hellhole

Мирон проводит за работой всю ночь, утром чувствуя резь в глазах и ломаную боль в районе шеи. Он хрустит позвонками, зевает и клацает мышкой, переключая вкладки на экране компьютера. Сдавать статью нужно сегодня, поэтому он вливает в себя очередную чашку кофе, морщится, еще раз проверяет шрифты и абзацы. Сутулый, немного взвинченный, окруженный бутылками пива, банками энергетика, вкладками с порно и головной болью, он сидит с воспаленным взглядом и редактирует одно и то же предложение. Когда он последний раз выходил на улицу и натягивал улыбку? Работает Мирон новомодным фрилансером, пишет текста на заказ. Обо всем. Это может быть аморальная поеботина для паблика ВКонтакте, рекламная запись, репортаж о поножовщине и бытовых убийствах, да даже сочинение по литературе для непутевого школяра. Федоров вполне преуспел в этой деятельности, у него неплохой стабильный доход, достаточно свободного времени и отсутствие желания открывать дверь, чтобы выйти из квартиры. Общается он лишь с заказчиками, да кое-как поддерживает связь с Ванькой, бывшим однокурсником. В сущности, Федоров сам не успел ухватить тот момент, когда превратился в добровольного отшельника с подагрой и мигренью. Мать с отцом остались в провинции, друзья со временем подженились, наплодили отпрысков или просто потерялись в зыбких песках рутины. Благоверная тоже ушла через пару месяцев совместной жизни, потому что не выдержала заскоков, установленных распорядков и резких смен настроения. Все, что Мирон делает сутками: читает и пишет, отлеживаясь на кровати или тыкая в комп, все больше ограждая себя от мира за пределами загаженной квартиры, утирая густые слезы и ужираясь в стельку водкой по акции на выходных. Он ненавидит эти сочащиеся желчью буквы, дурацкие однотипные сюжеты, вечный авторский коктейль «Кризис богемы»: Клинское, Red Bull, пельмени, залитые майонезом. Он тащит свою тушу сквозь поток времени, усталый и несвободный, сам не понимая, что ждет его в конце и кто его встретит у финиша. Ну, это все нытье. — Фух, кажется, доделал, блять, — Мирон облегченно вздыхает и набирает сообщение заказчику, прикрепляя файл. Сейчас бы покурить, но Кент кончился. Сейчас бы выбраться из этой сточной ямы и найти ценность в своей долбанной жизни, а не пиздострадать как конченный. «Мирон Янович, отличная работа, как и всегда у Вас. Через час скину на карточку договоренную сумму. И у меня для Вас есть неплохое предложение. — Я весь во внимании. — Эти двое суток будут богатыми на материал для глянцевых журналов. Первая в Санкт-Петербурге закрытая секс-вечеринка. Как Вам репортаж с этого мероприятия? — Не уверен, что это мой формат. — Мирон Янович, мы с Вами прекрасно сработались. Я бы очень хотел продолжать сотрудничество. Все, что вам нужно: красивый текст о том, что происходит в таких местах развлечения. Разумеется, мы готовы платить хорошие деньги за Ваши журналистские способности. — Где и во сколько. — Адрес кину через час, также как и аванс. Сегодня с десяти вечера. По рукам? — Да, я согласен.» *** Ебаный ветер валит с ног, мерзкий моросящий дождь мажет по морде, таксист кладет сдачу в теплую ладонь и наскоро уезжает с уличной территории заведения, лопая пузырящуюся под колесами грязь. Мирон сам не знает, нахуя согласился, и вперся ли ему этот репортаж. Всех денег не заработаешь, а пустить себя под откос за один вечер вполне реально. Уж он-то себя знает. Что ты здесь забыл, Федоров? Возвращайся домой к головным болям и книгам. Вали. Вали, пока не стало поздно. Нет уж, глянем, чем занимается современная продвинутая молодежь. Пятиэтажный коттедж на отшибе Ленинграда. Это не те недостроенные обшарпанные домики с прохудившейся крышей, которые осыпают твою взлохмаченную шевелюру штукатуркой. Это огромный кафедральный собор с роскошными куполами и железными винтовыми лестницами. Это разноцветные стены с непонятными знаками, огромные окна и лоджии, столпившиеся люди у входа, которых толком и не разглядеть из-за клубящегося пара. Кажется, все хуесосы и бляди города приползли в это подземелье. Притон. Эпицентр грязного разврата и похоти, разросшийся самостоятельный порок. Чувствуете этот кислый запах нагноившейся опухоли, обработанной бурбоном или джином? Слышите монотонные стоны и всхлипы, смешивающиеся с ебашущим техно? Мирон сутулится и ныряет сквозь курящую толпу внутрь, зажимая нос от смрада морального разложения. Первое, что он видит у порога, отталкиваясь от манерных педиков и красногубых шлюх, это блестящий оранжевый шест в середине длинного коридора и аплодирующая толпа. Черные ремни и ошейники, хуи, перетянутые цветными резинками, глянцевый идеал, хрустальные бокалы с отпечатками губных помад. Вся сила и молодость современной нации стоит в холле притона и рукоплещет стриптизерам-токсикоманам, убитым стимуляторами. Один снимок, пара наложенных фильтров, работа в фотошопе, и идеальное Инстаграм-фото готово. Ядовитые выделения из всех щелей этого переполненного ада. Разбитые бутылки, заляпанные в чем-то белом комиксы, кожаные диванчики, искаженные зрачки, мироточащие постеры. Де Сад бы кончил. Просто сделать пару описательных очерков, залить все пошлыми аллегориями и статья готова. Участвовать Мирон в этом извращении точно не будет. Иначе все пойдет прахом. — Один — 2000 вход, с партнером — 1500, — парень с бейджиком на груди легонько толкает Мирона в плечо, пока тот охуевший разглядывает холл притона и трет слезящиеся от дыма глаза, — в вашем распоряжении еда и алкоголь без ограничений. Сексуальные услуги, которые могут предложить наши люди, — все указаны в прайс-листе. И запомните. Вы добровольный участник сего мероприятия. И оно не благотворительное. У вас не деловой визит, а мы ответственности ни за что не несем. Проблемы? Покидайте помещение. Это ясно? — Вполне. — Я вижу, вы один, тогда примите совет. Все наши люди здоровы и, кхм, квалифицированы, ни у кого нет венерических заболеваний, и они сделают все, чтобы вам было приятно без каких-либо осложнений и последствий. Хотите секса — заплатите нам и все будет на высшем уровне. — Нет, спасибо, я… а что вы имеете в виду, под «вашими»? — Мирон коронно воздевает бровь и сипло гнусавит. В бок его толкает какой-то урод в цветастых бабских тряпках. Федоров не для перепиха сюда ехал так-то. Хотя… — Дядь, проститутки, представители древнейшей профессии, называйте, как пожелайте. — Но… — Да вы расслабьтесь и получайте удовольствие, вас здесь никто не осудит. Работаем анонимно. Меня зовут Чейни, я администратор. Обращайтесь, если будут вопросы. А теперь не толпитесь, проходите внутрь. Мирон кивает и бесстрастно протягивает парню купюры, а тот в свою очередь сует ему два буклета: малиновый и светло-голубой. Видимо, это незамысловатые списки «девочек и мальчиков». Оглушающая музыка врезается в висок сверлом, монотонный гул смешивается с какими-то клокочущими мокрыми звуками и пьяными спорами. Мирон думает, сколько детей будет сегодня зачато. Мирон думает, сколько убитых блядей с пустыми глазницами обнаружат завтра за фаянсовыми унитазами. Мирон думает, что тут ни стыда, ни смысла, но если ему кто-то приглянется, он будет, по сути, не против. Все пришли сюда, чтобы потереться липкими телами на грязных койках. С ними даже не обсудишь Иуду Искариота. Повсюду бухло, жратва и мясо в цацках и с фаллосом вместо мозга. На Мироне чернильная рубашка, застегнутая на все пуговицы, массивные темно-синие часы, а при себе лишь деньги и телефон, в который он собирается конспектировать то, что происходит. Ну, еще пачка презервативов, конечно, будем честны. Три минуты одиннадцатого. «Единственное, что способно объединить всю нашу планету, — это желание трахаться» пишет Мирон в смартфон и убирает его в карман брюк. Корпоратив набирает обороты. Федоров расхаживает по комнатам и каморкам, наблюдая за парами, облизывающими друг другу десны, и усмехается. Каждый взгляд кричит о желании сесть на член или всунуть кому-нибудь. Истекающая слюной толпа пытается затащить Мирона в свои крепкие объятия, но он печально добирается до барной стойки и посасывает дешевый коктейль с ликером и текилой. — У нас кальян на самбуке и тушеные фрукты, не желаете? Паштет, оливки, сыр, заграничный между прочим, — бармен, у которого стеклянные глаза и желтые шорты, кашляет, прочищая горло, и наклоняется к Мирону через стойку, — еще у меня есть опиумная свеча, готов подарить за отсос такому красавчику. Приход молниеносный. — Эээ, спасибо, таким не интересуюсь… — Ну, как хотите, милый, — мурлычет парень и оттягивает синие подтяжки, обращаясь уже к другому дядьке, — один минет, всего-то, что думаете? «Шутки ради, можно было бы выебать здесь какую-нибудь милую блядь, чтобы заглушить тоску, но я пока слишком трезв» печатает Мирон и отворачивается. Каждая мышца Федорова напряжена, он вусмерть скучает, наблюдая за женским стриптизом на сцене, и выпивает залпом весь напиток. Почему он вообще должен слушать какие-то звуки из пизды и предложения покувыркаться ради одной ссаной мусоленной статейки? Здесь же сплошной неадекват, раздутая, скорченная, утрированная пошлость. — Да самого уже гложет, ебать, от таких передозов, но разве это проблема. У меня Коха лапку дверью защемила — вот это, я понимаю, проблема, — мимо Мирона проходят два парня, громко беседуя о чем-то и размахивая руками. Коричневая куртка маячит перед Федоровым, и образ, плохо вырисовавшийся в сгустившейся тьме, четко стоит перед глазами. Парень очень высок, хоть и немного сгорблен. Он даже не заметил Мирона, потому что болтал со знакомым, чьи ужимки сразу вызвали в Федорове отторжение. Вроде бы, ничего такого. Ну, незнакомец. Но Мирон как-то отчаянно пытается снова разглядеть его в танцующей и дикой толпе, а когда не находит, хмурится и заказывает еще виски. *** Через час, выхлебав полбара, Мирон лежит на стойке, подпирая тупую, отяжелевшую голову ладонью, как резко чья-то угловатая, острая коленка ударяется о ногу Федорова. — Джигли, обдолбанное ты чучело, тебя Чейни уже минут пять ищет, — все тот же бармен дергает челкой и мерзко лыбится, кажется, белобрысому мальчишке, который, запыхавшись, плюхается на соседний стул. — Мы с Гноем в подвале искали зажигалку. — Ой, да мне не интересно, что вы там мутите, если я не в деле. Поднимай тощую задницу и вали к Чейни. Парень облизывает растрескавшиеся губы, трет переносицу и оттягивает ворот тельняшки. У него глаза стервятника, тело бьют какие-то судороги, а колено все еще вжимается в плоть Федорова. — Ладно, бывай, тогда, — парень машет рукой и уходит, немного шатаясь, распыляя свое дружелюбие каждому. Либо у него только что был пиздатый секс, либо приход. Либо и то, и другое. — Никогда не поверю, что та бурда, которую они колют по сожженым венам, лучше чем… — Кто есть Гной? — опухший от алкахи язык заплетается, но у Мирона зудит от любопытства, поэтому он пытается доебаться до бармена, перебивая его поток сознания, но тот лишь тычет в буклеты, лежащие на стойке, и утыкается в айфон. Обиделся, видимо. Мирон пожимает плечами и растегивает одну пуговицу на рубашке, разворачивая глянцевые «списки». Он ошарашенно и растерянно листает прозвища парней, их характеристики, фетиши, табу и цены за час, кривит в ухмылке рот, удивляясь самому факту мужской проституции. Хотя необычного, конечно, ничего нет. Когда он натыкается на фото того самого парня, рассматривает его сфокусированное лицо на неоновом фоне, то какие-то инстинкты стискивают его горло тугими кольцами. Любопытность и какая-то робость заставляет Мирона прищуриться и попытаться прочесть то, что начиркано в рамочке. Прозвище: Гнойный; Возраст: 26 лет; Позиция: универсал; Фетиши: японки, тентакли, гуро; Стоп-слово: грайм. Мирон сглатывает хмельную слюну и барабанит кончиками пальцев по стеклянной стойке. Привлекает ли его этот парень? Возможно. Будет ли он что-то предпринимать? Сомнительно. Он нервно трясет ногой и заказывает еще пару напитков. Выпивка бьет в голову, и желание потрахаться, в принципе, имеет место быть. Неужели, тебя заинтересовал этот обдолбыш с мерзостным и пакостным прозвищем? Что за бессознательные гомосексуальные тенденции, тебе уже не 20. Где здесь можно поссать? Мирон корчится как тяжелораненый, трет виски и, пошатываясь, ищет ближайший толчок. Туалет находится в противоположной стороне, он разукрашен в ядовитые кислотные цвета, и пока Мирон пробирается сквозь полуголые тела и находит ближайший писсуар, опорожняя мочевой пузырь, какая-то дама с покрасневшими нижними веками подходит к нему сзади и обнимает, грозясь переломить шею. В одной руке у нее косяк, в другой бутылка сидра, она ржет, а еще на ней красивое бикини зеленого цвета. — Ты либо хитрый, либо неполноценный! — дует она припухшие лиловые губки, когда на ее похотливые прикосновения и полуголое вымя, у Мирона не то что не встает, а ему просто тошно и неловко. Он бы осел на грязный кафель как тряпичный, но баба жмется к нему как муха на липучку, поэтому он закрывает глаза и ежится. Осознав, что от Федорова не добиться ровным счетом нихуя (ни хуя), самка сует ему в карман какую-то красную таблетку с выгравированными серпом и молотом и убегает. Мирон понимает, что это экстази. Мирон разворачивает списки блядей, впиваясь ногтями в фото. Мирон внезапно спокоен. Кровь циркулирует по телу с ядерной скоростью. Мирон отсчитывает деньги, чтобы снять парня на ночь. Никто не узнает, что с Мироном стало в этом фиолетовом дыму. *** Робость пробивает все мыслимые и немыслимые психологические отметки, когда Мирон, заламывая руки, идет за Чейни в отдельную вип-комнату. Дверь открывается, и Федоров задерживает дыхание, прежде чем зайти в помещение мышьякового цвета, в котором царит кисло-сладкий запах зеленого яблока и вина. Он бешено глотает густой воздух, и легкие его будто бы наполняются водой. Полный пиздец. Мирон собирается трахаться с мальчиком? Полный пиздец. — Он подойдет с минуты на минуту. Вы заплатили за час. Приятного времяпрепровождения, — Чейни панибратски улыбается и уходит, постукивая каблуками, оставляя Мирона в полном одиночестве и едком мареве ароматических средств. Он смертельно возбужден, каждый нерв его натянут, ведь Федоров успел закинуться веселящей таблеточкой любви, а в глаза ему будто бы пустили розоватую пыль, настолько сомнительно он себя чувствует. Мирон часто моргает, принюхиваясь к запаху лихорадки, а когда у двери слышится сбитый шорох, напрягается словно струна. Он передергивает плечами, наблюдая, как фигура в коричневой куртке, топчет порог, нащупывая стену. Он чем-то напоминает Мирону палача, а комната — тюремную камеру. Надвигаясь, парень протягивает Федорову руку и комкает что-то около приветствия. Ладонь у него теплая, а пальцы длинные, Мирон находит очень вежливыми такие отношения с клиентом. Болезненно-тревожное впечатление трахает, когда после рукопожатия, оба лишь смотрят друг на друга и молчат. — Надеюсь, здесь нет камер, — говорит Федоров, просто потому что надо что-то сказать. — Ну, мы же не в романе Оруэлла, — пожимает плечами собеседник и склоняет голову на свое плечо. — Самое хуевое — быть пролом. — Самое хуевое — быть крысой, — усмехается парень и чешет локоть сквозь истертую ткань. — А… а как тебя зовут? — У меня много имен. Он копается в карманах, медленно вынимает из куртки тюбик вазелина, пачку презервативов, самодельный желтый билет, бритвенное лезвие, какую-то черно-белую фотокарточку, жгут, ампулу и шприц, раскладывает это все по прикроватной тумбочке и обращается к Мирону. — Кто сверху? — Что? — Ты сюда о творчестве Сологуба пришел поговорить или поебаться, молодой человек? Пока Мирон трет шею сквозь воротник, раздумывая над тем, что, собственно, он тут забыл, парень снимает куртку, оставаясь в белой футболке, и садится рядом с Мироном на кушетку. Он торопливо вскрывает ампулу, заполняет веществом шприц, перехватывает свою руку выше локтя жгутом. Бледные пальцы дрожат, когда Гнойный проводит по вене кончиками указательного и среднего пальцев и втыкает иглу с препаратом в плоть. Венозная темно-красная кровь брызжет струйкой в шприц, а наркотик растекается по организму. Парень охает и блаженно улыбается, ослабляя жгут, сквозь зубы матерясь от удовольствия. Огромная, скрючившаяся над своей рукой туша со шприцом среди пошлых постеров и тумана. Картинка залюбуешься. Парень убирает всю утварь на тумбочку и кладет руку Мирону на плечо. — В этой комнате меня зовут Гнойный, — мямлит он и заглядывается на Федорова блестящими глазами, — и я видел, как ты смотрел на меня там, в зале. Понравился? — Да я… — Ладно. Кем ты обижен, раз пришел сюда? Ведь в каждом твоем слове я вижу зов о помощи, — его зрачки поддернуты похотью и блаженством, но Мирон видит лишь насмешку. Действительно, неужели в личной жизни все так плохо, что нужны шлюхи. — Хочешь, можешь выебать меня? Я буду чувствовать себя покорно и ничтожно, я уже вмазался, мне хоть как понравится. Хочешь? Или наоборот? — продолжает парень. Мирон молчит. Когда он рассматривал список претендентов, то не думал о том, как неловко это все будет происходить. — Трахни меня, — разрушает тишину Федоров, — выеби меня, потому что я больше не хочу так жить. Пожалуйста. Гнойного не надо просить второй раз. Он наскоро раздевается, откидывая одежду куда-то за кровать. Он кажется еще более развращенным, когда совершенно голый склоняется над Мироном, целуя его в дрожащие губы, прокусывая клыками, от чего Федоров сдавленно постанывает, но не отстраняется. — Блять, я так хочу увидеть тебя голым, — шепчет в ухо парень, расстегивая непослушные пуговицы на рубашке. Мирон пытается помочь, но возбуждение сковывает и не дает. Хуйня какая-то получается. Хороший тамада и конкурсы интересные. — Уйди, нахуй, криворукий, я сам, — Гнойный ржет с тех экивоков, что пытается провернуть Мирон с пуговицами, поэтому отталкивает его и делает все хорошо и самостоятельно. Через пару минут, они оба обнаженные и горячие, целуются и прижимают губы к бледным шеям друг друга. Гнойный стискивает талию Мирона, оставляя красные следы, и кусает ключицу, заставляя Федорова выгнуться и охуеть. Мирон боится прикасаться к тому оголенному зарубцевавшемуся месиву, что представляет собой этот парень сейчас. Его жестокие, грубые укусы и нежные зализывания раночек вызывают смешанные ощущения, но однохуйственно приятные. Как итог, вся шея Мирона в засосах, особенно рядом с татуировкой, и завтра этот лиловый ошейник будет пылать, напоминая о событиях этой ночи. Этот наркоман настолько дерзкий, что успевает залезть даже Мирону в ухо, болезненно покусывая хрящи. — Ты будешь корчиться с моим хуем в очке, понял? — по-животному рычит Гнойный спускаясь к низу, целуя бритый (вот это да) пах и нежную внутреннюю сторону бедра. Мирон пытается выкрутиться из цепких лап провозглашенного им же доминанта, но тот обнимает его ноги, стискивая холодные коленки. Сейчас бы по-шлюшьи застонать, хотя шлюха тут вообще-то другой человек. Мирону кажется, что его кожа вздувается и рвется под жаркими прикосновениями парня, когда он чертит какие-то схемы на теле. Мирон загнанно дышит, смотрит в темно-синий потолок с красивой люстрой, но видит лишь бездну, пожирающую его вместе со всеми эротическими конвульсиями. — Расслабься, — требовательно говорит соучастник и берет головку члена в рот, давясь, параллельно поглаживая ноги Мирона. Он сосет возбужденный член и улыбается, замечая, как Федорова скручивает похоть. По всей груди его расползлось красное пятно, похожее на сыпь, он сжимает пыльцы ног, дергается, подается вперед, хватая отросшие патлы блядского товарища по койке, прижимая его к паху. — Знаешь, мой мир такой чистый и добрый, — говорит молодой человек, целуя член, — да мой желтый билет чище слов, которые вы произносите друг другу. — Ты просто под кайфом. Каждый может быть счастливым от винта. А ты попробуй от жизни приливы ловить. Гнойный сдержанно кивает и соглашается. Но ему не нужны сейчас эти заморочки. Он скользит по податливой плоти, обжигая ее дыханием. Он объебан и влажно сосет красивому мальчику, который зажат в теле тридцатилетнего мужика, одинокого и нервного. — А ты слабый. Ты все можешь, но ничего не делаешь. Поэтому я вгрызусь тебе в глотку. Мирон распахивает глаза, пытается взвыть и отползти, когда резко в него вставляют мокрый палец и елозят там, заодно кусая скулу. Ему больно, очень больно, но и невыносимо приятно, когда язык слизывает предательскую слезу с щеки, а палец щекочет простату. Внизу все сжимается. Мирон чувствует себя падающим в пропасть, свихнувшимся, мертвым. Он не в силах держаться, когда Гнойный пикантно сует второй, а затем и третий палец, сгибая их изнутри, нащупывая нужные зоны. Федоров кричит и бесстыдно просит, заливаясь нежным подростковым румянцем. — Вставь мне уже, сука. — А ты заставь. Мирон плаксиво запрокидывает голову назад, комкая простынь в руках, потому что ему нравится это жестокое чудовище, проникающее в него, он хочет его, хочет его полностью, но оно лишь его дразнит, прерывисто дышит и кривит рот в ухмылке. — Я растягиваю стены сознания, а ты лишь стенки своего хлипкого ануса, — подмигивает сволочь, которой видимо, в кайф ломать изнутри Мирона. — Выеби меня, твою ж мать. Ладно. Гнойный широко раздвигает ноги Федорова, размазывает вазелин, надевает гондон и медленно вставляет член, сжимая бедра до кровоподтеков, и рвано двигается, заставляя Мирона чуть ли не плакать и выть. Суставы хрустят от неудобной позы, парень кусает соски Мирона, заползая глубже, в самые кишки Федорова, в самые потаенные стенки сознания, вытаскивая на поверхность все, что можно и нельзя. Давай же, громче, расставь ноги шире, вот так, тише, не плачь, ты теряешь человеческий облик, я тебя сразу приметил, давай, ну же, чувствуй вибрации моего позвоночника. — Как… как тебя зовут? — Мирон чувствует, как бьется пульс, как что-то жжет в районе ребер, а сознание расщепляется, когда возбуждение достигает предела. — С. Слава, — их взгляды встречаются, и Федоров сквозь слезы смотрит в мутные расширенные зрачки Карелина, в красный расплывчатый контур. Он смотрит на Преподобного Гнойного, который оглаживает его тощее тело, одновременно вбиваясь в него, на чудовищного садиста, который вытрахал из него всю моральную боль, оставив физическую. Мирон повторяет за Славой его же имя и кончает. Белые тягучие струйки украшают теперь его живот, и через пару секунд сливаются и со спермой Карелина. Он хватает Мироновы руки и целует их, припадая щекой к запястью, что-то подвывает, будто бы его ебали, а не он, будто бы извиняясь за причиненную боль. И я тебя трахаю, и ты меня трахаешь. И Мирону хочется, чтобы уже Слава, а не Гнойный лег с ним рядом, тяжело дыша, чтобы они обнялись, прижались костями, покурили, и, может быть, заснули вместе, а на утро уехали из этого черного, гниющего клоповника, держась за руки. Но тот лишь размазывает их общую кончу по впалому животу Мирона, одевается, отряхивается, не смотря на Федорова, который так и лежит с раздвинутыми ногами, распятый, с огромным, ноющим, гниющим ожогом в середине груди. И когда дверь шумно захлопывается, Мирон закрывает лицо руками, и долго плачет, прикасаясь к кровавым засосам, жалея, что впустил, жалея, что приехал, жалея, что лежит теперь один растерзанный в этой вакуумной пустоте. На тумбочке лежит то самое фото Славы на фоне полуразрушенной многоэтажки в Хабаровске и бритвенное лезвие. И я стремлюсь к сингулярности, а ты к сиюминутной близости…