зависть.txt

«что можешь ты предложить нам взамен нашего умения любить, ненавидеть, надеяться, плакать, жалеть и прощать?..» ю. к. олеша «зависть»

***

      «Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно. Эти песни его, в которых нет ни мелодии, ни слов, а есть только одно «та-ра-ра», выкрикиваемое им на разные лады, можно толковать так:       «Как мне приятно жить… та-ра! та-ра!.. Мой кишечник упруг… ра-та-та-та-ра-ри… Правильно движутся во мне соки… ра-та-та-ду-та-та… Сокращайся, кишка, сокращайся… трам-ба-ба-бум!»       Прочитав абзац, я прикрыл глаза, устало потёр переносицу, но переплёт не закрыл — я нечаянно зажал страницу в пальцах. Я никак не ожидал найти в привокзальном киоске рассказ с уклоном в копрофилию советского производства. Поэтому я продолжил читать.       «Когда утром он из спальни проходит мимо меня (я притворяюсь спящим) в дверь, ведущую в недра квартиры, в уборную, моё воображение уносится за ним. Я слышу сутолоку в кабинке уборной, где узко его крупному телу. Ёго спина трется по внутренней стороне захлопнувшейся двери, и локти тыкаются в стенки, он перебирает ногами. В дверь уборной вделано матовое овальное стекло. Он поворачивает выключатель, овал освещается изнутри и становится прекрасным, цвета опала, яйцом. Мысленным взором я вижу это яйцо, висящее в темноте коридора».       Теперь мне нравилась эта книга ещё сильнее. Роман советского производства с уклоном в копрофилию с главным героем-гомосексуалистом.       Я улыбнулся своим мыслям, однако затем с шумом захлопнул книжку в жёлто-зелёной обложке, пропахшую грязным вокзалом.       На лавку рядом со мной кто-то подсел, я даже не взглянул на этого человека. Питерский вокзал — довольно людное место. Однако странно, что незнакомец пристроился именно здесь. В прогнозе значился дождь (в подтверждении этого факта на небе ещё с утра сгущались тучи), и если человек искал место для отдыха, то эта лавка — не худший, но всё же необдуманный вариант.       Улыбка сползла с моего лица, я нахмурился, опять раскрыв переплёт и быстро пролистывая бледно-серые страницы.       Я перевёл взгляд на урну, стоявшую рядом. Я жалел, что потратил на эти страницы с текстом свои, наверное, последние наличные. Зачем-то напыщенно и громко фыркнув, я замахнулся.       Швырнуть книгу не хватило духа. Я опустил руку и тяжело вздохнул.       И чёрт меня дёрнул взглянуть на человека рядом. Он был одутловат, с бутылкой пива в руке и без шапки, которая бы при всём желании не смогла полностью скрыть темно-рыжих кучерявых волос. Смотрел он на меня с нескрываемым удивлением, рот его приоткрылся.       — Настолько хуёвая книга? — От громкого высокого голоса я вздрогнул.       Я не знал, что сказать. Я продолжал смотреть ему прямо в глаза, которые теперь сощурились, и, казалось, потемнели.       — Да, ничего особенного, — начал я и неопределённо махнул рукой. — За исключением того, что это одна из самых… ебанутых вещей, которых начинал читать.       — Мда-а, — протянул собеседник после пятисекундной паузы. Он отхлебнул пива из бутылки и уставился куда-то вдаль, на мгновение замолкнув. — Это, случайно, не сборник песен Виктора Цоя?       Я сухо и неестественно хохотнул. Стало стыдно, что большего выдавить из себя я не смог. Как-никак, шутку стравил Юрий Хованский.

март, 2012 год

***

      Маленькая кухня пустовала. Я в одиночестве сидел за деревянным столом, покрытым грязной клеёнкой. Я со скукой вертел гранёный стакан в правой руке, не сводя с него глаз. С самого вечера в нём не побывало ни капли алкоголя. Поэтому мне одному не было весело на этой вписке.       Из открытой форточки послышалось громкое чириканье воробьёв. Странно, что эти твари решили погалдеть глубокой ночью. За несколько минут верещание успело мне надоесть, но форточку я не закрыл. Она единственная спасала меня от запаха перегара в этой маленькой, душной и мерзкой во всех смыслах кухне. В коридоре послышались шаги.       Я искренне надеялся, что ко мне приближается не Хованский.       В узком проходе появилась знакомая высокая фигура. Юра, опёршись на дверной косяк, счастливо улыбался, глядя на меня. Но вряд ли он улыбался мне — Хованский ведь пьян. Спирт попал в кровь, всё такое… Я кисло ухмыльнулся Юре в ответ. Тот загадочно приподнял брови, медленно подошёл к столу и сел напротив меня.       — Дай угадаю: Черников наконец-то заснул?       Я недовольно уставился на приятеля, скрестив руки на груди. Его светлые глаза расширились, но Юра всё же продолжал улыбаться.       — Откуда знаешь?       Откуда знаю? Блять, легче вопроса не мог задать?       Хованский познакомил меня с Черниковым в мае. Делал он это, мягко говоря, нехотя: постоянно запинался, махал руками не к месту, говорил на повышенных тонах. Зато Никита приятно улыбался мне, даже первый протянул руку. С вежливой учтивостью я пожал её. Я до сих пор смеюсь, вспоминая ту морду Юры, когда он смотрел на наши с Никитой сплетённые пальцы. Тогда я окончательно понял, что инициатором знакомства был Черников.       Весь апрель мы с Юрой часто созванивались, в основном говорили насчёт его «работы». Он тестировал на мне свои шутки, я не смеялся. Обычно, в конце разговора он посылал меня нахуй. Черников, наверное, успел заметить, что его друг постоянно с кем-то говорил по телефону. И заинтересовался мной.       — Ты с ним носишься, как с писаной торбой, — ухмыльнулся я, наблюдая за тем, как улыбка сползает с лица Хованского. — Так… мило.       За прошедшее лето я неоднократно успел это подметить. Никита всегда радовался, когда я наведывался в скромную обитель Хованского, чтобы пообщаться с приятелями. Юра же сильно мрачнел, заметив, что Черников подбегал ко мне и начинал обниматься, едва я переступал порог комнаты. Хованского с ног до головы пробирало едва заметное недовольство.       — Слушай. — Юра опустил глаза, мгновенно посерьёзнел. Сложив пальцы в замок, он снова посмотрел на меня. — Э-м-м… Никите не нравятся наши перепалки…       Никите не нравится… Кто-нибудь, кроме Никиты, существует?       Конечно, никому не нравились наши ссоры с Юрой. Когда он обвинял меня в несусветной чуши, когда я говорил, что он несмешной, когда мы называли друг друга пидорами, когда бутылка со звоном разбивалась об стену. Мы были очень разные, даже слишком. Если бы не та отвратная «Зависть», мы никогда не заговорили.       — …и он… в общем… — Хованский настойчиво буравил меня глазами. Я скривил губы, но продолжал слушать. — Короче, давай хотя бы ненадолго забудем о наших разногласиях. Ради Никиты.       — Ради Никиты? — переспросил я. В свои слова я старался вложить все свои негодование и презрение, злость и непонимание. — Не потому, что это глупо и бессмысленно? Только потому, что этого хочет Никита?       — И поэтому тоже, — мгновенно исправился Хованский и выпрямился на стуле. Его «проникновенная» речь закончилась.       Я презрительно фыркнул и посмотрел куда-то в сторону, обводя взглядом старые навесные шкафчики. Слова Юры не хотелось прокручивать в голове ещё раз или как-то анализировать. Они отчего-то вызывали неприятное жжение, а слова-паразиты выходили из его рта, как… Я почувствовал себя довольно мерзким человеком, на миг представив в голове один из первых абзацев того рассказа.       — К чёрту. — Я перевёл глаза на Юру, томившегося в молчании уже несколько минут. — Я согласен.       Я счастливо оскалился, заметив облегчённо вздохнувшего Юру, снова улыбающегося и безумно довольного.       — Кстати! — Хованский начал рыться в карманах потёртых джинсов, я внимательно наблюдал за ним. Наконец, закончив поиски, он протянул мне паспорт. — Ты забыл в гостиной.       — Спасибо, — замешкавшись, поблагодарил я и быстро выхватил из руки приятеля документ.       Я надеялся, что он не заглядывал.       Внезапно Юра громко хохотнул, на что последовал мой непонимающий и испуганный взгляд.       — Я не знал, что ты Уткин. И почему я никогда раньше не интересовался твоей фамилией?       — Пошёл ты…

сентябрь, 2012 год

***

      — Тебя, я вижу, радует перспектива конца света, — рассуждал Юра, снова пристроившись рядом со мной, — поход за очередной бутылкой пива в другой конец комнаты потребовал поднятия его задницы с кровати.       — Армагеддон — нечто само по себе забавное. — Развалившись на его вечно незаправленной койке, я глазел в белый потолок, который затем мне быстро наскучил. — Ничего плохого в нём нет. Просто смешно, что люди верят в его сегодняшнее… пришествие?       — Эти пидоры весь год нам мозг ебали, — продолжал Юра. Глотнув пива, он поставил бутылку на пол и лёг рядом со мной. — Надеюсь, сегодня они все подохнут к хуям.       — Ты поэтому сегодня в чёрной рубашке? — поинтересовался я и перевернулся набок. Красивая тёмная ткань привлекала моё внимание, я машинально провёл пальцем по складке на рукаве. Мне всегда нравились чёрные рубашки. — Траур?       — Да не знаю. — Хованский нахмурился и пожал плечами. — Надел первое, что под руку попалось.       Я ухмыльнулся и снова откинулся на подушки. Происходящее казалось мне необычным. И не только потому что сейчас я непринуждённо болтал с Юрой. Хотя бы потому, что мы впервые были вдвоём у него в коммуналке. Ни Черникова, ни других его безликих приятелей. Но, честно, первое радовало больше всего. Никаких дружеских ужимок, громких разговоров, нежных и ревнивых взглядов Хованского в сторону Черникова. Нежных и ревнивых, блять.       — Приди сегодня Никита — наверняка бы полчаса одежду подбирал, — ляпнул я невпопад, о чём сразу же пожалел, осознав смысл сказанного. К счастью, у Хованского не было настроения ругаться.       — Нет, — спокойно ответил Юра и снова потянулся к бутылке. — Странно, что ты думаешь о нас как о пидорах.       Я скривил лицо, прокрутив в голове его фразу ещё раз. Захотелось резко сменить тему, но путного в голову ничего не лезло.       — До Армагеддона остался час, — торжественно провозгласил Хованский, мелком глянув на наручные часы. Отсалютовав мне бутылкой, Юра прильнул губами к горлышку, но почти сразу отпрянул от него, скорчив недовольную мину. — Вот чёрт!       Замахнувшись, Юра швырнул бутылку на пол. Та, не разбившись, покатилась к вешалке.       — Почему пиво так быстро конча-а-а-ется? — взвыл Хованский. Пошатываясь, он поднялся с кровати. — Что там у нас осталось?       Он медленно подошёл к полке, где ярко блистали в жёлтом свете пустые бутылки, как шлюхи на освещённой трассе. Среди них Юра каким-то чудом отыскал неоткрытую бутылку вина. По-моему, я и дарил её Хованскому когда-то давно. Юра обвёл недовольным взглядом белое полусухое.       — Чё за бабское пойло? — выплюнул он, кинув бутыль на одеяло. Затем Юра многозначительно посмотрел на меня. От его взгляда по телу пробежали мурашки, характер которых я не определил. — Может, разделишь его со мной?       — Ты же знаешь — я не пью, — учтиво отказался я. Затем, приняв позу лотоса, я продолжил внимательно наблюдать за приятелем.       — Ой, всё-ё! — закатив глаза, снова протянул Хованский, только теперь громче и противней. — Затирай кому хочешь, я в твоё ЗОЖевство не верю. Ты будешь пить со мной.       — Это вопрос?       — Это утверждение.       Я фыркнул, пододвинулся ближе к окну. Юра быстро достал из своих закромов штопор и, прихватив бутылку, плюхнулся рядом со мной, заняв вовсе не худыми ногами половину кровати. Вино Хованский открыл быстро, почти профессионально. Швырнув пробку со штопором туда же, куда и несколько минут назад пустую бутылку из-под пива, Юра протянул мне вино.       — Я не буду пить.       — Будешь.       — Не буду.       — Иди тогда нахуй.       Хованский отхлебнул прямо из горла, высоко запрокидывая голову, затем оторвался от бутылки, вытер рукавом губы.       — Какая же ты мразь, Уткин!       Я шумно выдохнул и, одарив Юру презрительным взглядом, отвернулся к окну. Через полминуты молчания Хованский начал хлопать меня по плечу, я обернулся. Он игриво повёл бровями.       — Хочешь вафлю?       — Тебе уже хватит.       Я вырвал бутылку вина из его руки в надежде его позлить.       — Ты чё, блять, охуел, пидор ебаный? — Юра схватился за бутылку, притягивая её к себе, и посмотрел на меня, наверно, со всей ненавистью, которой мог. — Отдай, нахуй, пока по ебалу не получил, пиздюк мелкий.       — Я старше тебя. — Я злобно улыбнулся, снова потянув на себя вино.       — Да мне похуй. — Хованский резко притянул бутылку к себе, но не вырвал из моей руки. — Это моё вино. — Прижал её, бутылку, к груди. — Это мой дом. — Наклонился ко мне. — И ты вылетишь отсюда тогда, когда я захочу. — И почти вплотную прижался своим носом к моему. — Пидор.       — Мразь.       Я отпустил бутылку, но Хованский не спешил увеличивать дистанцию. Напротив, он всё-таки прижался к моему носу. И улыбнулся, словно маньяк перед изнасилованием и последующим расчленением жертвы.       — Уткин, — Юра понизил голос, — а почему ты не пьёшь со мной вино? Я ведь знаю, что ты неравнодушен к алкоголю. Так отдайся ему.       — Звучит так, будто ты хочешь, чтобы я отдался тебе, а не алкоголю. — Я нахмурился и отодвинулся, но упёрся в подоконник. — Пей своё вино, а я книжку почитаю.       — Книжку?! Какую, блять, книжку, нахуй?! — Хованский снова прильнул ко мне. Теперь я действительно напрягся. — Ты можешь умереть через час! Ты должен сделать что-то необычное!       — То есть нажраться в хлам? Это немногим лучше. — Каким-то чудом я вылез из-под Юры и отполз на другой конец койки.       — Зато не обыденно!       Хованский глотнул ещё вина, снова запрокинув голову.       — У всех разная обыденность. Я книжки читаю, ты бухаешь. — Я наклонился к рюкзаку на полу и достал «Зависть», купленную в марте на питерском вокзале.       — Какой ты зануда, Дима!       Юра откинулся на подушки.       — Ты, кстати, давно её не читал.       — Я знаю.       Хованский наконец-то замолчал, а я погрузился в чтение. Глава, как я понял, состояла из письма, начало которого я прошёл уже пару дней назад. Выбрав случайную строчку, я начал читать.       «Я получил постель. Само это слово было для меня таким же поэтически отдаленным, как слово «серсо». Вы мне дали постель…»       — Почитай вслух.       Я оторвался от книги. Пару секунд мы с Юрой сверлили друг друга взглядами, но затем я всё же вернулся к чтению. Теперь уже вслух.       — «С высот благополучия спустили вы на меня облако постели, ореол прильнувший ко мне волшебным жаром, окутавший воспоминаниями, негорькими сожалениями и надеждами».       Я посмотрел на Хованского, тот молча кивнул и подсел ближе.       — «Я стал надеяться на то, что можно еще многое вернуть из предназначенного для моей молодости».       Я слышал шорох простыней совсем рядом и периферическим зрением наблюдал за Юрой, который пристраивался рядом.       — «Вы меня облаго… облаго… облагоде…» Блять! — Я чуть было не захлопнул книгу, но Хованский зажал страницу между пальцами и нагнулся к ней.       — «…об-ла-го-де-тель-ство-ва-ли…»       — Да, точно.       Мне было безумно стыдно за запинку, пальцы слегка похолодели. Внезапно мне на плечо опустилась голова Юры. Я решил, что он был окончательно пьян, поэтому не стал его трогать.       — Читай.       Тихо, хрипло, настойчиво.       — Ладно. — Я прокашлялся и продолжил. — «Подумать: меня приблизил к себе прославленный человек! Замечательный деятель поселил меня в своем доме. Я хочу выразить вам свои чувства».       — Выражай.       Меня немного пугали и одновременно раздражали его однозначные реплики, поэтому я повернул к нему голову и едва не уткнулся губами в его лоб. Юра поднял голову и посмотрел на меня, оставаясь при этом на минимальной дистанции. Я резко отвернулся и уставился в книгу.       — «Собственно, чувство-то всего одно: ненависть».       Я снова взглянул на Хованского. Какая-то пара миллиметров была между нами. Следующую строчку я произнёс прямо Юре в лицо, отчего плечи покрылись приятными мурашками.       — «Я ненавижу вас…»       Пока я говорил, Юра аккуратно обвил рукой мою шею и, прикрыв глаза, потянулся к моим губам. Я опешил и уже собирался отстраниться, но, когда его язык неумело прошёлся по уголку рта, и теплые губы едва осязаемо коснулись моих, Хованский закрыл глаза и упал мне на бедра. Боль от удара его головы о мои ноги несильная, в юности бывало и хуже.       Он размеренно дышал, горячий воздух едва обжигал кожу на коленной чашечке. Однако лёгкое неудобство не помешало мне снова уткнуться в книгу и продолжить читать теперь про себя.       Дочитав страницу, я глянул на наручные часы Хованского (его рука несильно сжимала моё бедро). Десять минут двенадцатого. Я молча наблюдал, как секундная стрелка на его часах сделала полный оборот. Только тогда я всё-таки вытер угол губ кулаком, без презрения, злобы и уж тем более радости и желания слизнуть его поцелуй со своей руки.

двадцать первое декабря, 2012 год

***

      Решение уехать в другую страну Хованского поразило. Он не начал задавать стандартные вопросы а-зачем-а-почему, даже пытался показать безразличие, наблюдая за желтоватой струёй шампанского, наполняющей бокал. Но его глаза не сверкали, как обычно бывало при взгляде на алкоголь. Тяжесть, с которой он смотрел на несчастное дешёвое шампанское, коробила почему-то меня, я вжался в жесткий табурет.       — Может, хотя бы сегодня выпьешь со мной?       Он отвлёкся от наполнения своего бокала и глянул на меня. Подавленность в глазах Юры исчезла, но, вроде голубые, они всё ещё казались темно-зелёными в жёлтом свете под потолком его халупы. Я сглотнул и опустил голову, вспомнив случай около недели назад, когда отказался от вина.       — Выпью.       — ЗОЖник сдался. Поздравляю.       Хованский кисло улыбнулся, выливая остатки алкоголя мне в стакан. Он поставил бутылку на пол и мельком проскользнул глазами по пустой комнате. Никто, кроме меня, отмечать наступление 2013-го года к Юре не пришёл.       Я понимал, что часто меняю свои желания, как и все люди, но сейчас как никогда неплохо смотрелись в крохотной обители Хованского человек десять, чтобы его помятое лицо затерялось среди остальных голов, счастливых и пьяных. Здорово бы было, если Юра к ним присоединился.       — Мы прослушали Путина.       — Я знаю.       Юра взял с компьютерного стола бокал и осушил почти сразу. Я потянулся к своему и сделал небольшой глоток. Одновременно сладкое и горькое пойло обожгло горло, но я даже не сморщился. Я опустил глаза в пол.       — Куда собираешься-то?       — В Прагу.       Хованский ухмыльнулся, хоть я и не видел, лишь почувствовал лёгкое движение воздуха от его выдоха. Я решился спросить о том, что Хованский думает о моём отъезде.       — Когда я сказал тебе, что уезжаю, ты так…       — Что?       — Смотрел… будто я задушил котёнка у тебя на глазах.       Я удивился и глянул на Юру, начавшего отчего-то безумно громко хохотать. Когда он успокоился и шмыгнул носом, Хованский наконец-то ответил мне.       — Ну, котят душить не надо. Я сам с этим справлюсь.       — Ты душишь котят?       — Нет, не совсем, то есть, нет. Блять.       Я улыбнулся его проколу. Встретив растерянный взгляд, я кротко хохотнул.       — Я никому не скажу.       — Я надеюсь.       Юра взял мой стакан и отпил из него — перед этим я молча кивнул на его движение подбородком в сторону шампанского.       — И на ком мне теперь свои шутки тестировать?       Я снова улыбнулся.       — У тебя есть куча друзей.       — Эта куча никогда не скажет, если шутка несмешная.       В голове всплыл Никита, приветливо машущий мне рукой, но исчезающий в тумане.       — Но и меня ты толком не слушаешь.       — Потому что ты несмешной хуесос.       Хованский осушил и мой стакан. Я продолжал смотреть на него с непринуждённой улыбкой, хотя после последней фразы безумно хотелось съязвить в ответ.       — Ладно, извини, братан.       Он хлопнул меня по плечу, я кивнул.       — Я ж люблю тебя, хоть мы и срёмся.       Слову «люблю» я не придал никакого значения. Искажать смысл его слов я даже в мыслях не стал.       — Я тоже люблю тебя, хоть ты ещё тот подонок.       Мы тихо и в унисон засмеялись, опустив глаза, но нашу радость прервал ритмичный стук капель по крыше. Я и Юра почти одновременно повернулись к незашторенному окну.       — Ебаный Новый год!       Комнату оглушил мой хриплый смех, пока Хованский добирался до окна, чтобы прикрыть его тяжёлой шторой.       — Ссаный дождь. Ненавижу, нахуй. Надеюсь, хотя бы в твоей ебаной Праге его не будет. — Дёрнув шторку немного вправо, Юра добавил, — почитай ещё свою «Зависть», не хочу слушать чёртов дождь.

первое января, 2013 год