Венецианская кофейня

На часах около десяти. Еще слишком рано, учитывая то, что мы легли около трех ночи. Я не знаю, почему, но ночь для нас – особенное время, и не потому, что мы занимаемся сексом. Я думаю, дело в том, что только ночью мы становимся такими, какие мы есть. Двое без прикрас. Ночью мы смотрим фильмы, и это наша сама недавняя традиция. Дело в том, что я закончил курсы языка жестов всего неделю назад, так что да, всю эту неделю мы не высыпаемся. У меня отпуск, у него… творческий перерыв. Это только наше время, и потому я лежу, смотрю на то, как мягко ложится яркий желтый треугольник солнечного отсвета на совсем еще свежий рисунок на стене. Я всегда думал, что я не люблю запах краски. Нет, я не о том токсическом, дарящим галлюцинации тяжелом запахе, нет, я о том оттенке почти исчезнувшего следа кропотливой работы. Я никогда не подозревал, что моей спальне не хватает этого. Мой взгляд скользит по каждой мельчайшей детали этого огромного корабля-призрака, который вот-вот соскользнет с волн и затопит меня с головой. Он не успел закончить небо вчера. Я сказал, что он может сделать это сегодня – руками, конечно, и он с благодарностью отложил кисть. Его спина всегда сильно болела после долгой работы на ногах, а здесь некоторые части – волны, если быть точным, приходилось рисовать на коленях. Я надеюсь, я хорошо поработал над его спиной. В общем, хорошо вчера поработал. Воспоминания о каждой ночи вызывают во мне неконтролируемую улыбку, потому что я счастлив, как никогда. Я не знаю его голоса, хотя никто не лишал Еноха речи, но мне хватает этого выразительного взгляда, в котором целая Вселенная. Я готов положить жизнь, лишь бы исследовать ее всю. Я знаю, что если я посмотрю на него, огонь вспыхнет во мне как тогда, в первый раз. Я люблю свою работу. Даже не так, я обожаю ее, особенно тогда, когда люди не уничтожают ее одним глотком. Если позволяет время, я рисую сливками, леплю из пенки, и это доставляет мне невероятное удовольствие. Умиротворение. Это стоит любых денег, и я никогда не променяю свою работу ни на что другое. Люди ездят ко мне с других концов города, потому что все больше и больше людей рассказывают обо мне. Енох считает, это слава. Я считаю, это просто работа, которую я люблю всем своим сердцем. Я не могу жить без этих ароматов, я знаю все о кофе, угадаю любой сорт, я угадаю любой вкус, и я… Я ненавижу пить кофе. Я идеализирую его, но я свято верю в то, что если я сделаю хоть глоток, я потеряю чувство кофе. Сейчас я угадываю нужное количество сверхъестественным чувством, подаренным мне сверху, не иначе. Я зависим от этого глубокого, бархатистого запаха. Больше всего на свете я люблю то, как пахнет «Венецианская кофейня», и мне кажется, эта сладкая нота в горечи стала тем, что заставило меня впервые увидеть его. Кофейня не всегда принадлежала мне. Но к тому моменту, когда я впервые увидел Еноха, я уже владел ею, хоть и не показывал этого, оставаясь за стойкой. Я любил ассоциировать людей с сортами, черт, я даже видел тех, кто подходит под банановый кофе, а его я не жалую больше всего, но никогда, никогда в своей жизни я не встречал тех, кто был бы моей «Венецианской кофейней». Я помню, как в один из бесконечных счастливых дней я заказывал по телефону доставку партии молока, когда он вошел внутрь помещения, снимая капюшон и оглядываясь так, как делают люди в первый раз. Я следил за ним, механически отвечая на все вопросы менеджера. Учитывая огромный поток людей, мне пришлось нанимать нового баристу, предварительно проведя конкурс. С трудом отобранная мною Эмма справлялась, но мы оба были на грани, особенно утром и в обед. Именно ее я немедленно отстранил от стойки, когда она передала мне его заказ. Это была чертова «Кофейня». Впервые на моей памяти человек заказал ее сам, и я не знаю, было ли это решающим фактором или нет. Я застыл, глядя на его красивое, хотя и усталое лицо, заметил пятна краски на длинных пальцах и потерялся в глазах, что так спокойно изучали меня. Я засуетился, чего со мной никогда не было на работе, наспех схватил все необходимое и едва не выронил. Я словно во сне делал кофе, которое должно было стать не просто заказом, но моим признанием, стремительным, единственно правильным, тем, которого я так ждал. Люди часто не верят в первый взгляд, в особенный момент, когда ты чувствуешь, что это твой человек, черт, но в то мгновение, когда я отдал ему этот бумажный стакан, я уже знал, что если и попробую кофе на вкус, то только с его губ. Он повернулся, чтобы уйти, и я выпалил первое, что пришло мне в голову: - Я свободен сегодня вечером. Мне было плевать на очередь, лишь бы он остановился. Но он ушел так же быстро и тихо, как и пришел, оставив во мне дыру размером с Галактику. Я потерял способность рисовать, и все рисунки за меня заботливо выполняла Эмма до конца дня, до тех пор, пока ее Оливия не пришла за ней, каждый раз в новом наряде. Я попрощался с ними обеими без лишних слов, хотя любил разговаривать с ними обо всем, особенно о новом дизайне, который давно просился, но у меня все не доходили руки, о второй кофейне, которую придется открывать, но на которую у меня пока нет сил. В тот день мне хотелось куда-нибудь сбежать из этого помещения, потому что оно хранило напоминание о том, как всего на несколько секунд в моей жизни появился человек, о котором я знал сразу все и ничего, и я упустил его, не подумал, не сделал все, что только можно, чтобы он навсегда остался в моей жизни. Я пребывал в хандре неделю. Люди замечали, что со мной что-то не так, кто-то по кофе, а кто-то и по лицу, и они предлагали мне помощь. Это было, наверное, приятно, но я был занят тем, чем страдают все творческие люди – я словно нашел музу и тут же ее потерял, забыв о том, что когда-то я творил без нее. Без него. Эмма отпихнула меня из-за прилавка буквально сразу же, как люди предложили мне поехать в отпуск на недельку. Я сидел в кресле рядом с большим окном, на котором совсем недавно появилось мое имя, водил пальцам по красивым рисункам на стекле и думал о том, что я никогда не стану прежним. Я восприимчив. Я чувствую людей за несколько секунд, и они зачастую оставляют во мне отпечаток. Я близок с Эммой, которая обладает активностью и энергией, тогда как я весьма меланхоличен и немного аутистичен, и только начинаю привыкать к Оливии, к ее прагматизму, к ее обрывистым, резким фразам. Мне нравится смотреть, как Оливия приходит за ней после каждого рабочего дня. Нравится смотреть, как между ними вьется настоящая связь, которой плевать на мнение остальных. Я думаю, я выбрал для работы Эмму из-за того, что она излучала счастье, без которого кофе останется просто кофе. У нее свои клиенты, а у меня свои. Это нормально. Не бывает совсем уж одинаковых людей. Я помню, как Оливия сообщила мне, что нашла художника, который превратит это место во что-то по-настоящему достойное кофе Эммы и моего, конечно. Я помню, как он пришел. Было ли это фильмом, чересчур романтической книгой, но я увидел его, этого человека, на котором так стремительно и безоговорочно завязался мой мир. Он шел ко мне, глядя мне через плечо, очевидно, на Эмму, и я потерял дар речи, не представляя, как все мое увлечение кофе обретает форму. Все в нем было этого тягучего черного оттенка, самого горячего, самого глубокого черного цвета, от вьющихся волос до штанов, от потрясающих глаз до свободной футболки, из-за чего вся кожа его была невыразимо белой, словно рисунок на кофейной пенке, от контраста с чернотой обманчиво белый. Я пребывал в панике. Я спросил у Эммы все, что только можно было, наблюдая за его работой и ни на секунду не останавливая процесс создания кофе. Я склонялся над каждой новой чашкой или бумажным стаканам и делал так, как никогда прежде, понимая, что он может посмотреть на меня в этот момент. Я выкладывался целиком, хотя знал, что на деле этот человек – Эмма сказала, его зовут Енох – занят своей работой так же, как и я. Я помню, как Эмма сказала мне, что он глухой. Это объясняло мой провал, но не подавало мне никаких идей. Записка? Но записка кажется глупой даже мне. Чем я могу сказать, что его присутствие помогает мне творить волшебство? Сегодня в моей кофейне какой-то популярный блогер сделал обзор на кофе. Обзор на кофе! Но я гордился этим. И хотел сказать, что во всем виновато его присутствие. Я хотел признаться, хотя я обычно стеснителен в подобном. Я просто не был уверен, что это чувство вообще можно как-то объяснить. Он остался допоздна, остался и я, закрывая окна, прислоняясь к стойке и наблюдая за тем, как удивительно изящные руки рисуют великолепный пейзаж на стене моей кофейни. Его руки делали из желтой краски настоящий солнечный свет, живое и пронзительное небо, приятную зелень, дарили моей кофейне атмосферу жизни. Я понял, что если не сделаю хоть что-нибудь, я потеряю его навсегда. Он был создан для меня, а я для него, и это не мысль, нет, это крепкое, твердое знание, что без спроса влезает в душу. Я взял в руки пакет с молоком, думая над тем, как я хочу сказать об этом. Ничего лучше «Венецианской кофейни» я не придумал. Я не художник. Более того, я не знаю, что значит рисовать на бумаге. Но я знаю, как приручить пенку на кофе, как рисовать красками сливок, как штриховать корицей. В той тишине, что царила между нами, было столько смысла, что я потерял счет времени. Он рисовал, рисовал и я, не успев как следует впитать весь его образ, но искренне веря, что он уже живет в моем сердце. Помню, как дрожали руки, когда я нес этот бумажный стакан Еноху, с которым даже не был знаком. Все, чем я мог признаться, был портрет, на который я так и не взглянул в последний раз, боясь разочароваться в себе. Я балансировал на грани страха и надежды, держа стакан двумя руками. Как рассказать то, что взметнулось во мне с первым же взглядом? Ведь он не слышит слов. Писать на бумаге я не умею, стесняюсь почерка, кривых слов, неумения выразить свои мысли. Все, что у меня было, я нес в руках. Я помню, как он посмотрел на меня после. В этом было что-то сверхъестественное, инопланетное, не поддающееся никаким законом логики. Он смотрел на меня так, словно знал, что я испытываю, так, как будто он знал обо мне все. Я облизывал сухие губы, понятия не имея, что дальше, а он лишь смотрел на меня своими невероятным глазами, мешая нормально дышать, мешая моему сердцу работать в привычном ритме. Я хотел сказать, что он невероятно рисует. Хотел сказать, что он… Что я влюблен. Сильнее, чем в кофе, которое даже не пробовал. Все его руки были измазаны в краске. Эта краска портила мою одежду, мою кожу, но, моя кофейня мне свидетель, мне было не до этого. Я мог бы распластаться по всей этой еще сырой стене, мог бы окунуться в краску, лишь бы его руки ни на секунду не отрывались от меня. Представлял ли я, что такое признание без слов? Я мечтал понять, почему я вдруг в этих руках, почему мое лицо пестрит красками от его рук, почему я задыхаюсь возле его губ, хотя я знал его так мало. Я почти не знал его. И знал все. Каждое движение его губ на моих, ощущение этих жестких вьющихся волос, все его сильное тело уже было моим, просто я не догадывался об этом. В этом вихре моего ответного сумасшествия, в этом желании вернуть его к себе, так близко, чтобы ребрам было некуда двигаться, так, чтобы я дышал только им, было больше смысла, чем в любом разговоре. Он раскрашивал меня так, как видел. Я не помню ничего более возбуждающего, чем следы от его рук на моем теле, одному ему понятные узоры, делающими из меня психоделичную живую картину. Я помню, как едва не потерял равновесие, как выронил стакан, что все это время пытался держать в руках, как часть уже остывшего напитка вдруг пролилась на нас ароматным дождем, смешиваясь с его краской. Кофе и краска. Я не пробовал ничего вкуснее, чем этот коктейль на его мягких немых губах. Я знаю, что он может говорить, знаю, что иногда он делает это так тихо и так горячо, что я схожу с ума. Мне нужно успеть запомнить каждое сочетание моего кофе и его кожи, краски, аромат его волос, его шеи, все, с чем, как мне казалось, я уже знаком. Мне было плевать, что пол холодный, а тонкий слой газет не делает его теплее, плевать, что моя кофта окончательно испорчена, я как зачарованный следил за тем, как его руки поднимаются по моему животу, даря мне оттенок синего. Он всегда ассоциировал меня только с синим. Он любит синий цвет, а я люблю черный. Я люблю его даже больше, чем кофе. Каждый раз, когда я смотрю на пейзаж в моей кофейне, я думаю о том, как я держался за него, как доверял ему, зная лишь его имя, как сумасшедше правильно он двигался во мне, оставив на мне рубашку, покрытую красочными разводами. Я помню, как он сказал мне, что хочет нарисовать меня таким. Я дышал лишь ртом, потому что задыхался в его запахе, мне не хватало сил обнимать его, и этого было мало, как будто я должен держать сильнее, лишь бы он не ушел. Я обвожу взглядом эти уютные домики, которые существуют, наверное, где-то в пригородах Франции, и я помню, как он раздевал меня, оставаясь внутри меня, но не делая ни одной попытки двинуться, как бы я не умолял. Он делал вид, что не слышит, но я был уверен, что это читалось не только по губам, но и во всем моем предательском теле, которое еще никогда не было так возбуждено. Он подбирал для меня краски, а я ерзал по проклятым газетам, умирая от желания кончить и одновременно не желая это прекращать. Я почти не понимал, что происходит, когда Енох вернулся к своему ритму, более медленному, более глубокому, сопряженному с каждым мазком на моих плечах, на моих ключицах. От огня в его глазах я стонал, потому что никогда не ловил на себе подобного взгляда. Я цеплялся за его плечи, портя, наверное, его рисунок, но он все равно продолжал, даря мне оттенки буйной волны. Вся моя шея была в морской пене, тогда как я находил ароматные следы кофейной на его щеках. Это было самым красивым, самым потрясающим безумием, после которого я никогда не смог бы вернуться к прежней жизни. Воспоминания заставили меня вернуться к мучительной нехватке прикосновений, и я оторвал взгляд от корабля. Мне не нужно было говорить, чтобы передать ему то, что он делает со мной. Он знает. А я знаю то, что делаю с ним. Когда я выхожу из ванной, он видит во мне чистый холст. Я позволяю рисовать на себе, не стесняясь быть обнаженным, потому что я впитываю весь его талант пополам с каждым градиентом. Картины на мне мы выкладываем в отдельный инстаграм, и Енох тоже становится по-своему популярным. Каждый раз я сгораю от нетерпения размазать его же картину о его тело, и это самый грязный секс, на который я способен. Но Енох не позволяет мне этого. Он дает воде в душе добавить жизни в рисунок на мне, и он фотографирует меня в тысячи кадров, делая искусство из моего угловатого тела. И только затем, только спустя часы ожиданий, я получаю его внимание, его жадное восхищение мной, его благодарность, и я могу вернуть все это, потому что только в мыслях о нем я могу делать свое кофе все лучше и лучше. Я комбинировал сорта, а он пробовал их, передавая мне своими восхитительно мягкими губами остатки кофе, который я боюсь пробовать напрямик. Теперь я боюсь, что в стакане он окажется совсем не таким вкусным. Мне не оторваться от него. Он спит крепко, на спине, и его длинные волосы разбросаны по подушке. Я обожаю мыть его, обожаю перебирать эти непослушные кудри, которые распрямляются лишь от воды, обожаю искать на нем заблудшие пятна краски после работы и отмывать тело, которое для меня идеальнее всего на свете. Иногда Енох рисует на мне кистью, и мне щекотно до смерти, но я вынужден терпеть. Иногда он рисует на мне моим же кофе, хотя эти горячие, густые картины тоже существуют лишь в инстаграме, я доверяю ему не только свое тело, но и свою душу. Он рисует и на ней, хоть и не знает об этом. Мне всегда мало. Даже когда он берет меня здесь, в своей мастерской, поздно ночью в кофейне, где угодно, мне этого мало. Я прошу сказать хоть что-нибудь, и в полной тьме мне достаются эти редкие подарки. Он не слышит сам себя, но я кончаю от того, насколько хриплый, насколько неземной его голос. Енох говорит мне, что если я уйду, он никогда больше не сможет рисовать. Если уйдет он, я никогда больше не сварю ни единой кружки. Мы связаны так, как я мечтал, связаны настолько, что перешагнули привычные для пар свидания и разговоры, и Эмма часто делает мне замечание о том, что мы выглядим слишком горячими вместе. Она смешно надувает губы, демонстративно говоря мне, что некоторые – с выразительным взглядом на Оливию – против публичности, в отличие от нас. По взгляду Оливии я прекрасно понимаю, что у них дома происходит что-то не менее невероятное, и я рад за них. Не могу ждать, пока он проснется. Рисунки – это великолепно, но я люблю целовать его до сухих губ, до физической жажды, до головокружения, ведь его кожа вкуснее, чем все, что вообще существует. Она удивительная для моих зубов, и я бы съел его целиком, если бы мог. Я обожаю каждый сантиметр его тела, не представляя, как я мог раньше спать с другими. Никто не вызывал во мне слепого обожания, и никто не обожал меня в ответ. Я зависим от его привычки спать обнаженным, потому что я все еще стесняюсь своего неуклюжего тела, хотя в последнее время я все чаще хожу обнаженным, потому что мне нравится его взгляд. Вряд ли он замечает мою худобу, скорее, что-то во мне дарит ему бесконечный поток идей. Бывает, что он пишет вопрос или ответ прямо на мне. Я рад тому, что взял отпуск, потому что между нами не прекращается это возбуждающее взаимодействие, не утоляется физический и душевный голод, и мы нагоняем все то, что упустили до этого. Я благодарю Бога за то, что он вознаградил меня Енохом. Каждый раз, когда он приходит за мной – конечно, не так часто, как Оливия - я теряю всяческий разум. Делаю кофе по-прежнему вкусным и уникальным, но очень быстро. Я хочу скорее ощутить его руки, что так сильно вдавят меня в стойку или в стол, я хочу упасть на одно из кресел и целовать его за весь день, что мы не видели друг друга. Это похоже на странный обмен, потому что в каждом поцелуе я легко угадываю настроение его дня. Енох обладает силой, некоторой властью надо мной, но все это сочетается с нежностью и вниманием, которое достается мне чуть реже, потому что он, конечно, так же зависим от своей краски. Мы - лишь приспособление к сумасшедшим способностям, что живут в нас, и мы помогаем друг другу раскрываться. Я глажу едва заметно его щеку, обводя кончиками пальцев скулу, и думаю о том, что я рад его новому арт-проекту, но я не смогу смотреть, как он рисует на ком-то еще. Я ревную. Ревную его к целому миру, к растущей популярности, а он ревнует меня. Мы можем уничтожить друг друга в огне чувства, о котором многие лишь мечтают, а можем лишь подогревать друг друга, когда замерзаем. Это так сложно, адаптироваться к этому чувству, но мы стараемся. Завтра он будет рисовать на ком-то еще. Енох говорит, что каждый раз, когда я варю кому-то кофе, он с трудом сдерживается, чтобы не убить. Он может. Я верю. И мне приятно думать об этом, когда я занят своей работой. И в то же время, как он говорит мне, нет ничего приятнее, чем смотреть на меня за работой. Не знаю, не видел, пошутил я тогда. Сейчас я перевожу взгляд на тумбочку, на которой стоит мой портрет. Я уверен, что выгляжу именно так. Лишь Енох может подарить свет моему лицу в тот момент, когда я варю кофе. Я боюсь этого чувства. Оно сильное, обжигающее, оно может вызвать зависть. Между нами столько энергии, что люди чувствуют это. Енох красив до сумасшествия, не только на мой преданный взгляд, и в своем мире он привлекает кучу учеников, каждый из которых готов внимать ему, хорошенько отсасывая. Когда я думаю об этом, мне сводит зубы от желания запереть его дома. Но так нельзя. Если я попробую ограничить его, он возненавидит меня. Я должен доверять ему. Кончик его носа до смешного широкий по сравнению с переносицей, и это отличное место для поцелуев. Секс с ним – лишь способ выразить то, от чего я умираю рядом с ним. Я засыпал, оглушительно кончив от того, как он взял меня прямо под этим кораблем, сзади, накрывая своим тяжелым горячим телом, и я просыпался с мыслью о том, то хочу прямо здесь и сейчас, потому что я ревную каждую секунду, когда его нет, и хочу восполнить все это. Его руки тяжелые и безвольные, и я кладу их на себя, на свой живот, понимая, что я смертельно зависим. Иногда я хочу, чтобы он был чуточку груб со мной, потому что это заводит меня до невиданных высот. Енох кусает мои губы до боли, а я лишь кричу, потому что не представляю, чем заслужил его. Иногда я прошу его двигаться так долго, как он только сможет. Он выполняет любую мою просьбу. Я заикнулся о том, что есть сорт кофе, который стоит, как кусок золота, и в следующий же день мне доставили этот пакет. Я пробормотал что-то о том, что хочу немного внимания в один из вечеров, когда он работал слишком долго и слишком усердно, и он стоял передо мной на коленях, заставляя меня страдать и царапать свои же бедра от того, насколько властны движения его языка на моем члене. Он все равно владел мной, даже если дарил головокружительный минет. Я не знал, от чего мне хуже – от того, как глубоко я оказывался меж его губ, или от того, как восхитительно сильно он держит мои бедра. И есть кое-что, что я узнал совершенно случайно. Я краснел как рак, когда просил Эмму об этом. Я краснел как перец чили, когда смотрел на себя в зеркало. Но я знал, что Еноху нравятся эти узоры, как нравлюсь и я. Все эти вещи не были предназначены для мужчин, и я здорово попотел, пока разобрался с ними, но я чувствовал, что это будет оценено. От одной мысли, что Енох будет снимать это с меня, я страдал сильным возбуждением. Которое, кстати, никак не сочеталось с тем, что мне пришлось достать. Я таял от того, как он посмотрел на меня, проснувшись от моих губ. Я не хотел его будить и очень хотел одновременно. Полуприкрытые его глаза были абсолютно черными, ласкающими мое лицо, как оно того, наверное, не заслуживало. Сонным медведем он навалился на меня, неаккуратно целуя, даря всю свою сонную лень. Я замер, понимая, что его широкие ладони скользят по моему боку, натыкаясь на тонкую нить. Я никогда не краснел так быстро. Он лишь показал мне вчера, как снимки кружева влияют на его завтрашнюю работу. Кружево подсказывало ему что-то, о чем он мне пока еще не говорил. Енох смотрел на меня, щекоча своими волосами, не переводя взгляд вниз. Я чертовски боялся того, что он будет смеяться. Его пальцы исследовали нить, натыкаясь на кружево. Я сгорел бы, если бы мог. Тогда он посмотрел вниз. Я же закрыл лицо руками. Мне было холодно и жарко одновременно. Енох почти не дышал, и сквозь свои руки я не знал выражения его лица. Я болезненно воспринимал возможное унижение. Его руки вернулись к моему бедру, и я охнул от того, как сильно и нежно его ладонь водит по моей ноге. Ему понравилось. Я посмотрел на него сквозь пальцы, и я уже прекрасно знал, что это за выражение лица. Он был возбужден. Если бы я мог, я бы стонал от того, как он изучает мое тело горячим, невыносимо прекрасным взглядом. Как я могу позволить, чтобы ты трогал кого-то еще? Мне не хватало терпения. Я знал, что он, скорее всего, думает о чем-то, на что его толкнул мой неприличный внешний вид. Я знал, что он занят важной идеей для завтрашней масштабной работы. Я попросил Эмму подменить меня после обеда, хотел сделать ему сюрприз и прийти посмотреть. Он считает, что я не интересуюсь его картинами, хотя это неправда. Но Енох мне все равно не верит. Он оберегает меня от этого мира, в котором слишком много странных людей. Он нуждается во мне, потому что я думаю проще, чем они, и я не знаю, комплимент это или оскорбление. Мне хочется вернуть его внимание. Я извиваюсь как только могу, тянусь к нему и нуждаюсь в нем. Я отвык звать его по имени, хотя пытался поначалу. Его руки не дают мне двигаться. Это обижает меня. Я не на это рассчитывал, унижаясь в этих вещах, а я ведь именно унижался. Я вырвался, хотя Енох, как он один умел, завис где-то в своем мире, как это часто бывало. Я сделал его важнее, чем кофе, но я же для него оставался на втором месте. И это было обидно. Я не хотел смотреть на себя в зеркало. Дошел до ванной, чтобы раздеться, но поневоле наткнулся. О чем я только думаю? Это красиво на соблазнительных формах девушек, или хотя бы на мышцах, но мне не мешало бы поднабрать пару килограмм, чтобы это смотрелось красиво. Я просил как можно более простые вещи, без идиотских бабских цветов и рюшей, и сами по себе и чулки, и подобие трусов – одни плетеные нити – наверное, могли бы быть красивыми, но не на мне. Мне же хотелось глупо смеяться. Чем я думал? Идиот. Было стыдно и немножечко грустно. Я осознал, что пошел в ванную без одежды. Нужно переодеваться. Завтра мой отпуск заканчивается. Скорее всего, все это тоже заканчивается. Огонь редко бывает вечным. Грустно признавать, но страсть между нами не может быть вечной, как бы мне этого ни хотелось. Я люблю его. Я обычный человек с капелькой таланта в создании кофе, но кофе – это все, что я умею. Я варю его для людей, потому что априори люблю их и ценю их личности, их истории. Енох не доверяет людям, и я понимаю его. Не глухота делает его особенным, а то, что живет в нем, то, что никогда не сможет поддержать нормальные отношения, всегда ставя творчество выше меня. Я не знаю, смогу ли я это пережить, смириться. Огонь, он ведь… Можно сгореть. Я могу сгореть. Я слишком подвержен эмоциям. Я ищу одежду, перекладывая разбросанные вещи. Нам некогда было наводить порядок. Мне хочется посмотреть на Еноха, но если я увижу, что ему плевать, я не смогу оправиться сразу. Мне так хорошо в тот момент, когда он меня обнимает. Это двуличие? Я говорю, что не могу, и в его руках уже могу, все могу, всего хочу, оживаю, хотя понимаю, что однажды он просто оставит меня. Или это инстинкт самосохранения, который просто перестает работать? Я обнимаю его в ответ. Что делать, я никогда не представлял, что могу быть настолько интересным для кого-то, иногда я вдохновляю его. Я хочу, чтобы он рисовал лишь на мне, был моим, каждый день и каждую ночь, но это рамки, которые Еноху не подходят. Я отвечаю на его поцелуй, покрываясь волной мурашек от того, что он зовет меня по имени. Джейкоб. Неужели мое имя может быть таким красивым? Он превращает все, к чему прикасается, в неведомое чудо. Даже мое имя. Я возвращаюсь к его губам, потому что этому нельзя противостоять, потому что они подходят моим, как части паззла. Сонное тепло от него все еще заражает меня уютом, но я знаю, что это обманчивый уют. Немногие парни мечтают об отношениях, но я… Я да. Я сентиментален, оттого так сильно чувствую. В фильмах я часто испытываю эмоции героев, и я не люблю плохие фильмы. Я легко… легко переживаю. Мне до невозможности хорошо обнимать Еноха, ласково обмениваясь с ним обычными утренними поцелуями. Мне грустно от того, что я совершил глупость с тем, что на мне надето. - Зачем? – произносит он неуверенно, не зная, как звучит голос, один слог громче другого. Я признаюсь губами, жестами, телом. Я знаю, что он слышал подобное много раз, но я вкладывал в эти слова все, что только можно. Если бы нужно было, человечество придумало бы много вариантов этих слов, но формула любви всего одна. И я объявляю ее, как заклинание. Шипы с розами в моем сердце – любовь и страх потерять, страх остаться снова одному, без этого человека, без моего настоящего кофе. Мне хочется прикасаться к нему, стараясь не пугаться того, что он может быть просто сном. Во сне не бывает таких горячих губ, такого глубоко поцелуя, от которого Енох, забываясь, почти отрывает меня от пола. Я уже знаю, что между нами не бывает просто прикосновений. Мы играем с огнем между нами. Я обожаю, когда он роняет меня на постель. Смотрит так, как будто я ему принадлежу полностью, и это, в общем-то, правда. Я никогда не делал ни для кого все, что подарил ему. Свой первый неуверенный опыт в ласках языком и губами. Свой первый действительно искренний секс по любви. Свою любовь. Свой страх. Свое тело, облаченное в то, что я скорее умер бы, чем надел. Его руки то и дело трогают то тонкую нить на поясе, то широкий плетеный пояс на бедре. Ему это нравится, и он снова со мной, а не в своей далекой вселенной разума. От полуукусов Еноха на своей шее я думаю почему-то о том, что он для меня – словно эспрессо, которое невозможно растягивать и смаковать, и в то же время горечь от него компенсируется божественным приливом сил. Энергией. Я живу, пока я рядом с Енохом. Я попробую доверять ему, попробую не ревновать. Но я не могу, потому что не верю, что могу быть для него всем. Я потерял бы сознание, если бы мог, но не простил бы себе то, что я так и не увижу, как Енох снимает эти нити с меня на пару сантиметров. Он передумал. Почему-то. Мне жарко от влажных поцелуев на животе, я не знаю, за что мне держаться, ведь я могу и с кровати упасть, прожигая под собой тайный ход в Нарнию, потому что его губы обследуют этот треугольник ткани с удивительной нежностью. Мне плохо. Я так хочу верить его нежности. Даже не хочу сейчас переживать эту пытку его губами и языком, я просто хочу секса. Хочу в очередной раз принадлежать ему. И я, в общем-то, знаю, как его перенаправить. Черная паутина красивых узоров на моих бедрах не отпускает его руки. Он гладит руками их снова и снова, как будто ему нравлюсь не я, а сам факт подобного. Мне остается лишь ждать, кусая губы, сжимая кусок одеяла, пока он пошевелится. Это его любимая пытка – проникнуть и остановиться. Как будто я не схожу с ума от этого, как будто мой взгляд не молится на его великолепное тело, на котором я украдкой оставляю следы. Я люблю его больше всего, что было в моей жизни. Он переворачивает меня, снова проникая, и я верю, что теперь уж точно все, я добился, но нет, нет, он не успокоится, пока не доведет меня до нервного истощения. Клянусь, что в его руках, что проникали под тонкие нити в самом низу моей спины, было больше возбуждающего, чем во всем сексе в целом. Я бы попросил его взять меня до боли, если бы он слышал. Я очень хочу просто впасть в состояние безумия и перестать думать о том, что будет завтра. После этого ожидания резкий темп вызывает дрожь в коленях, звезды в глазах и все, что там описано так пошло в каждом бульварном романе. Я выгибаюсь перед ним, закрывая глаза. Нет больше отдельных проникновений, отдельных укусов в плечо и пальцев, что рвут безумно дорогие чулки. Все это сложилось в одно-единственное имя, которое я шептал, стонал, кричал, потому что любил больше, чем был способен это вынести. - Завтра я буду рисовать на тебе. Мне не хватает сил, чтобы это осознать. Его голос, неотрегулированный, низкий, срывающийся на шепот, такой редкий, выбрасывает меня за тот порог выносливости, которым я обладаю. Мне жаль, что я не вижу его лица. Мне жаль, что секс не помогает мне избавиться от ноющего чувства зависимости, вплетенной в любовь и восхищение, и с каждым днем мне становится все хуже, потому что ревность – самое сильное из всех доступных чувств. Я лежу, уткнувшись лицом в постель, потому что я не могу быть там и смотреть, как он трогает других. Лучше вообще не быть. И все же я должен его поддержать. Улыбаюсь, как только могу. Я показываю, что я согласен. Рисуй на мне всегда. Чем захочешь. Когда захочешь. Я уберу «Венецианскую кофейню» из продажи, потому что не смогу больше ощущать ее запах нигде больше, кроме Еноха. Горечь его натуры, подверженной вдохновению и работе, смешивается со сладостью любви, на которую он способен, и я балансирую на грани пряности, на грани страшного чувства, из-за которого смогу убить, если почувствую угрозу. Мне трудно дышать, но я не прошу его освободить меня. Не прошу отпустить в ванную, потому что чем больше я помечен им, тем мне лучше. Его внимание все еще приковано к моим ногам, к моим дрожащим от пережитого бедрам, к моим идиотским стрингам, чьи веревки нравятся ему так же, как и мне его волосы. Я хотел бы знать, что там, в его голове, и он целует мой живот, вылизывая его так, что я вынужден закрыть глаза. Еще немного, и я снова буду возбужден, снова попрошу о сексе. Это все, что мне доступно. Я не могу забраться глубже внутрь него, могу лишь делить с ним постель, одежду, секс, еду, дыхание, но этого так недостаточно. Я постараюсь разделить с ним его работу. Чем больше он оставит на мне следов, тем лучше. Не хочу мыться. Не хочу уходить. Я хочу лежать так вечность, рождая в нем самые непредсказуемые идеи, потому что без него я просто не буду существовать.