Вернись

       Это должна была быть счастливая и приторно сладкая история о том, как я гулял с тобой по вечернему парку, вдоль набережной, запрокинув голову к небу, весело смеялся над очередной твоей глупостью, с любовью глядя в родные глаза, визжал и прижимался к твоему тёплому телу при просмотре очередного ужастика и страстно целовал перед сном.        Должна была…        Мне казалось, каждый чёртов миг казалось, что это счастье от меня уже никогда не убежит, что я его надёжно приручил к себе, приковал, что теперь эта беззаботная жизнь продлится вечность.        Каким же я был тогда глупцом.        И никто теперь не покажет мне темноту, которой можно не бояться, свет, что укроет нас от этого мира тонкой пеленой, и тишину, состоящую из осколков прошлого. Никто не покажет звёзды над головой, рассказывая о том, что его любовь ко мне намного больше даже расстояния от земли до сияющих астероидов.        Никто — и это не просто слово.        А теперь мне даже смотреть на эти чёртовы звёзды противно, ведь без тебя они не такие уж и красивые. К тому же, у меня всегда создаётся ощущение, что ты стоишь где-то позади и наблюдаешь за мной, улыбаясь, как и всегда, своей тёплой улыбкой, которая даже через плотный воздух прожигает тело насквозь.        И мне не страшно, но очень больно.        Лучше бы ты не смотрел, а дотронулся. Дотронулся тёмными и ледяными до одури пальцами до моей шеи и плеч, до ладони, как бы случайно, невзначай, — только тогда ты подаришь мне мимолётный миг счастья, пронзающего тело мурашками, шипящего и дикого восторга, вторгающегося нагло в лёгкие и прерывающего и без того частое дыхание.        Хотя нет, я забыл совсем, ты не можешь дотронуться — тебя же нет.        « — Антош, смотри, эта звезда называется Сириус, она одна из самых ярких на небе — такая же как и моя любовь к тебе.»        И я был идиотом. Ты оберегал моё сердце от пуль, а я убил тебя своей ревностью и эгоизмом. Скользя и бегая по моей душе, как по ипподрому, теперь бесполезно склеивать места, где она разошлась по швам.        И ты был мечтой любого. Я не говорил об этом вслух, но всегда восхищался тобой — когда ты мастерски готовил завтраки, когда мужественно защищал в парке маленькую девчонку от маньяка, когда просто шёл рядом со мной.        Я был малолетним дурачком, а ты — моим спасителем.        Меня накрывала волна безумного цунами, а ты каждый раз продолжал бросать мне спасительные круги, которые я в пьяном угаре топил в пучине бесконечного океана. И ты — единственная тростинка, за которую я раз за разом хватался, и благодаря которой оставался жив        Ты, чёрт возьми, сильнее любых таблеток — они совсем не заглушают мою боль при воспоминаниях о тебе, зато одна лишь мысль о наших с тобой прогулках даёт мне повод выплыть на поверхность проклятого океана хотя бы на миг, чтобы вздохнуть.        Ты — мой воздух.        Я дышу тобой через кислородную маску, вдыхаю и тут же гоню по венам, чтобы ты быстрее распространился, иначе я просто не выдержу и прекращу эту процедуру, сорву с себя маску, швырну ею в стену и тихо задохнусь в углу. Уж лучше так, чем в муках задыхаться от недостатка.        Печальная кода звучит.        Странное слово, не правда ли? Но ты можешь мною гордиться, ведь я наконец выучил хотя бы один музыкальный термин, которыми ты меня доставал круглосуточно, в попытках приобщить к прекрасному. Ты можешь порадоваться за меня, но только эта информация мне теперь уже навряд ли пригодится. Но ты всё равно можешь…        Хотя нет, я забыл совсем, ты не можешь — тебя же нет.        « — Арс, а вот если все эти звёзды — один большой космос, то мы с тобой кто в этой системе?»        И ты знаешь, самым ярким воспоминанием у меня по-прежнему остаются твои долбанные похороны, на которых стеной лил сильный дождь, и громыхала гроза с раскатами грома. Я держал в руке мокрые и уже наполовину осыпавшиеся на землю нарциссы и медленно начинал их ненавидеть.        Когда подошла моя очередь говорить траурную речь, прощаться с тобой и возлагать цветы, я просто швырнул их в сторону твоей могилы и, громко закричав, бросился прочь от этого жуткого места. Это было выше моих сил, и уж лучше на тот момент было предать нашу с тобой любовь, чем пытаться что-то созидать.        И я до сих пор ненавижу дожди, нарциссы и понедельники — день, после которого в моём телефоне больше нет твоего контакта.        Минорным аккордом звучит.        А помнишь то старое фото? Ты там стоишь рядом с пианино с микрофоном в руке, весело улыбаешься, склонив голову куда-то влево, поправляшь рукой​ чёлку и что-то собираешься сказать, приоткрыв слегка рот. А я стою совсем рядом, уставившись на тебя глазами, полными восхищения и любопытства.        Не помнишь?        Вот и я не помню. Наверное, у нас всё-таки не было такой фотографии.        И каждый раз я вновь и вновь вижу твой облик в толпе, слышу, как дышишь ты среди множества людей, как вздымается твоя грудь, как подрагивают твои ресницы. Эхом в моей голове отдаётся каждую минуту твой лаконичный голос, каждую минуту я помню и жду тебя.        Как пустыня ждёт дождя.        Если бы я только был художником, я бы обязательно нарисовал твой портрет, масляной краской на белом холсте, и увешал бы твоими рисунками всю свою квартиру. Я бы рисовал тебя нежно и осторожно, вырисовывая каждый волосок на твоей голове.        Если бы я только был музыкантом, я бы обязательно сыграл тебя, быстро и ловко перебирая пальцами по клавишам фортепиано. Получилась бы непременно яркая мелодия, струящаяся между нотами, как ручеёк в овраге, сильная и красивая, слушая которую, можно было бы вспоминать наши с тобой походы с ночёвкой в лес.        Если бы я только был поэтом, я бы обязательно написал тебя — твой характер и твои безмерно красивые голубые глаза танцевали бы в моём стихотворении, как в настоящем вальсе. Это был бы самый лучший танец из всех, что я когда-либо видел в своей жизни        Но я не художник, не музыкант и не поэт, поэтому мне остаётся только листать свой пустой блокнот и представлять каждую тень на стене тобой.        И я очень хочу, чтобы ты вернулся ко мне, ведь без тебя в моём доме стало так пусто и одиноко, что мне порой кажется, что в нашем общем прошлом умер я, а не ты. Каждая картина, будто бы, не на своём месте, всё такое чужое и ненужное, даже лавочки в парке кажутся мне бесполезными. Прошу тебя, вернись, пожалуйста.        Хотя нет, я забыл совсем, ты не можешь — тебя же нет.        « — Если эти звёзды — космос, то мы с тобой, Тош, просто любящие друг друга люди. И никаких звёзд не хватит, чтобы описать нашу любовь.»        Я умоляю тебя, вернись ко мне строкою куплета, нежной, пробирающей до самых костей, своеобразной и сильной, чтобы с первых же секунд суметь заинтересовать слушателей. Вернись ко мне песней, где я всё ещё рядом, где мы ещё идём по мостовой, кормим уток, смотрим кино и приносим друг другу кофе в постель.        Вновь печальная кода звучит.        Умоляю тебя, вернись ко мне кислородом, как летучий пар ртути, чтобы я каждый день мог вдыхать тебя не только через маску, но и просто так, чтобы это не было запретом. Вернись ко мне углекислым газом, чтобы я смог наконец задохнуться, отравиться, умереть от одного только твоего присутствия во мне, в прямом смысле этого слова.        Чтобы озоновый слой в моём сердце прорвался от переизбытка кислоты.        Умоляю тебя, вернись ко мне солнечным светом в летней тьме, укажи тот правильный путь, проведи меня к заветной цели, подари своё тепло, когда я буду чувствовать себя плохо и одиноко. Вернись ко мне зимой снежной метелью, укрой меня покрывалом и полети над городом красивыми снежинками, чтобы я смог ощутить на себе твои касания.        И ты станешь моими слезами, когда снег попадёт на моё бледное лицо и, расстаяв, криссталиком потечёт по щеке.        Умоляю тебя, вернись ко мне весной и осенью тёплым ветром, который будет обдувать мои покрытые многочисленными порезами и синяками руки, задевая самые дальние места. И вернись ко мне в конце мая чёрным пеплом, чтобы я смог выкурить тебя, отравляя своим главным наркотиком тело.        « — Арс, Арс, смотри, это карусель, давай сходим на неё, я так люблю аттракционы?»        « — Хорошо, я только сейчас быстро сбегаю обратно в машину за деньгами…»        Просто будь всегда рядом со мной, ты ведь знаешь, что я в этом мире совсем один, будто субмарина под льдинами. Обнимай меня ветром, целуй меня снегом, защищай меня градом, и никогда не уходи от меня, слышишь, никогда не уходи.        Я чувствую твоё присутствие каждое мгновение, любой скрип присваиваю твоей неловкости, каждую тень — твоей верности. Я отравлен угарным газом и утоплен огромным цунами, и только мои ориентиры, направленные исключительно на тебя, не дают мне окончательно упасть.        « — Так, Антош, стой здесь, я сейчас вернусь. И кто только додумался поставить машину на другой стороне улицы?»        И ты знаешь, на самом деле ужастики без тебя не такие и страшные, парк не такой уж и солнечный, мостовая совсем не длинная, а сон в пустой квартире, когда ты уже привык к вниманию и заботе, просто физически невозможен.        « — Арсений, осторожно, машина! Арс, блять, обернись, скотина! Вернись обратно ко мне! Нет, не может быть, нет, Арс…»        А ещё я начал разводить нарциссы.        Да-да, те самые, что я недавно швырнул в тебя на кладбище, может быть, именно цветки заменят мне тебя. Хотя, вряд ли.        Ничего в этом мире не способно заменить любимого человека.        И ещё, я тут вдруг понял, что та старая фотография с фортепиано и микрофоном всё же была — мы случайно сожгли её, когда гуляли в тот понедельник по парку аттракционов. Я ещё сильно ругался, а ты собрал весь пепел от бумаги в ладони и распылил его в воздухе.        И он летел до самых звёзд, пока мы шли обратно к машине.        Мы сами себя погубили. Понимаешь? Теперь, ты — чёрный пепел, летящий по свету неприкаянной тенью, и ты уже никогда ко мне не вернёшься.        Ничем.        Никакой материальностью.        « — Арс, а давай поиграем в счастливых людей?»        « — А может быть, не будем в них играть, лучше, давай просто станем ими?»        « — Давай.»        Я помню этот диалог, и мы ведь, правда, тогда стали счастливыми. Тогда, может, мы сможем и сейчас?        Хотя нет, я опять забыл, ты не можешь — тебя нет.