Карточный домик

В кабинете музыки пахнет пылью и старыми нотными тетрадями. Джагхед Джонс сидит на протертом кресле и делает короткие заметки в записную книжку, попеременно то вертя погрызанный карандаш между длинными пальцами, то опять принимаясь писать. Нужно взять кое-какие сведения для романа у учительницы, но её нет уже полчаса. Вдруг что-то знает. Кто-то осторожно стучит в дверь, и, если бы не та вязкая тишина, в которую погружались школьные коридоры на время уроков, Джагхед бы вряд ли что-нибудь услышал. Не дождавшись ответа, парень с ядрено-рыжими растрепанными волосами появляется в проеме. — Мисс Гранди нет? Арчи в своей синей куртке выглядит свежо и юно, а голос его звонок. Он заходит в кабинет, и широкие плечи выдают в нём не просто паренька, а молодого человека – высокого, бодрого, накачанного. На его фоне Джагхед же наоборот, кажется, постарел за это время. Он медленно разлагается от постоянного недосыпа, а синяки под его глазами до жути глубоки, но острый язык да натренированный взгляд, полный безразличия, пожалуй, единственное, что связывает его с реальным миром. — Как видишь, — говорит он, не отрываясь от листка, теперь чуть сильнее нажимая на карандаш. Эндрюс топчется на месте, кабинет изучает, на Джагхеда старается не глядеть(хотя плохо выходит). Он сжимает в руках потрепанную тетрадку с пожелтевшими от времени листами, и колени его наливаются свинцом. Арчи знает: Джагхед его так и не простил. И он прекрасно понимает, почему. Такое, увы, не прощают. — Передай, что я заходил, — рыжеволосый бросает тетрадь на кофейный столик у ног (бывшего) друга и разворачивается на пятках. Чужой взгляд останавливается на тонком переплете. Что там? Очередная песня о любви с дрянным припевом? Напрочь лишенные рифмы стихи? Джагхед давит смешок глубоко в горле: а ведь ему он такого никогда не писал. — Так и будешь делать вид, будто меня нет? — спрашивает Джонс с нотками надменности в голосе, когда тот дергает дверь на себя. Арчи не поворачивается — кожей чувствует, как впились глаза Джагхеда ему в спину. — А ты так и будешь пепелить меня взглядом каждый раз, когда я вхожу в кабинет? — Я на всех так смотрю, — сухо отвечает собеседник, перечеркивая только что написанное слово. Эндрюс, чтоб тебя. — Нет, не на всех, — возражает Арчи, захлопывая дверь. Он непроизвольно сжимает костяшки пальцев, которые начинают неимоверно зудеть каждый раз при встрече с Джагхедом в ожидании едких комментариев. Разговор будет долгим. Джонс хмыкает, но продолжает: — Знаешь, я бы не смотрел, если бы ты однажды не разрушил нашу дружбу к чертовой матери, – на этот раз он перечеркивает целую строку, а голос подрагивает, и Арчи это, конечно, замечает. Он смотрит, как меняется в лице человек напротив него и даже не представляет, насколько сильно тому сейчас хочется заорать во всю глотку от скребущего чувства внутри, перевернуть стол или швырнуть в него скрипкой, но Джонс просто молчит, и тишина убивает обоих. Ты хоть знаешь, каково это, Эндрюс? Ты знаешь? Он слишком сильно надавливает на карандаш, и тот, в конце концов, ломается. — Джаг, я.. — Арчи делает шаг навстречу, но парень вскакивает на ноги, громко захлопывая книжку. — Только не говори, что ты не хотел, — и обида в его словах ощущается так отчетливо, когда указательный палец криво упирается Арчи в грудь. — Ты все сделал, чтобы нас больше не было. Джагхед ждет, выжидает, и шапка-корона совершенно не придает уверенности. У Арчи остался школьный авторитет, подруги и желанная учительница. Джонсу повезло меньше — у него нет даже дома, а сам он не живет — существует. Знает ли об этом Арчи? Да, может быть, если его волнует хоть что-то, кроме собственного «я». — Нас? — переспрашивает парень с огненными волосами, когда он пятится назад. Во взгляде — секундная растерянность, но Джагхед хмурится почти сразу. — Что ты имеешь в виду? — Ты понял, — тихо говорит он, отворачиваясь к окну. И оказывается прав, потому что Эндрюс так и замирает в метре от него с пересохшим горлом. Знает, куда нужно бить. Выучил уже. От напущенной гордости не остается и следа, и Джагхед бросает через плечо взгляд человека-которого-предали, будто говорит: «уходи». Ведь для него память — одна сплошная рана, и обрывки прошлого всплывают сами собой поздней ночью, когда сна ни в одном глазу, но зато их с Арчи первая встреча заново прокручивается в голове раз за разом, словно заевшая в старом кинопроекторе пленка. Джагхед закрывает глаза, но картинки продолжают вырисовываться даже сейчас, и это уже слишком, потому что Арчи стоит прямо за спиной, и это ярче любых воспоминаний. Парень делает глубокий вдох. Арчи и Джагхед. Джагхед и Арчи. Такие разные, непохожие, но, вероятно, родственные души, потому что чужие такой осадок после себя не оставляют, а так просто не расходятся. И каждый раз, когда общие знакомые шутливо показывали на них пальцем, говоря «лучшие друзья», маленький Эндрюс по-обычному отмахивался, а щечки Джонса заливались румянцем, потому что нет, не лучшие и не друзья. Гораздо больше, оба это знали(и знают), и Арчи думает, как, наверное, было бы хорошо вернуть время назад. Потому что «их» уже давно нет. А терять — всегда больно. — Не вспоминай, — просит Арчи после продолжительной паузы, но это звучит как совет, которого никто не просил. — А ты думаешь, это легко? — Джагхед поворачивается к нему лицом и болезненно кривит ухмылку. Некоторое время Эндрюс стоит неподвижно, стараясь осмыслить услышанное, но кровь в голову так и не ударяет, а Джагхед угасает все быстрее. Укол вины саднит где-то под ребрами. — Это был риторический вопрос, можешь не отвечать, — говорит он себе под нос, нервно одергивая одежду, но пальцы Арчи тут же мертвой хваткой цепляют его за запястье. Джагхед резко поднимает взгляд на нависшего над ним старшекурсника. — Пожалуйста, Джаг, — вполголоса начинает тот, стремительно сокращая между ними расстояние. Дыхание у него горячее, даже обжигающее. У Джонса потеют ладони, — я хочу все вернуть. Хочу вернуть тебя. Глаза его влажнеют, а хватка постепенно ослабляется, и Джонс понимает — не играет. Да и незачем. Когда Арчи мягко касается его плеча, Джагхед сначала отпрыгивает, точно от огня. Он хочет продолжать осыпать его колкими фразами, злиться за то, что когда-то оставил его, а по ночам задыхаться от призраков прошлого и вспоминать, как же ему было хорошо с ним. Но, когда Арчи протягивает руку, Джонс, не раздумывая, её принимает. — Прости, — шепот неразборчивый, да и это неважно, потому что Джагхед смыкает руки за его шеей, вдыхает запах изношенной куртки и упирается лбом куда-то в плечо. От такой близости по всему телу проходит волна мурашек. — Прости, что сделал тебе больно. — И ты, — голос Джонса приглушенно звучит над ухом, когда Арчи сжимает его в объятиях крепко-крепко, и страх снова остаться одному, живущий глубоко под кожей все это время, на удивление, отступает. Эндрюс касается кончиками пальцев россыпи родинок на его щеке и говорит о каком-то созвездии, плеяде раскинувшихся далеко в космосе небесных тел, и Джагхед впервые по-доброму усмехается, голову склоняет. А потом он внезапно тянется за поцелуем, и Арчи больше не хватает воздуха. Стены, кажется, сужаются до них двоих, и пространства становится так мало. Джагхед запускает пальцы в его волосы, Арчи гладит его по спине. Ему становится нестерпимо душно, поэтому он скидывает сине-желтую куртку, оставаясь в одной футболке, а чужие губы такие податливые, что Джонсу хочется засмеяться: неужели так было всегда? Поцелуй углубляет Эндрюс, и он получается таким влажным, тягучим и сладким, что разорвать его будет преступлением. Он улыбается собственным мыслям, и Джагхед поддается вперед, прижимаясь к его губам сильнее, становясь единым целым. От белого к черному, от черного к белому. Джагхед думает, что, возможно, это очередная ложь, самообман его больного воображения, туманная дымка, которая развеется утром следующего дня, когда отпускать уже будет нечего, но Арчи здесь, с ним, и его руки на чужом теле такие реальные, что сомневаться в нем не приходится. Он думает, что, если Эндрюс и уйдет снова, то уже не вернется, и это звучит как приговор, который немедленно приведут в исполнение. Но пока они начинают заново отстраивать свой мир по крупицам, возводить карточный домик, способный разрушиться от чего угодно, и это не придает уверенности. Один адреналин. И, когда Арчи снова берет в ладони лицо Джагхеда, чтобы поцеловать, мисс Гранди, стоящая за дверью, виновато уходит.