик молча опустился на песок, как бы призывая своим действием устраиваться рядом и слушать. Или — смотреть. Потому что когда Тики все также послушно сел рядом с ним, на секунду наклонившись и мягко чмокнув его в висок, малек осторожно взял его руку в свои ладони и, зажмурившись, словно совершал полет с утеса и холодное море, сотворил большую фигурную снежинку. Микк ошеломленно замер — совсем как каменное изваяние, даже взгляд у него был такой же пустой и бессмысленный, — тут же… тут же резко подхватил пискнувшего от испуга ребенка на руки и порывисто прижал к себе, почти насильно гладя по белокурой растрепанной головке и доверительно что-то нашептывая на ухо. Изу обнял его за шею, прижался всем своим хрупким маленьким тельцем, словно ища заботы и успокоения, и замер так. И Алане в секунду показалось, что с плеч ее свалился огромный камень, потому что Тики… он действительно был тем, кем она его считала. Тем, кто не отступается от своего и всегда держит слово. Тем, кто привязывается раз и навсегда. На секунду ей до боли захотелось оказаться на месте Изу. Но то была лишь секунда. Тики восторженно улыбался, явно совершенно не обращая внимания на то, что владеть ледяной магией означало для человека лишь опасность и вечную погоню, и прижимал ребёнка к себе, нахваливая его и радуясь. Мальчик же стыдливо тупил взгляд и цеплялся за него словно утопающий, и Алана, наблюдая за ними, не решалась вмешиваться в эту идиллию, боясь нарушить своей подвешенностью, своей неуверенностью то счастье, что окутывало мужчину с Изу. Семейное счастье. Она взглянула в сторону океана, прикрывая глаза и чувствуя себя такой… такой… лёгкой, такой воздушной и словно бы блаженной, что даже страшно было — потому что в груди плескались любовь и ласка, которыми хотелось одарить и Тики, и малька, но которые она боялась выливать из себя. И вдруг её кто-то потянул на себя, насильно заставляя запутаться в комке тел, и Алана, заметив искрящиеся золотые глаза Микка, глупо рассмеялась, ощущая себя невероятно счастливой идиоткой. Тики не считал ее кем-то другим, кем-то чужим и лишним, он тянул ее к себе, привязывал не привязывая, и совершенно точно выглядел так, словно решил для себя что-то сложное и важное. Словно укрепился в чем-то. Девушка поцеловала его в щеку — коротко и смущенно, вместе с тем отираясь бедром о его бедро и упоенно вздрагивая — чмокнула в висок улыбающегося и плачущего одновременно Изу, смотрящего на мужчину таким восторженными и благодарными глазами, что сердце просто грозило выскочить из груди. Сколько же нес в себе этот ребенок? Сколького же боялся? Тики сокрушенно покачал головой и вздохнул.  — И стоило ли это таких беспокойств, малыш? — только и спросил он в итоге. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? Если ты забыл, — здесь мужчина подмигнул ему, — я напоминаю: я люблю тебя. А теперь, — он устроился поудобнее — так, чтобы быть одновременно и рядом с мальком, и рядом с самой Аланой, — по порядку, ладно? И Изу поспешно закивал, крепко прижимаясь к его боку и начиная говорить. Он говорил и говорил — взахлеб, путаясь в словах и языках, улыбаясь и поминутно отирая рукавом слезы, как будто не знал, чем начать и закончить, что было неудивительно, потому как он был ребенком. Он рассказывал про маму и папу, про северные племена, про холодное море… И про Линка. И повторный рассказ только накалил неприязнь к нему внутри Аланы, только заставил ее еще раз сказать себе, что просто так она не отступится, не стоит даже об этом думать. Не теперь. Вот только… только частота посещений Линком дома родителей Изу уж слишком ее насторожил. Словно они были очень связаны друг с другом, хотя к сереброволосым русалкам редко кто осмеливался подходить. Могло ли случиться так, что Говард строил планы и на мать Изу, отчего та в итоге и сбежала? Может ли быть, что он надеялся использовать её в войне? Алана нахмурилась, облизнувшись, и шепотом спросила, когда мальчик на некоторое время умолк, закончив свой рассказ: — А как звали твою маму, малёк?.. Изу тут же поник, закусив губу, отчего Тики успокаивающе погладил его по голове и метнул настороженный, так и говорящий прекратить взгляд на девушку, и тихо, будто шуршащий песок, просипел: — Тэвак… И Алана поражённо замерла. О, тогда всё становилось понятно. И почему Линк приходил к ним. И почему они так тщательно скрывались после побега. И даже почему иногда всполохи души Изу казались девушке отдалённо знакомыми. Потому что Тэвак была младшей сестрой Говарда. И даже больше — Алана видела её один раз: тогда, когда Линк приплывал к ней свататься. Среброволосая русалка, больше похожая на сотканную из лунного света пену, прекрасная и великолепная, с длинными вьющимися волосами и тонкими грациозными ладонями. — Ты… знала мою маму? — взволнованно вздохнул Изу, и Алана сглотнула, заторможено кивая. Если мальчик был племянником Линка, то он был его рабом, рабом управителя провинции, который в скором времени обязательно объявится в Столице вместе с Марианом. О океан. Северные законы невероятно жестоки. Даже если Изу и был родной кровью Говарда, тот не сможет его пощадить за побег.  — Не… не очень хорошо, на самом деле, — призналась девушка, глубоко вдохнув и мягко погладив мальчика по щеке, — я видела ее всего раз, но она… она была очень красивой, — признала она негромко. — И наверняка — очень хорошей матерью. Изу поспешно закивал и судорожно вздохнул, растирая руками глаза и поджимая тонкие губы.  — Я… я знаю, что… что мое родство с управителем — это плохо, и я… — сбивчиво начал он, но Тики, опасно сузивший глаза при этих словах и как будто понявший, что он собирается ляпнуть, наклонил голову и шутливо куснул его за ухо, заставив испуганно пискнуть и вжать голову к плечи.  — Все хорошо, малыш, — не терпящим возражений тоном припечатал он, острым взглядом приказав прикусившей губу Алане молчать на этот счет, и чмокнул укушенное место. — Ты — ребенок, и тебе детская участь — учиться и слушать старших, ясно? А старшие во всем разберутся сами. Изу на это часто закивал и порывисто обнял мужчину, утыкаясь ему носом и шею и шумно шмыгая носом — и с таким облегчением он это сделал, словно Тики был первым человеком, согласившимся взвалить его ношу на свои плечи. Хотя почему словно, с невеселым смешком подумала Алана. Ведь он же и был первым. И, наверное, именно поэтому они с Изу так любили его. Мальчик вдруг потянулся к ней, обнимая за шею, и девушка удивлённо взглянула сначала на светлую макушку, а потом и на удовлетворённо кивнувшего Тики, будто подталкивающего её к каким-то действиям. Алана вздохнула, погладив всё ещё всхлипывающего малька по спине, и тот вдруг зашептал на русалочьем слова благодарности, вгоняя её в ступор. За что? Что такого она сделала? Зачем благодарить? Но Изу шептал, сбиваясь иногда на имперский и на эндонский, и столько радости, столько признательности было в его тонком голоске, что девушка просто не могла не принять эти чувства. Ребёнок говорил спасибо за то, что она помогла ему. За то, что не испугалась, и за то, что теперь он смог рассказать об этом и Тики. И Алана улыбалась ему, гладила по плечам и спине, целовала в лоб и мокрые глазки и думала о том, как же сильно ей хотелось увидеть взросление Изу. Мальчика, который своим доверием своим восхищением, своим теплом растапливал ее так же успешно, как Тики — своей поддержкой, своей лаской, своими поцелуями. Эти двое были ее семьей. И не просто семьей как большим кланом, частью которой она когда-то являлась, а семьей маленькой, ее личной. Совершенно восхитительной. С которой расставаться в угоду отцу и планам Линка она не хотела от слова совсем. Изу жался к ним, маленький и плачущий — то ли от радости, то ли от боли, — и Тики с мягкой улыбкой гладил и целовал его, тут же краснеющего от смущения и жмурящегося, и Алане показалось, что еще немного — и она сама расплачется сейчас. Будет реветь навзрыд, слишком рано обнадеженная возможностью того, что все кончится хорошо, и никто не сможет ее успокоить, пока сама она не придет к успокоению. Угомонились они все поздно. Россыпь звезд в ночном небе перемигивалась и переливалась вовсю, когда Тики осторожно поднялся на ноги и, держа задремавшего Изу на руках (даже не шелохнувшегося, когда его подняли), направился к шатру. Алана шла рядом, легко цепляясь пальцами за рукав его рубашки, и улыбалась, чувствуя себя опустошенной — и свободной от оков тайн и запретов. Конечно, им с Микком еще надо было поговорить о Линке и о том, что делать с законами ледяных крепостей. Конечно, стоило без промедления решить, что делать в случае, если Говард придет в Столицу с Марианом (а он придет). Конечно… было еще много проблем. Но сейчас Алане казалось, что все их можно решить и потом просто забыть о них как о страшном сне.