if

You were from a perfect world A world that threw me away today Today to run away.*

Бумажный самолетик плавно разрезает затхлый воздух плохо освещенной комнаты. Создается впечатление, будто бесчувственная бумага приобрела способность дышать, превратившись в переполненную жизни птицу, нежно парящую в вечернем небе. Казалось бы, что за чушь? Но не для того, кто только что запустил бумажную птицу в полет, дав ей, хоть и кратковременную, но все же жизнь. Хотя бы на время полета. Пока есть возможность взмыть ввысь, следует пользоваться ей, иначе впереди лишь неконтролируемое падение. Падение неизбежно в любом случае. Но ведь так хочется продлить чувство полета. Чему оно подобно? Свободе, что закончится на закате, когда придется спуститься с небес на землю. А что, если потребность той самой почвы под ногами давно отпала и душа стремится вырваться из мучительных оков земного тела? Оно лишь сдерживает ее. И это называется жизнью? Существование, которое, кроме боли и сплошных разочарований не приносит ничего. Острый носик самолетика сталкивается с ровной поверхностью стены, и он стремительно сбавляет высоту, мертвым грузом падая на пол, прямиком к таким же потерпевшим крушение бумажным пташкам. Слабый свет уличных фонарей проникает сквозь тонкую ткань, оставляя на стенах длинные бледные полосы. Хозяин помещения лениво переводит взгляд на окно, стекло которого только что жалобно содрогнулось под напором брошенного в него камня. Характерный звон наполнил комнату, заставляя то существо, что обитает в глубинах темноты, окутавшей все пространство вокруг, зажмуриться от неприятного давления в висках. Вечер выдался на редкость теплым для начала марта. Самый обычный, ничем не примечательный двухэтажный дом с крышей, обитой выцветшим шифером, и небольшими окнами, из которых мягко падает слабый свет. Быть точным, всего в одном из них виднеются проблески холодного освещения. Темноволосый парень нервно переступает с ноги на ногу. Фрэнк и сам не мог объяснить, почему он каждый раз норовит разбить тонкое стекло окна, ведущего в комнату того, кто никогда не ждет гостей. Джерард все равно никак не реагирует на это «предупреждение», каждый раз будто удивляясь появлению Айеро на пороге собственного дома. А приходил Фрэнк часто, да что уж там, он практически и не уходил. Все свое свободное от обычных будничных дел время парень проводил с человеком, который всем своим существом выказывал полное безразличие по этому поводу. Но даже такое пренебрежение им самим никогда не останавливало Фрэнка. Он знал, что помочь человеку, который не хочет помощи, — практически не возможно. Но внутренний голос упрямо твердит, мол, «ты у него один. Если не ты — никто не поможет». Один. Правда ли всего один? Как бы эгоистично это ни было, но парню хотелось верить, что он действительно единственный. И даже родной брат Уэя, изредка навещавший того, казался Фрэнку абсолютно чужим для Джерарда. Единственным человеком, по его мнению, кто имеет право быть рядом и поддерживать Джи, — был только он. Холодный тон и бесчувственный взгляд не мало раз зарождали в голове сомнения, но все они улетучивались, стоило только Уэю улыбнуться каким-то своим мыслям, никак не связанным с самим Айеро. Тот прекрасно это понимал, но продолжал завороженно глядеть на пересохшие губы, растянутые в еле видной вымученной улыбке. Джерард уже много лет не был таким, в какого когда-то влюбился Фрэнк. Давно изживший себя образ мрачного, но чертовски привлекательного парня сменился на болезненно бледного, потрепанного жизнью человека, скорее всего потерявшего интерес ко всякого рода занятиям, что заставляют нас быть живыми. Или просто быть людьми. Превратившись в тень, регулярно поглядывающую на календарь в надежде увидеть там дату, на которую примерно была намечена по прогнозам врачей его неизбежная смерть, если тот не возьмется за лечение, Уэй заперся в четырех стенах, надеясь, что его конец придёт даже раньше, если он просто откажется от внешнего мира. В его плане была всего одна ошибка. Неточность, которую так и хочется исправить, но остатки больной души не дают. Фрэнк Айеро, мальчик, который из заклятого противника когда-то в одночасье превратился в чуть ли не единственного человека, которому не плевать. Джерард и правда боялся его. Боялся всего, что с ним связано. Боялся смотреть в глаза и нагло изображать напускное безразличие. Но он переступал себя, пытаясь убедить Фрэнка (а заодно и себя) в том, что все это зря. Уэю было больно видеть разочарованно-восторженные взгляды со стороны парнишки. Он и сам не мог объяснить это странное явление. Когда Айеро отвлекался, Джи мог заметить, как неподдельное восхищение сменяет печаль. И Уэй прекрасно осознает, что именно он является причиной таких перемен. По-хорошему, он мучает не только себя, но и Фрэнка. Но даже его попытки послать парнишку казались настолько неубедительными, что уже на следующий день Фрэнк снова стоял на пороге его дома, предпочитая не вспоминать об обидных словах, не так давно произнесенных Джерардом. Но он все еще отказывался от таблеток, превозмогая головную боль, медленно распространяющуюся по всему телу…

***

Послышался звучный хлопок, заставивший скучающие взгляды учеников обратиться к одному из своих одноклассников. Длинная деревянная линейка снова приходится по ряду музыкальных пальцев, оставляя на и без того светлой коже бледные полосы, позже постепенно переходящие в неоднородный розоватый оттенок. Большие кошачьи глаза смотрят с испугом на преподавателя. На лице учителя грозная гримаса, а линейка в его руке норовит ударить еще раз. Непедагогично? Возможно. Но такое наказание за невнимательность или, к примеру, непослушание — уже обыденность для учеников этой школы. Всех хоть раз, да и били по рукам. Для поддержки дисциплины, как это преподносилось управлением учебного заведения, а может, так учителя просто выпускали пар? Точно сказать нельзя, скорее что-то среднее. Темная челка неаккуратно спадает на острое лицо юноши. Тот выглядит болезненно бледным, с большими кругами под глазами, возможно даже специально нарисованными косметикой. Лицо его слегка угловатое, с каким-то детским выражением, и эти глаза, точно два стеклянных шара, что порой пугают своей безжизненностью и пустотой. Джерарду не было больно. Он просто испуганно переводил взгляд со своих костлявых рук на грозный стан учителя литературы. Его губы были слегка приоткрыты. Он будто хотел сказать что-то или хотя бы вскрикнуть от боли, но из его уст вырвался лишь запоздавший рваный вздох. Весь класс с жалостью глядел (не напрямую, конечно, так, слегка поглядывая) на сгорбившуюся под взором преподавателя фигуру Джерарда, пока тот судорожно пытался привести свои мысли в порядок. Он много раз видел, как такое бывало с другими. Ему всегда было жаль тех, кто попадал под линейку, но сам он был не готов к подобному наказанию. Такому постыдному и болезненному. От одних только устремленных на него взглядов становилось тяжело дышать, ведь Уэй всегда был из тех, кто предпочитает оставаться в тени. Фрэнк сидел неподалеку. Через несколько парт, быть точным. Он искоса поглядывал на новую жертву плохого настроения Мистера Коллинза и нельзя сказать, что был как-либо заинтересован в происходящем. Ему было просто так противно от всего этого. В душе собирался неприятный осадок. Хотелось уничтожить их всех: и Мистера Коллинза со своей линейкой, и назойливых одноклассников, и того самого нескладного и нелепого Джерарда, который одной своей кривой улыбкой вызывал в душе юноши неприятную дрожь. Джерард вообще бесил Фрэнка. Такой он был неправильный со всех сторон. Тихий, замкнутый, вечно в идеально выглаженных рубашках и скучных пиджаках с галстуками, но с безумным выражением лица, и грязными, мазутными волосами. Он был спокойным, никого не трогал, да и просто избегал людей, по большей части. И самого Фрэнка тоже (возможно, оттого так и бесил оного). Но так часто этот парень летал где-то в своих мыслях, улыбаясь своей белой улыбкой каким-то образам в его голове, отчего Айеро готов был взорваться. Его буквально трясло от одного вида Уэя, а тот, по сути, ничего ему не сделал. Фрэнку было так противно от окружающего, что, порой, и он сам становился собственным объектом ненависти. Джерард все еще громко дышал, кривя свои детские губки и сводя густые брови. Он беспомощно хлопал ресницами и с немой просьбой о подсказке что делать оглянулся по классу. Но ученики старательно отводили глаза, боясь получить вслед за Уэем. А Айеро почему-то все сильнее сгибал карандаш в своих руках, пока тот не сломался пополам. Теперь уже на него смотрели все те, кто смотрел и на Джерарда. Фрэнк невозмутимо поднялся со своего места и уверено произнес, с ноткой отвращения: — Простите, сэр, позвольте выбросить. Мистер Коллинз медленно кивнул, явно слыша, как голос Фрэнка выражает полное презрение. Взгляд мужчины буквально прожигает спину юноши, пока тот направляется в другой конец кабинета. Учитель сам себе усмехается и дожидается, пока Айеро вернется на свое место. А потом он просит его положить руки на стол, и теперь уже по рукам Фрэнка проходится нелакированная древесина, грозясь оставить море заноз. В голове его почему-то крутится всего пара слов, негласно обращенная к Джерарду. «Смотри на меня, сука.»

***

Фрэнк заботливо поправляет плед на плечах Джерарда и тихо усмехается, когда тот, будто котенок, зарывается носом в мягкую шерстяную ткань. На дворе был уже апрель, а Джерарду все еще было холодно. Он все повторял, что это все его болезнь играет с ним злые шутки, из-за чего его знобит круглые сутки. Фрэнк не хочет спорить, хотя предполагает, что Джерард снова забыл закрыть окна на ночь и сейчас подхватил банальную простуду. Они сидят молча, каждый погрязнув в своих мыслях. Фрэнк думал о Джерарде, а Джерард о чем-то великом. Уэй вообще любил думать порой о чем-то таком, как создание мира, например. Он любил мечтать, любил строить планы, которым не сбыться, но даже этого он не мог себе позволить. Бессонные ночи, проведенные с абсолютно пустой от размышлений головой повторялись все чаще. Джерард либо думал много, либо не думал вообще. А если и делал это, пытался как можно дальше в своих мыслях уйти от реальности, где у него нет ни воздушных замков, ни серебряных звезд. Из реальности, где у него есть только боль, бежевые стены его спальни и Фрэнк, от которого так и хочется избавиться. Они сидели перед включенным телевизором. Перед глазами мелькают яркие картинки, на которых люди со счастливыми лицами играют на сцене свои роли, а глупый и неуместный закадровый смех лишь больше придает уверенности — это все такая ложь. Фрэнк и не смотрел в ту сторону. У него был Джерард рядом, так зачем же нужно что-то еще? Его забавляло, с каким серьезным лицом Джерард что-то обдумывал, явно выстраивая какие-то цепочки. Уэй всем своим существом заставлял Фрэнка трепетать. Тусклый свет неровно падал на усталое лицо парня, подчёркивая остроту его черт. Картинки на экране беспорядочно менялись, а в след за ними и блики, медленно расползающиеся по стенам, нарушая беспокойную темноту и выгоняя засидевшиеся в углах тени. Айеро заваривал чай. И всегда подмешивал в него то самое лекарство, что так не хочет принимать Джерард. Фрэнк не теряет надежды спасти Уэя. И недавно он осознал одну доселе неясную вещь. Он спасает его ради себя. А Уэй послушно пьет. Он давно уже разгадал замысел Фрэнка, буквально сразу понял, что тот так нагло пихает в него медикаменты, но пьет. Он мог рассказать Айеро, что тот оплошал, и пить ни черта Уэй не хочет, но почему-то он будто позволял этому мальчишке против его воли вытаскивать его.

***

Колено Фрэнка резко врезается в живот худого парнишки в широком пиджаке. Тот качается на своих тоненьких ножках, сдавленно вздыхает и протяжно болезненно стонет. Голова его тяжелеет, рвота подступает к горлу, но он стоит и не позволяет себе кричать. Джерард только жмурится и пытается остановить накатывающие слезы. Фрэнк смотрит на него с отвращением, ему хочется буквально здесь и сейчас расправиться с этим чертовым Уэем, которого слишком много в голове Фрэнка. Тот буквально не может не думать об этом мрачном юноше, чей взгляд заставляет что-то внутри тревожно забиться. Что-то на подобии страха и счастья в одном флаконе. Неприятные ощущения внутри заставляют Фрэнка все больше ненавидеть Джерарда за его глаза. За его улыбку, его темные, как смола, волосы, за его длинную шею, вздернутый нос, изящные руки, на которых все еще видны следы от линейки (а ведь месяц уже прошел), его тихий смех. Он ненавидел Джерарда Уэя за то, что он Джерард Уэй. Джерард упал на колени, по щекам его скатываются громадные капли слез, а сам он выглядит сломано. Но он все еще не проронил ни слова. И только сейчас, будучи окончательно униженным и подавленным, он поднял полные безразличия глаза на Фрэнка и тихо прошептал: — Почему? Фрэнк мелко задрожал, не увидев ни капли ненависти во взгляде этих кошачьих зелено-серых глаз. Он мечтал о его ненависти. Внутри него все перевернулось с ног на голову. Вкус крови на губах Джерарда навсегда отпечатался в памяти Айеро.

***

— Прими свои таблетки, детка, * — шепчет Фрэнк, всем телом прижимаясь к холодному туловищу Джерарда, пытаясь согреть его. Это было чем-то нормальным для них, спать вот так, прижимаясь друг к другу, и обнимая, как обнимают только самых близких. Ничего более, только объятия и один поцелуй на памяти обоих, такой неправильный. И Фрэнку так стыдно за него. Нет, не за поцелуй. За то, что он сделал перед этим. И за то, что сбежал сразу после. Они никогда не говорили об этом случае, будто лучше забыть такое. Да вот только забыть не получается, как бы того ни хотелось. Джерард умело игнорирует предложение Фрэнка и лишь как-то отстраненно шепчет. — Я был одинок, падая в эту бездну — Он чуть отодвигается и ложится так, чтобы смотреть Фрэнку прямо в глаза — Что стало со мной, Фрэнки? — продолжает он, а шепот его слегка срывается, голос будто не хочет слушаться хозяина. — Что стало с нами? — поправляет его Фрэнк. — Мы, кажется, начинаем забывать, что такое радость, — вздыхает он — Лучше уйди. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Фрэнки. Глупость. Фрэнку хотелось прямо сейчас сказать, что Джерард говорит даже чересчур глупые вещи. Разве сможет быть он счастлив, если уйдет от того, чья редкая улыбка может затмить все звезды вселенной для него?

***

Джамия всегда была хорошей подругой. Она всегда могла выслушать, дать совет или как-то помочь, если есть возможность. Только с Фрэнком все обстояло чуть иначе. Джамия была слишком скромной, чтобы признаться, но он нравился ей. Даже чуть больше, чем нравился. Фрэнк позволял ей многое. Трогать свои волосы, или поправлять ворот рубашки. Он разрешал ей звонить по ночам, рассказывать свои глупые истории про подруг. И Джам невольно казалось, что и он что-то чувствует к ней. Она плела венки из желтых одуванчиков и примеряла ии Фрэнку, тот мило хихикал, и все поглядывал на того странного парня, что сидит на школьном крыльце на лестнице и вдумчиво читает какую-то книгу. Из тени векового дуба, под которым пристроились Джамия и Фрэнк, его было хорошо видно, а сам Джерард сидел прямо под палящим солнцем, совсем не волнуясь по этому поводу. Яркое, знойное солнце заставляло его бледную кожу практически светиться, а угольные волосы некрасиво блестеть. На скуле его красовался синяк, а губа была серьезно разбита. Фрэнк смотрел на его губы и невольно вспоминал привкус его крови. И он начал говорить, так резко и эмоционально. Нестор вникала в каждое сказанное им слово, в каждое описанное чувство, в каждое его действие. И чем больше Фрэнк говорил, тем больнее ей становилось. А под конец его рассказа об этом ужасно-прекрасном мальчике Джерарде Уэе, она тихо выдохнула и взглянула на Айеро, практически плача. Девушка немедленно отвела взгляд и подтянула к себе коленки, обнимая их. — Ты, кажется, в него влюблен. Мир Фрэнка перевернулся второй раз.

***

— Я люблю тебя, — тихо говорит Фрэнк, сидя прямо напротив Джерарда. Он должен был сказать это, наверное, уже почти семь лет назад. Что-то вечно мешало, шло не так, а сейчас, когда Джерард собрался на верную смерть, похоже, самое время. На лице Уэя застыло неясное выражение. Он выглядел не то шокированным, не то раздосадованным. Фрэнк смотрел внимательно, как меняется его лицо. Губы его скривились в небольшой улыбке, полной какой-то немой боли. По впалым щекам потекли теплые слезы. Он смотрел на Фрэнка, своими стеклянными глазами, полными слез, и улыбался. От этой улыбки становилось физически плохо. — Какая глупость, Фрэнки, — пролепетал парень, он попытался стереть слезы, но те, нахлынули с новой силой — Не говори такой ерунды, ясно? — Он снова улыбнулся, хотя уголки губ его дрожали — Ясно? — повторил он, практически срывающимся голосом. Айеро растерянно глядел на Джерарда, который впервые за много лет казался таким… живым?.. Да, живым. Эмоциональным. Он не показывал своей боли, всегда молчал. И уж тем более не плакал. Фрэнк видел его слезы всего раз. Забавно, тогда он тоже был виноват в этом. — Я люблю тебя, — уверенно повторил Фрэнк и потянулся к руке Джерарда, но тот быстро одернул ее и буквально отпрыгнул в сторону. — Нет! — Уэй буквально заливался слезами, весь дрожал и трясся. — Почему?.. Чуть позже Уэй ничего так и не объяснил, лишь попросил Фрэнка уйти на ночь. Но, естественно, Фрэнк остался, пусть и не с Джи в одной постели, как он привык это делать, но оставлять его одного после истерики он не мог. А утром они впервые говорили так. — Джерард… — Нет, Фрэнки, я решил, будет лучше, если ты уйдешь из моей… моей жизни — Он слегка осекся. — Я не имею права тянуть тебя за собой. — Но ты уже. — Тогда просто уходи, пока еще можешь. — Не могу. — Фрэнки, пожалуйста… — Разве ты этого так хочешь? Разве называл бы ты меня так ласково, если бы хотел, чтобы я исчез? — Айеро буквально взрывался. Он быстро встал из-за стола и подошел к стулу, на котором сидел Джерард. Парень одним движением потянул его на себя, из-за чего тому пришлось встать. — Почему ты не можешь просто позволить мне помочь тебе по-настоящему? — Потому что ты меня бросишь, — тихо выдал Джерард, глубоко вздыхая и смотря в глаза Фрэнка. — Ты сможешь довериться мне, если я обещаю никогда тебя не бросать? — шепчет тот, ища хоть какую-то ниточку, что поможет уцепиться ему, во взгляде Уэя. Сердце пропустило удар, когда Джерард произнес короткое: — Если.