В предчувствии весны

Ницца встретила Кэти радостным шумом традиционного февральского карнавала. Сидя на заднем сиденье роскошного автомобиля (любимая хозяйкой красная Берлинетта осталась в гараже Шато-Нуво, в Ниццу молодая графиня прибыла на личном самолёте), девушка с интересом наблюдала за разворачивавшимся на улицах столицы Лазурного Берега действом. А и было на что посмотреть. Начавшееся на площади Массена шествие поражало глаз самого взыскательного зрителя буйством красок; фантазия устроителей этого шоу поистине была безграничной. Мимо машины медленно проплывали платформы с фигурами из папье-маше, созданными исключительно для того, чтобы в течение двух недель забавлять публику, а после бесславно погибнуть. На первой платформе везли огромную, ростом с трёхэтажный дом фигуру Короля карнавала, окружённую куклами поменьше. Ох и странно же выглядела свита Короля! Тут были и тролли, и ведьмы, и ещё непонятно какая нечисть, и даже непостижимым образом затесавшаяся в эту жутковатую на вид компанию Красная Шапочка. Раздувшийся от важности Король милостиво кивал зрителям, а толпа отвечала восторженными криками каждому жесту гигантской куклы. Временами довольный рёв толпы перекрывал сопровождавшую шествие музыку. А платформы всё плыли неторопливо вдоль улочек Ниццы; казалось, не будет им ни конца ни края. Развернувшееся перед глазами Кэти действо почему-то напомнило ей русскую Масленицу. Быть может, потому, что это происходило в конце зимы: Франция прощалась с порядком надоевшим холодным временем года и готовилась к встрече весны. А может, оттого, что чудовищных размеров Короля под занавес карнавала должны были сжечь, как жгли в последний масленичный день чучело Зимы в подмосковном городке, куда родители неизменно привозили маленькую Катю. Девочке не разрешали ходить на площадь, где подгулявшие парни лазали по свежеструганному столбу, на вершине которого висела пара новеньких сапог — этот трофей должен был достаться самому ловкому и, наверно, наименее пьяному. Но Мишка и Славик подговаривали подружку, которой и самой не терпелось хоть одним глазком увидеть происходящее на городской площади. Слегка поломавшись для приличия, Катя снисходительно соглашалась, и неразлучная троица, сверкая подшитыми валенками, вихрем неслась в центр городка. А там уже соскальзывал со столба какой-нибудь Васька-монтёр, перекинув через плечо с таким трудом добытые сапоги. Став чуть постарше, Катя сообразила, что сама обувка победителю не особенно и нужна; главная его награда — восторженные ахи-вздохи местных красавиц. Парень гоголем ходил перед девичьим табунком, ловя восхищённые взгляды. На Катю и других подобных ей ещё не заневестившихся девчушек герой дня не обращал никакого внимания — больно соплива ещё мелочь пузатая, пущай подрастёт малость. Ну и ладно, думала Катя, зачем мне этот дядька. Это я пока пигалица, как взрослые говорят, но так будет не вечно. Вот вырасту, стану самой красивой, и он ещё пожалеет, что на меня не посмотрел. И девочка, не без интереса поглазев на незнакомого, недосягаемого пока ещё парня, отворачивала лицо в сторону и бежала вместе со своими друзьями-телохранителями на другой конец площади, где трепыхался на ветру пёстрый сарафан Зимы, с которой всем не терпелось распрощаться. «Катька, смотри!» — дёргал за рукав бойкий Мишка. Девочка послушно глядела туда, куда показывал приятель. А там уже первый язычок пламени робко лизал подол чучела. Постепенно огонь смелел, набирал силу. И вот уже бегут оранжевые языки вверх по весёленькому ситцу сарафана, по белой рубахе, пробуют на вкус синий цветастый платок Зимы, жалят её безглазое лицо, кусают набитое сеном тело. Вот с треском занимаются соломенные волосы и — ах! чучело падает наземь, корчась в агонии. В скором времени от бедной Зимы остаётся лишь кучка чадящих, смрадных головешек. Смотреть больше не на что; дети разворачиваются и бредут домой, делясь по дороге впечатлениями: «А ты видел?» Катя большей частью молчит: она понимает, что дома ей влетит по первое число за то, что без спросу убежала на Масленицу. Ну и пусть, зато было очень интересно. Дома девочка застаёт отрадную картину: бабушка печёт блины, а мама сидит на довоенной резной табуретке (работа деда Саши, которого на войне убило) и рассказывает столичные новости, коих с прошлой встречи накопилась целая уйма. Блинов Катя за масленичную неделю наелась до отвала — и маминых, и тёти-Дашиных. Но блины бабушки Нины — это что-то особенное; девочка никогда не упускала случая полакомиться ими. Катя тихонько, стараясь не шуметь, снимает шапку, сбрасывает с плеч лёгкую, но тёплую беличью шубку, нога об ногу сдирает валенки. Варежки настоятельно требуют, чтобы их отправили на батарею: по дороге озорная троица успела поиграть в снежки. Кое-как напялив тапочки, Катя на цыпочках крадётся в комнату. Но тут её останавливает грозный бабушкин окрик: «Катерина, горе ты моё луковое! А ну-ка, поди сюда!» Катя в замешательстве останавливается: похоже, бабушка поняла, что она без разрешения ходила на площадь, и ей сейчас дадут каши, да не простой, а берёзовой. Но мама с бабушкой смеются, когда растерянная девчачья мордашка осторожно заглядывает на кухню. «Опять бегала Маслёну смотреть, — констатирует Нина Никитична. — Ить каждый год одно и то же! Ей говорят: нельзя, а она своевольничает. Наказанье, а не ребёнок!» Катя растерянно хлопает глазами: «Ба, а ты откуда знаешь?» В легкомысленной девичьей головке пролетает целый рой мыслей: неужели кто-то из соседей видел Катю на площади да потом рассказал бабушке невзначай? Но Нина Никитична одним махом разрешает все сомнения внучки: «Откуда-откуда, от верблюда! От тебя костром за версту несёт, как от хорошего углежога, насквозь дымом провоняла. Не девка, а надсада какая-то. А всё дружки твои, Мишка со Славкой, с толку тебя сбивают. Вытянуть бы их хворостиной вдоль спины, чтоб неповадно было, да и тебя заодно». У Кати предательски дрожат губы; девочка готова разрыдаться, но тут за неё неожиданно вступается Елена Александровна: «Ах, мама, хватит строжить Катю! Лучше вспомни себя в её возрасте. Кто с мальчишками тятеньку не спросивши на Красную Площадь бегал голубей кормить?» От слов дочери вся суровость Нины Никитичны куда-то улетучивается. Кате хорошо знакома эта семейная история, но она с удовольствием выслушивает ещё раз, как бойкая младшая дочка купца Никиты Артемьевича, любимица всей семьи восьмилетняя Ниночка нашла пятиалтынный* и вместе с приказчиковыми сыновьями отправилась на Красную Площадь. Там на чанах с распаренным горохом сидели толсто укутанные бабы-торговки. За две копейки баба поднималась с места, сдвигала в сторону тяжёлую крышку и зачерпывала из жаркого нутра стакан гороха. Ниночка купила сразу два; половину скормили голубям, половину съели сами. На обратном пути в Китай-город выпили у будочника две бутылки шипучего кислого кваса на троих, а потом завалились в кондитерскую лавку. Нина, глядя на то, как у мальчишек загорелись глаза при виде сладостей, щедро одарила их конфетами. Но радости хватило ровно до порога дома: всех троих ждала хорошая порка за самовольную прогулку. Впрочем, Нину отец стегнул всего лишь пару-тройку раз для острастки — всё-таки девочка, любимая маленькая дочка — и засадил за душеполезное чтение. А вот приказчик своих мальчишек выдрал нещадно, так что они несколько дней присаживались с большой осторожностью и на будущее зареклись куда-либо с хозяйской дочерью без спросу ходить. «Вот так раньше-то бывало», — заканчивает бабушка свои воспоминания. Катя понимает, что её нежная филейная часть в очередной раз счастливо избежала контакта с ремешком. Облегчённо вздохнув, девочка начинает канючить: «Ба, дай блинка!» — «Дворянский сын гуляньем сыт! — обрезает Нина Никитична. — Руки мыла? Тогда иди сюда, буду тебя учить блины печь». Сердце Кати радостно ухает и начинает биться где-то в горле: ей так хочется научиться печь блины! Она встаёт поближе к плите и как губка впитывает каждое слово, каждый бабушкин жест, стараясь запомнить всё до мелочей. Пока она просто осваивает житейскую премудрость, которая потом очень пригодится ей в жизни. И юной Кате невдомёк, что много лет спустя она будет угощать своего на весь мир знаменитого возлюбленного блинами, а он в тот же вечер навсегда привяжет её к себе, надев на тонкий мизинчик неправильной формы колечко с двумя бриллиантами. Нет, ей и в голову не может прийти, что став взрослой, она сведёт с ума самого обаятельного рок-принца во Вселенной; девочка всего лишь хочет, чтобы у неё получались такие же вкусные блины, как у бабушки Нины. Поэтому Катя старается изо всех сил. Первый блин, как водится, выходит комом, второй тоже; пухлые губки девочки надуваются, она вот-вот заплачет. Но мама с бабушкой подсказывают, как исправить оплошность, и третий блин получается круглым, румяным, аппетитным. Довольная собой Катя улыбается. Вскоре стопка испечённых девочкой блинов довольно ощутимо вырастает. Мама с бабушкой переглядываются за Катиной спиной и наперебой хвалят её: хозяюшка ты наша! На кухню заглядывает папа с отремонтированным приёмником в руках: «Принимайте работу, мама! А чем это у нас так вкусно пахнет?» — «Это я блины пеку!» — звонко выкрикивает Катя. «Надо же, дочка уже готовить научилась, — удивляется Сергей Иванович. — Этак скоро можно и замуж отдавать. Вот только женихом-то кто у нас будет: Мишка или Славик? А может, твой верный оруженосец Сашка? Зря, что ли, он который год портфель таскает за тобой». Катя краснеет до корней волос и начинает оправдываться, что с Мишкой и Славиком они просто друзья, а Сашка, болван этакий, проходу ей не даёт, а на самом деле ни капельки и не нужен. «Значит, найдём тебе другого жениха, — смеётся папа, — лет десять у нас в запасе ещё есть. А пока давайте обедать, от этих запахов с ума сойти можно». Странно, почти то же самое совсем недавно сказал ей Роберт… Кэти тряхнула головой, отгоняя детские воспоминания. Озорная девчонка Катя Виноградова давно выросла, превратилась в мадам де Нуво и вот уже скоро три года как связала свою судьбу с солистом Лед Зеппелин Робертом Энтони Плантом, став его всепоглощающей любовью. «Роберт Энтони, — подумала Кэти, — до чего же красивое, сладкое имя! Где ты сейчас, мой любимый? Наблюдаешь за кенгуру или покупаешь бумеранг на память об Австралии, куда мы так хотели поехать вместе?» Кэти вздохнула и прислушалась к сидевшему на переднем сиденье Венсану Пети, который, вполоборота повернувшись назад, увлечённо рассказывал ей о чём-то. — …и поверьте мне, мадам, это зрелище стоит того, чтобы на него посмотреть. — Да-да, конечно, Венсан, — рассеянно сказала Кэти. — Где вы говорите, будет проходить эта цветочная битва? — На Променад-дез-Англе, мадам, — весьма учтиво ответил Пети, вызвавшийся сопровождать графиню в качестве телохранителя. У Кэти было такое чувство, будто кузен Филипп специально приставил к ней Венсана, чтобы она не сбежала из Ниццы раньше положенного срока. — На Английской набережной, значит, — задумчиво повторила мадам де Нуво. — Знаете, Венсан, именно там погибла Айседора Дункан, знаменитая танцовщица, жена русского поэта Сергея Есенина. — О! — вырвалось у француза. — Какая печальная история, мадам Катрин. Я никогда не слышал об этом. — Это было давно, в тысяча девятьсот двадцать седьмом году, — продолжила Кэти. — Вообразите: яркий сентябрьский день, открытое авто мчится по Променад-дез-Англе. В машине сидит удивительная женщина. Немолодая, повидавшая жизнь — ей уже пятьдесят — но её лицо всё ещё хранит следы былой красоты. Чёрные кудри, которых не успела коснуться седина, ниспадают на плечи. Красный газовый шарф призван скорее служить украшением, чем защищать от холода. Да и какой холод может быть в Ницце в середине сентября! Нет, шарф повязан только потому, что очень романтично развевается за спиной; его длинные концы трепещут на ветру, привлекая внимание к роскошной «Бугатти», везущей шикарную женщину. Довольная Айседора улыбается своему спутнику; кажется, впервые после разрыва с Есениным она вновь влюблена. Развод нелегко дался эксцентричной американке, она долго ещё залечивала полученные в этой баталии сердечные раны. Впрочем, все два года брака с великим русским поэтом не были сказкой: Айседора и Сергей ссорились ежедневно; злые языки поговаривали даже, что Есенин поколачивал свою строптивую музу. Удивляться тут нечему, ибо две творческие личности в одной семье — всё равно, что два медведя в одной берлоге: вряд ли уживутся. И всё же несмотря на развод, Айседора тянулась к Есенину. Но увы, к тому дню Сергея уже два года как не было в живых. Обстоятельства его смерти темны и противоречивы; до сих пор они являются тайной за семью печатями. Так что некому больше называть танцовщицу вздорной девочкой и своею милою: это право поэт унёс с собой в могилу. Что ж, для Айседоры пришло время отпустить прошлое и вкушать те плоды радости, что сегодня дарит ей жизнь. Автомобиль всё катит и катит по бесконечной набережной Ниццы. Кажется, он везёт влюблённых навстречу счастью, но ни бедная Айседора, ни её смазливый шофёр не ведают о том, что вот-вот случится беда. Одно неловкое движение, один случайный поворот — и шарф становится петлёй. Тонкая ткань намоталась на спицы колеса, запуталась в них — и уже ничего не исправить: Айседора мертва. Знаменитая танцовщица на пике славы пала жертвой собственного стремления к красоте. Какой прискорбный финал, не правда ли, Венсан? — Да, — ответил Пети. — Бедная женщина! К счастью, современные колёса имеют совсем другую конфигурацию и любительницам длинных шарфов с их стороны ничего не грозит. — Умеете вы утешить, Венсан, — впервые с начала болезни рассмеялась Кэти. — Но я вижу, карнавальная процессия уже свернула на соседнюю улицу, дорога свободна. Не знаю, как вы, а я горю нетерпением взбежать по ступенькам виллы де Нуво. За эти три с половиной года я ужасно соскучилась по моему любимому кусочку Французской Ривьеры. Машина плавно тронулась с места, набирая ход. Четверть часа спустя Катрин де Нуво и Венсан Пети вошли под своды виллы де Нуво, где им предстояло провести ближайшие пару недель. А в далёкой Австралии Роберт Плант смотрелся в зеркало, одеваясь перед концертом в Мельбурне. И все его мысли были о маленькой русской француженке, которая сейчас не с ним, не рядом…