Очень счастливы

Шумел камыш. На самом деле, конечно, это был рогоз. Длинные желтые стебли, увенчанные «эскимо на палочке», коричневым навершием, которым так любят играть дети. Но так уж повелось в народе, считать «эскимо» именно камышом, а никаким не рогозом, да еще и песни про него писать. Но шумел он и правда громко — шипящим сухим звуком, словно трепетали слюдяные крылышки гигантской стрекозы. Шумел камыш… — Деревья гнулись, а ночка темная была, — с выражением пропела Алиска и искоса глянула на парня рядом. — Это и есть обещанная руководством вечеринка по поводу твоего долгожданного выздоровления? Тишина и спокойствие. И где все? Где, как ты выразился, почтенная встречающая делегация? А может, ты нарочно их спровадил? Девушка игриво подмигнула скорчившемуся от неловкости Семёну. — Точно! Вот каков был твой тайный план! Отправить ребят в наш запасной штаб — и все для того, чтобы уединиться здесь со мной! Сёма, ты такой коварный, я с каждой секундой все больше в тебя влюбляюсь! — Не… это не… не моих рук дело, — поперхнулся Семён, старательно переводя взгляд со стройной фигурки девушки на дощатый пол. Вот там, слева, вроде бы доска чуть отошла… — Я все правильно сказал, и они обещали не опаздывать, но ты же видишь… Место, где они сейчас находились, имело секретное название «гатка». На самом деле, конечно, «гать», то есть проложенная досками через болото дорога, опасная и ненадежная, но это же на самом деле… В общем, у них была гатка — четырехугольный настил, установленный на прочных чурбачках, выступающих примерно на полметра над мутноватой речной водой. Когда-нибудь они надстроят еще стены, положат крышу, и посреди речки, среди зарослей камыша — ладно, рогоза — встанет настоящий секретный дом. Все как в «Хижине дяди Тома»! А может, «Приключениях Гекльбери Финна», трудно сейчас сказать. Когда-нибудь… — Жаль, конечно… Может, тогда споем пока? — предложила Алиска, вытягивая стройные ножки Семёну чуть ли не под нос и старательно тяня носочек. — На два голоса, а? Ты же как раз выздоровел, петь можешь, гитара у меня есть, аккорды будут — давай? — Да ты что, Алис, — парень смутился окончательно и от этого понес полнейшую околесицу, — я, это… и петь не умею, и вообще… — А я тебя научу, — девушка гибко потянулась, вроде как за гитарой, но на самом деле больше для вида. — Тут ничего сложного нет, играть на инструменте гораздо сложнее, а тут и все инструменты при себе, главное — научиться ими как следует пользоваться… — Да нет, нет — у меня и таланта никакого, и вдохновения… — Семён замотал головой так резко, что она, того и гляди, грозила отвалиться. Судя по интенсивности отказа, было похоже, что у парня на плечах сидит святая инквизиция, предлагающая легкий выбор между костром и четвертованием. — Ну, ладно, — Алиса не показала разочарования, она была слишком умна для этого. — Может, тогда хоть нальешь даме? Бутылка вон там, — она указала в сторону, где в корзине томилась непочатая бутылка с «Тремя топорами». Путь к корзине пролегал, конечно, в непосредственной близости от длинных девичьих ног, что тоже не могло быть случайностью. — Алис… — Заодно и сам угостишься. Припадешь, так сказать, к истокам. — Алис, да ну не стоит, наверное… Давай уже всех дождемся, и тогда… Смысл начинать бухать в одиночестве… День начинал клониться к вечеру, летнее солнце, наливаясь предзакатным багрянцем, бросалось ненужными горячими лучами. Желтый сухой рогоз почти не давал тени, но неподалеку росла гигантская плакучая ива, и ее долгие зеленые волосы защищали двоих ребят посреди речки. Висела пауза; где-то дальше, идя против течения, плеснула редкая рыба. — Смысл на самом деле есть, — вздохнула рыжая девушка, нехотя подбирая ноги. Какой прок в конечностях, если они даже такую простую задачу выполнить не в состоянии? — То есть, я хотела сказать, был. — А сейчас? — Сейчас, Сёма, грядет твое спасение. — Алиса прислушалась. — Ну да, точно — грядет. Зе рашнз ар каминг. Шепот рогоза перекрыли новые звуки — скользящие по кладке сандалии, шорох раздвигаемых листьев, негромкие чертыхания. В узком коридоре над водой появились два трясущихся и балансирующих силуэта. — Слышу божественный звук умолкнувшей аглицкой речи! — громыхнул Саша, спрыгивая на жалобно хрустящий настил и распахивая в приветствии широкие ручищи. — Старца великого тень чую смущенной душой! Семён Семёныч, камрад! На поправку пошел, дружище! — Пошел, — согласился парень, улыбаясь довольно, расслаблено. Неловкость уходила. Алиса оставалась. — Летняя простуда — гадостная штука. Но вроде успешно с ней расправился. Привет, Миша. — Салюдо, — отозвался Миша Воропаев по кличке Аэроплав. Выгоревшие на солнце светлые волосы постоянно падали ему на глаза, и поэтому казалось, что парень настороженно смотрит на мир сквозь жесткий колючий кустарник, что было недалеко от истины. — С выздоровлением там, все дела. Привет, Алиса. Ты, похоже, единственная, кто пришел сегодня вовремя. — Так получилось, — девушка усмехнулась то ли едко, то ли сожалеюще. — Случайно. А сами-то что? — Да этот… — Миша кивнул на ухмыляющегося Ружичку, — Иван, Сусанин сын, повел каким-то альтернативным маршрутом, через бугор… — Ну, там есть один ход, — сообщил Саша. — Точнее, был. Но мне казалось, что до сих пор есть. Как выяснилось в довольно острых, грязноватых и мокрых обстоятельствах, казалось неправильно. — Я чуть шлёпки не утопил! — Шлёпки твои — вчерашний день и позорная отрыжка капитализма. Следует носить отличные кроссовки Ивановской фабрики легкой промышленности, или, на крайняк, сандалеты производства неизвестного слепого мастера. Как у меня. — Саша продемонстрировал потрескавшуюся обувь. — И, что характерно, даже если пропадут — не страшно. По правде говоря, многие даже испытают облегчение. — Вы подарки-то принесли? — насмешливый голос Алисы отвлек друзей от сентиментальных размышлений. — Лучший твой подарочек — это… — Это ты, Саш, я и не сомневалась. Потому и надеялась, что хоть Миша догадается, что праздник всухомятку — это и не праздник, а вовсе даже наоборот… — Нет причин для волнения, — блондин жестом фокусника достал из-за спины авоську с трехлитровой бутылью. — Разливное, хорошее. Отец одобрил выбор. — Юрий Иваныч знает про сегодняшнее? — ужаснулась рыжая. — Смотри, если он стукнет моим, я потом костей не соберу… — Что я говорил насчет причин для волнения? — Их нет? — Повторяй это почаще. — Отец у Миши был учитель информатики и программист; хладнокровие в их семье передавалось по наследству. — Может, уже присядем? — спросил совершенно забытый в суматохе Семён. — Завершая тем самым официальную часть с поздравлениями, подколками и прочим… Присели. Роль стульев выполняли чурбачки и накрытые старыми чехлами из-под автомобильных сидений бревна. Бывший хозяин чехлов был бы, наверное, доволен такой хозяйственностью. Семёну досталось место рядом с Алисой, что снова повергло его в трепет и здоровый румянец. Остальные ребята, казалось, ничего не замечали. Миша деловито разливал пенящееся пиво по граненым стаканам, способным выдержать, вероятно, даже ядерный взрыв, а Саша, скинув мощные сандалии, уселся на краю гатки и с удовольствием окунул ноги в медленную, но все же проточную воду. — Везучие мы, — неожиданно сказал он. — Иногда это меня поражает и приводит, можно сказать, в полное изумление. Даже в большей степени, чем звездное небо над головой и… еще какая-то фигня, забыл. — Это почему еще? — лениво поинтересовалась Алиса. Она чинно подобрала ноги и сидела на своем чурбачке, как прилежная школьница, хотя любая школьница от такого сравнения бы сразу покраснела, как маков цвет. — Потому что нам повезло когда-то. Безумно, неописуемо, невероятно… Рассказать кому — не поверят. — Так ты расскажи, — предложила девушка. — А мы с Сёмой проверим гипотезу. Ружичка покачал головой. — Придется чутка подождать, поскольку, судя по приближающемуся вою и щебету, на дистанцию удара выходят Белокурая бестия и Красная пешка, а судя по угрюмому молчанию в отдалении, к ним успешно примазался еще и Тихий омут! — Сам ты пешка! — Ульяна выпрыгнула на настил, словно из засады. — Тоже мне ферзь тут нашелся… А в остальном, правда, ты довольно верно угадал. Особенно насчет Лены. Привет всем! — Я скорее всего конь, — не растерялся Саша, наморщив лоб в преувеличенном раздумье. — Фигура, конечно, туповатая, но непредсказуемая. Ход конём — слыхали такое выражение? Товарищи, товарищи, не толпимся, проходим по салону, зад сейчас вообще свободный. Блондинкам отдельная скидка — и не говорите потом, что вас не предупреждали. Буква «Г» наносит ответный удар! — С выздоровлением, Сёма, — мягко улыбнулась блондинка с двумя длиннейшими косами. Кажется, за те дни, что ребята не виделись, они отросли еще больше. Алиса отвела глаза и уставилась в уже тронутые желтизной берега. Осень… скоро будет осень. — Спасибо, Славя! — тут же откликнулся Семён. Куда только пропала его застенчивость? — Рад тебя видеть. Лицезреть воочию, то есть. — Ленка, с добрым вечером! — громко обрадовался Ружичка, высмотрев последний силуэт, скромно приютившийся у самого выхода с настила. — Ты чего как неродная, проходи ближе сюда, присаживайся. — Я тут пирожки принесла, — пролепетала Лена своим тихим голосом, разворачивая промасленный сверток. — Бабушка испекла. Точнее, пожарила, потому что времени не было, я забыла сказать заранее… — Даже лучше! — слова у Саши выходили нечетко, потому что рот был забит еще теплыми пирожками. — Один фиг вкуснотища! А чего Юлька не пришла? — У нее кошка заболела, — сообщила Ульяна. — Я заходила за ней, сказала, что никак не сможет. Просила передать Сёме обнимашки. Эй, Сёма! Тебе срочная передача! — Это нормально, — голосом Анатолия Кашпировского диагностировал происходящее Ружичка, дожевывая пирожок и наблюдая за тщетными попытками полузадушенного Семёна вновь обрести душевное равновесие. — А ты, Лен, что, поздравлять эту жертву Харона не будешь сейчас? Правильно, я тоже считаю, что это лишнее, он мне вообще, честно говоря, никогда не нравился. Давай по этому поводу дивного единения душ немедленно опрокинем стаканы! Боттомз ап, как говорят во Франции! — Ни в какой Франции так не говорят, — сварливо возразил умеренный франкофон Аэроплав. — Там вообще английский не очень в ходу. — Да ладно? Не говорят? Ну, значит, они народ неразговорчивый. А пиво хорошо идет, кстати. С пирожками. Солнце просвечивало сквозь камыш; длинные тени, словно чуткие пальцы слепого, ощупывали теплый воздух. — Я, — сказал Аэроплав, — вношу предложение немедля пуститься в погоню за этим коварным типом гражданской наружности, задумавшим, судя по всему, лишить нас и пирожков, и дивного напитка. Погоня будет проведена путем уничтожения подножного корма. Ни капли спиртного врагу! Ни клочка овса! Все на абордаж! — А мне… — заикнулась было Ульянка. — Только ситро! Не хватало еще тебя спаивать, не настолько я испортилась, — осадила ее Славя. Они уселись повторно, воздав должное еде и питью, затем посидели, сыто отдуваясь и глядя друг на друга сверкающими глазами. Водная гладь за их спинами была чиста и прозрачна. — Пиво было все равно горькое, — вынесла вердикт Славя. — Не знаю, ребят, как взрослые его пьют. А уж зачем вы его употребляете — это мне вообще непонятно. — Превозмогать себя нужно, — поучительно сказал Миша, утирая тонкие пенные усики. — День за днем приучать к тяготам и лишениям. Пиво пить, например. В этом секрет успеха. — Наверное, мы хотим быть похожими на взрослых, — предположил Семён. — Если не поступками, то словами. А если и не словами, то привычками. Пускай даже эти привычки смешные и вредные. Быть взрослым — почетно. Казаться им — почетно тоже. Вот только зачем… Все замолчали, думая о чем-то своем. Налетающий ветерок ворошил ивовые волосы, приносил издалека привычные звуки — на дворах лаяли собаки, шумно ругались соседи, по железному мосту, построенному еще пленными немцами, кто-то прошел, грохоча ржавым листовым железом. — Ты говорил, что нам всем повезло, — очнулась первой от дум Алиса и стрельнула вокруг хитрыми солнечными глазами. — Ну, до того, как тебя невежливо перебили. — До последнего человека, — согласился Аэроплав. — Вернись к теме, мне тоже интересно. Саша допил пиво, смахнул с губ пену и аккуратно поставил стакан на дощатый пол. Его рот больше не кривился в привычной усмешке, глаза были пусты и печальны. — Сколько времени прошло с того дня, как мы вернулись из «Совенка»? Месяца полтора, наверное? — Около того. Чистых пять недель и четыре дня, — сообщил никогда не ошибающийся Миша. — Но тебе, гуманитарию, позволительно округлить это до своих полутора месяцев. — И какие были шансы… — Саша словно и не слышал последних слов. — Какие были шансы, что среди ребят co всего Союза, в этих трех смешных отрядах окажемся мы — из одного города, из соседних районов… Семёныч, Алиса, Славя, Лена, Уля, Миша и я. Великолепная семерка. Ну, считая Юльку, конечно, восемь, но тогда не так красиво получается. И при всём этом до лагеря знали друг друга только мы с Аэроплавом. — Да и то безо всякого удовольствия, — подтвердил Миша. — Восемь человек, две короткие недели — и до чего здорово мы сдружились в лагере! Алиса с Ульянкой организовали саперно-диверсионный отряд имени батьки Махно, Семён разведывал тайные ходы под лагерем, Мишаня организовал и практически возглавил восстание роботов из местного клуба кибернетиков… — Всего лишь написал программу для прототипа, — хмыкнул Аэроплав. — Сложности возникли уже после испытаний, проблема оказалась в железе. Как оно всегда и бывает. — А то бомбоубежище я нашел, в общем, случайно — да и в итоге обошлось без жертв, — скороговоркой отбарабанил Семён. — А купание голышом в озере получилось незапланированно и вообще… — Славя осеклась и нахмурилась. В глазах Лены промелькнула немая усмешка, словно рыба блеснула зеленой спиной и сразу ушла в глубину. — Ну, тогда я скажу, что немного перебрал струн на гитаре, а пара человек вяло похлопала, — решил Саша. — Получится примерно та же степень правдоподобия. Ненадолго погрузившись в воспоминания, все захихикали. Саша знал, что мысленно они видели то же, что и он. Темный лес, отблески костра, шелест листьев над головой и треск сухих веток под ногами, плеск темной, теплой воды вдалеке, сыпется за шиворот кирпичная крошка, пахнет серой и углем, и вдали перекликаются встревоженные голоса, комариный писк у самого уха и полная луна в небе — ухмылки на лицах, глаза поблескивают в темноте, как драгоценные камни, потому что они вместе, и они действуют как единый организм, и как же, до чего же все это… — Золотое время было… — протянула Алиса. Саша покачал головой. — Дело не в том, что оно было. А в том, что оно продолжилось, когда мы вернулись домой. Мы за минувшие полтора… ну ладно, пять недель, зануда программируемая, может, только последние несколько дней не проводили вместе. Из уважения к недугам Семёныча. Разве не так? — Так, — согласилась Славя. — Да, — подтвердила Лена. — Еще бы! — энергично закивала Ульяна. — И это было классно! — Ну, а то как же, — хихикнула Алиса. — Тусоваться в компании взрослых — еще бы не классно! — Да какая ты… — Я закончу, девчонки, ладно? — голос у Саши был какой-то не такой, и обе рыжие как по команде замолчали. От покатых выцветших берегов неслось квакание лягушек, пахло тиной и ряской. — Правда в том, что у нас получилось сколотить замечательную компанию, в которой прошли лучшие дни моей жизни. Это было здорово. Я рад, что прожил их. — Стой-стой-стой, — ограничил его Семён, предостерегающе выставив перед собой руки, словно собирался останавливать мчащийся на него «БелАЗ». — Откуда похоронный тон, друг мой? Что за пессимизм во взоре? — Те, кто выжил в катаклизме, пребывают в пессимизме, — сказала Алиса, раскачиваясь на чурбачке. Янтарные ее глаза поблескивали. — Их вчера в стеклянной призме к нам в больницу привезли. — Ты получил от отца секретные сведения о приближающемся флоте вторжения пришельцев? — догадался Миша. — Твоя откровенность вызывает уважение. Где ближайший бункер, я уже иду собирать вещи! Также требую специальный пропуск для Пальмы! Собаку я на съедение атомным тварям не оставлю! — Посмотрите на небо, — предложил Саша. Компания задрала головы. — Синее, — недоуменно доложила Ульянка. — Чистое, — пожала плечами Славя. — Безоблачное, — прошептала Лена. — Вот ты о чём… Лето заканчивается. — И что? — вздрогнул плечами Семён, выдержав паузу, которую никто не решил прервать. — В чём новость-то? После лета всегда приходит осень, я думал, вы прожили достаточно, чтобы это запомнить. Где интрига? — Все разъезжаются, Сычёв, — уронил Аэроплав. Он тоже понял. — Наша компания прекратит существовать. Это конец «Пустой семёрки». — Что за ерунда? Ну, пускай Славя и Ленка из другого района, пускай Ульяна вообще из области… но мы-то никуда не денемся! Дома, вылазки, встречи… память. Последнее слово упало в пустоту, не родив эха. Ружичка тряхнул казацким чубом. — Славя через неделю переезжает в другой город и поступает в университет, куда подала документы ранее. На педагогический. Верно? Блондинка кивнула. — Откуда ты… — И у стен есть уши. Ты уезжаешь, то же самое делает Алиса. Только еще дальше. — Ленинград, — буркнула рыжая. — Колыбель трех революций. Мне там самое место. — Лена и наш отважный инвалид поступают в техникумы — кулинарный и электротехнический соответственно. Местные, но первый год там тяжелый, никаких поблажек и увольнительных. Аэроплав идет отдавать долг Родине. Не срослось, вижу, с институтом? — Будет время подумать над жизнью, — пожал плечами парень. — Давно хотел попасть в Америку, поэтому попрошусь в РВСН! — Все летние компании вокруг распались, — подала тихий голос Лена. — Кто-то уходит сдавать вступительные экзамены, кто-то уезжает из города, перебирается в новые места, женятся, уходят в армию и институты… Ружичка взметнул руками, словно выбрасывая в воздух стопку бумажных листов. — И только мы все еще гордо держим флаг и бьем в барабаны. Но… у каждой истории есть начало и конец. — А ты? — Алиса все еще улыбалась, но голос у нее был невеселый. — Голос коллективного разума «Пустой семёрки»? — Я… — Саша скорчил гримасу. — Мне тоже придется покинуть эти гостеприимные края. Итого на месте остается только Ульянка, а этого, при всем уважении к её рыжей реактивной силе, все же маловато для полноценной компании. — Эй, что за дискриминация? — грустно протянула Ульянка. Толстые рыжие косы, которые она безуспешно пыталась обрезать все лето, поникли. — Мне, получается, обратно в школу, а вы все… уезжаете? Все? А я? Как же я? — Ну, — делано-веселым голосом воскликнула Славя, — это же не значит, что мы навсегда расстаемся, ничего такого! Мы же друзья, а дружба не заканчивается с уходом лета! Мы будем еще видеться, встречаться, правда же? Например, как закончится эта подготовительная лихорадка, все со всем разберутся, начнется осень, станет поспокойнее… через месяц, скажем? Давайте встретимся через месяц! — Конечно, — кивнул Семён. — Через месяц — отлично. — Само собой, — сказала Лена. — Мне это подходит! — громко заявил Ружичка. — Я от вас просто так не отстану! Не для того мама репейник растила! Миша Аэроплав изобразил на лице вежливое согласие и поднялся. — Пойду я, пожалуй. Песни о прошлом — они, конечны, славны и веселы, но только беда в том, что прошлое — прошло. Прошлого нет нигде, кроме как у нас в головах. А будущее — оно еще будет. Пора, я думаю, подумать и о нем. Девчонки, рад был видеть, Семёныч, Санёк — мое почтение. И насчет встречи — я завсегда готов. В меру сил. — Ты куда это намылился, камрад? — обеспокоился Саша. — Еще не вечер, еще не вечер, еще в запасе время есть у нас с тобой… От его голоса на реке перестали квакать лягушки, а у берега всплыла кверху белым брюхом рыба. — Отец просил сегодня пораньше вернуться, — пояснил блондин. — Дед из села приехал, хотел дать пару советов насчет службы в непобедимой и легендарной. Прямо по известной пословице, ты помнишь — не будем при дамах. — Ну и ладно, — опечалился парень. — Ну и давай, пожалуйста… Их хатте айнен камараден… За Мишей зашевелились остальные. У всех нашлись дела: не срочные, конечно — что может быть важнее встречи старых друзей? — но достаточно назойливые, такие, которые неплохо было бы выполнить, особенно теперь, когда все вопросы были решены, а пиво — выпито. Красивая, но морально устаревшая яхта под названием «Дружба» уверенно неслась на рифы с кривой надписью: «Быт». Алиса с усмешкой наблюдала, как Саша с совсем несвойственным для него пылом втолковывал что-то стоявшей поодаль Славе. Девушка слушала его спокойно, не перебивая, а в конце лишь мягко покачала головой и что-то коротко сказала. Ружичка остановился; его плечи опустились, как сломанные ветки. Члены «Пустой семёрки» по одному и по двое покинули настил. Они остались одни. Камыш шумел. — Зачем ты… почему вы пришли так рано? — возмутилась Алиса, вскакивая, словно заводной попрыгунчик. — В этот раз я уже почти… у меня почти получилось! — Ты же слышала — старался как мог, — парировал Саша, медленно шагая по доскам, словно исполняя фигуру загадочного танца. — Даже повел Аэроплава длинной дорогой, даже заставил его утопить сандалии… А вообще все это без толку — и твои хитрые планы, и искусные соблазнения, и тонкие расчеты. Наш Семён непоколебим, словно каменная скала. Или испуган перспективой более близкого знакомства с тобой, что едино. — Пошути, пошути мне еще, — проворчала девушка, снова усаживаясь. Гитара наклонилась от толчка и заскользила вниз, и Алиса подхватила ее в полете быстрым движением. — И что мне теперь с ним делать? — А ничего. Дохлый номер. Не сыгравшая ставка. Осёл и ручей. Я же тебе говорил. — Это кто тут осёл? — Не волнуйся, не ты. Поговорка такая есть у бусурман: можно подвести ишака к ручью, но пить его не заставит и сам шайтан. Семёныч определенно боится отвечать на твои… хм, очень откровенные предложения не потому, что ты ему не нравишься, или некрасивая, или еще что-то… — А я некрасивая? — Алиса вытянула стройные ноги, но больше по привычке. Саша усмехнулся. — Ты очень красивая. У нас, конечно, все равно бы ничего не вышло, но это не отменяет объективности. — Тогда почему? — Ответственность. — Налетел ветер, нашептал глупостей, раскидал по лбу черные волосы. — Отношения — это ответственность. Он к ней не готов. Это же нужно что-то делать, удерживать тебя, заботиться, нежить, холить и лелеять. Море работы. Океан труда. Проще закрыться, забраться в свою раковину угрюмым неразговорчивым моллюском и продолжать делать вид, что все хорошо. Все идет по плану. Это не выход, конечно, и рано или поздно все равно придется вылезти из своего уютного кокона, возможно, с большей болью, риском и потерями… Но он этого не понимает. Во всяком случае, пока. Алиса помолчала, уставившись в никуда. Губы то сжимались, то раскрывались, словно она никак не могла решиться сказать что-то. Саша тоже ничего не говорил, он глядел назад, на берег, где старые бетонные коллекторы, заваленные по крышку ненужным хламом, возвышались, словно руины давно сданной врагу крепости. — Ну, хотя ты и понимаешь все эти нужные штуки, все равно не очень-то похоже, что у тебя прощальный вечер получился таким, как надо. — Алиса решилась и сразу поморщилась: это вышло слишком резко. Парень нарисовал пальцами на лице ухмыляющуюся гримасу, но вид у него был грустный. — Наша жизнь — простыня и кровать, наша жизнь — поцелуй, да в омут… Я думал, что хотя бы сегодня, хотя бы в такой день она поймет. Оценит. Ответит, наконец! Ведь мы расходимся, по-настоящему, врозь — скорее всего, навсегда! Что еще нужно? — И что она сказала? «Давай останемся просто друзьями»? — «Не нужно начинать в последний момент то, что потом не сможешь правильно закончить». — Саша снова скорчил рожицу, которая показалась бы смешной, не будь она безнадежно отчаянной. — В последний момент? Да я же еще с лагеря… Каждый день только для нее, ее одной… И она знала — конечно, наверняка знала… и теперь… Почему она так поступила? — Потому что могла, — сказала Алиса. — Ты хотя бы получил возможность поговорить. Мне не досталось и этого. — Чего стоят слова, когда они никуда не ведут? Да и вообще… Дай гитару. Он помолчал, вдыхая остывающий разреженный воздух, зачем-то подергал струну — словно комар пропел над ухом — вздохнул и запел: Вечер черные брови насупил. Чьи-то кони стоят у двора. Не вчера ли я молодость пропил? Разлюбил ли тебя не вчера? Не храпи, запоздалая тройка! Наша жизнь пронеслась без следа. Может, завтра больничная койка Упокоит меня навсегда. Может, завтра совсем по-другому Я уйду, исцеленный навек, Слушать песни дождей и черемух, Чем здоровый живет человек. Пусть я буду любить другую, Но и с нею, с любимой, с другой, Расскажу про тебя, дорогую, Что когда-то я звал дорогой. Расскажу, как текла былая Наша жизнь, что былой не была… Голова ль ты моя удалая, До чего ж ты меня довела? Последний аккорд растаял в вечернем воздухе, стало словно бы холоднее; за пределами гатки сгустились синеватые тени. — Ты так и не сказал, куда уезжаешь осенью, — нарушила молчание Алиса. Саша шмыгнул носом. — Папу привлекают переводчиком на строительство атомной станции на Кубе. Длинный контракт, лет на восемь-десять. Мы с мамой едем с ним. И всё. Ми фамилия но эс нумероса. Отъезд через неделю, так что… — Мы видимся в последний раз, — закончила за него девушка. — Вот оно про что было на самом деле. — Знаешь, я часто в последнее время представляю себе, как это будет, — медленно сказал Саша. — Отъезд. Перелет. Прибытие. Я же только в Белоруссию летал один раз, лет семь назад, еще маленьким совсем. До сих пор помню это чувство — огромная земля с чуть заметным изгибом, светлые, розовато-оранжевые облака, едва заметная сетка дорог и городов внизу… А на обратном пути — мы летели на дряхлом Як-40 — была чрезвычайная ситуация, самолет не мог выпустить шасси, и мы долго кружили над водохранилищем, чтобы если что, планировать туда. — И как? — Выпустили, — усмехнулся парень. — Шасси, в смысле. Стюардесса сказала, что на борту, должно быть, летел какой-то удивительный счастливчик. Большой запас удачи, понимаешь? Хватило на всех. А теперь… У меня такое чувство, что в этот раз мы будем лететь ночью. Словно убегаем от чего-то. Гул двигателей. Кривые тени на креслах. Красные мигающие огни на крыльях, как предостережение. — Саш… — Набор высоты. Темный холодный вакуум повсюду — внутри и снаружи. Все заканчивается. Я смотрю в иллюминатор — но там только освещенные дороги и улицы, которые остались внизу, словно редкие оазисы в черной пустыне. И тоска, бесконечная тоска по потерянному, оставленному брошенному там, внизу… Что это значит? Рыжая девушка смотрела на него долгими задумчивыми глазами. — Я думаю, это означает, что мы узнаем о ценности вещей, явлений, процессов и воспоминаний только когда лишаемся их. Лишаемся чего-то… или кого-то. И в этот момент мы испытываем… — Злость? Отчаяние? — Почти так. Страдание. — Лучший учитель, по мнению афонских монахов. Боль от того, что мир перестал быть таким, каким он нам нравился. — И мы можем смириться, — тихо сказала девушка. — Понизить свои требования, упростить стандарты. — Да, капитулировать, потому что это взросление, это нормально и естественно — по крайней мере, так нам говорят те, кто смирились, — закончил за нее Саша. Он будто принял решение и поднялся, погремел чем-то в кармане. — Но можем и подогнать мир под свои стандарты счастья. Это сложно, но выбирая из двух вариантов: сидеть на заднице ровно или встать и заставить себя что-то сделать — я всегда буду выбирать второе. Пошли, Алиска. Гитару свою забери только — нечего ей тут валяться. Они стояли на деревянном настиле посреди заросшей камышом речки — лохматый парень со смешно оттопыренными ушами и загорелая девушка с гитарой. Последние золотые лучи заходящего солнца мерцали и переливались, будто в сказке. Саша усмехнулся. — И знаешь еще что, Алис? — Наверное, не знаю. Что? — Говорят, что чем больше страдает и болит душа, чем хуже тебе сейчас, тем счастливее ты будешь потом, когда все закончится. Если это правда — ну, то, что говорят — это означает одно: в конце концов мы все-таки будем очень, очень счастливы. *** Гатка сгорела в тот же вечер. Сухие длинные языки пламени рвались в небо среди заросшей камышами речки, резко и остро тянуло горелым, и люди во всем поселке встревоженно вертели головами и морщили носы. Но огонь скоро унялся, и все, что осталось — тонкий белый столб дыма, медленно тянущийся в остывающее небо, словно плач об ушедшем навсегда детстве.