In red and white

      Чаще всего у Шерил Блоссом спрашивают, что за помада у нее на губах и кто, как ей кажется, «мог такое сделать». От подчеркнуто отстраненной и вежливой формулировки ей демонстративно хочется скривить хорошенькое личико и сказать − да, да, − что ее брат, весь разодетый в белокипенный, стоит прямо за спиной говорящего. Иногда Шерил просто кажется, потому что это похоже на успешную фикцию недоступной ее семейке нормальности: она придумывает себе историю с видениями на почве срыва и так в них верит, что не может прекратить, это следствие неподъемного груза вины. Иногда ей не кажется. Иногда он, в самом деле, тут, красивый, как юный бог, с этими его водянистыми глазами и лукавым изгибом тронутого здоровой розовинкой рта.       Речь на похоронах не отменяет любви к красному, а белый не становится новым черным, ее графично выведенные губы всегда играют глянцем вишневого или темно-алого, и для школьных птичек на подпевках у Кошечек и самой Вишневой Бомбы, завивающей волосы на манер Вероники Лейк, на подсознательном уровне отключена бдительность. Если Шерил продолжает кусаться, значит, с ней все в порядке, если с Шерил все в порядке, значит, в их жизни или жизни Ривердэйла мало что может измениться даже с убийством Джейсона, ведь непоколебимость заклейменной девочки-штампа остается залогом коллективного успеха.       У нее нет проблем, кроме той, что прячется за стенами поместья. У нее нет проблем. У нее Гуччи, Прада, Баленсиага, белье от Виктории Сикрет и десять пар туфель с желанной красной подошвой, все богатство гребаного мира, которым только можно заткнуть пробоину в груди размером со среднее яблоко. У нее нет проблем, кроме той, что расходится потемневшим желтым фингалом на скуле − мать бьет ее по лицу наотмашь, когда узнает, как часто единственный ребенок проводит свое свободное время в компании бруклинской потаскушки Вероники Лодж. И плевать, что Вероника никогда не жила в Бруклине, звучит же красиво. Голова у Шерил в тот момент дергается как у шарнирной куклы, зубы неловко цепляют губу и оставляют рваную ранку, но красная помада − ее все. Окрас маленького ночного хищника с рядом мелких острых зубов. На следующее утро она гордо замазывает синяк и выводит четкую линию рта поверх образовавшейся корочки. Мать сжимает вилку за завтраком так, что костяшки пальцев белеют, но не говорит ничего. Шерил улыбается. Наверное, это победа.       В остальном у нее нет проблем. Когда под таблетками отказывается работать голова, и Блоссом засыпает после тренировки Лисиц на диване в фойе − за ней должен был приехать отец, Шерил обязана ждать внутри школы, теперь только так, − и когда Вероника, измотанная двумя часами служения богу помпонов и униформы, маячит перед ее лицом, Шерил вместо того, что необходимо, с невозможным опозданием понимает простую истину, точнее, вопрос, наталкивающий на заезженный в своей банальности ответ:       − Почему Джейсон вообще хотел сбежать?       Они же вдвоем жили в роскошном аквариуме: обильный прикорм, много света, чистая вода и красивые пластиковые замки с искусственными кустарниками и разноцветными камнями на дне. Зачем он хотел сбежать, а потом всплыл брюхом кверху?       Вероника уклоняется, осторожно дергает рукав чужой блузки и прячет серию коротких ровных красных следов на запястье. Шерил не вскрывается, даже не режет себя как те безумные девки с культом в тамблере, а время от времени, раз в неделю или около того, затупившейся опасной бритвой отца высекает след и никогда не заходит слишком далеко. Это дает ей немного физической боли, говорящей о том, что пилюли не до конца размягчили ее мозги, и самое главное − осознание неготовности. Шерил чрезмерно любит себя, чтобы сводить счеты с жизнью, очень любит, правда, свое отражение, тело, медь волос, болтающихся до поясницы, и огромные кукольные глаза. К семнадцати она успела любить дважды: то был Джейсон и она сама, и какое чудо, что брат-близнец – всего лишь ее продолжение. Шерил не приходилось ничем жертвовать во имя этой любви.       По выходным мать заливает с особым размахом, хотя на самом деле все, что ее отличает от хронических выпивох, готовых пить жидкость для мытья стекол, − это возможность достать что-то с этикеткой «выдержано просто дохрена лет». Шерил, привыкшая лгать с пеленок, закрывает глаза и проходит мимо, но не может удержаться от гомерического хохота в своей спальне. Потом плачет, недолго, чтобы называть себя поломавшейся, и отползает под сбитое одеяло чужой спальни, по-прежнему открытой, но больше не пахнущей ничем, кроме ароматизатора для белья.       У нее, честно, нет проблем.