В тени и безмолвии

— Эй. Ты меня слышишь? Чарльз говорит, что не стоит снова пугать тебя. Эрик замер в кровати. Кровати? Воспоминания нахлынули, и, по мере того, как действие медикаментов ослабло в его организме, мысли прояснились. Его перевезли в Дом Ксавьера, телепат пытался залезть в его разум и заставил спать. А рядом сидела молодая девушка, чей голос он слышал раньше. — Ты же знаешь, что я вижу, что ты не спишь, да? — её тон был по-детски раздражённым, будто ей сказали, что Элвис Прэсли не клёвый. — Так садись уже. — А что будет, если я этого не сделаю? — прошептал он. Говорить всё ещё было больно, но уже было легче. — Ничего вообще-то, но лёжа будет неудобно пить 7-Up. 7-Up? Годы прошли с тех пор, как он ел что-либо, кроме безвкусной дряни из лаборатории. Он услышал шипение газа из открытой бутылки, вдохнул через нос и уловил запах не только содовой, но и чего-то, похоже, маслянистого. — Ну же. Ты, должно быть, голоден, ведь так? — теперь её голос был не таким нетерпеливым. Эрик сел. Возможно, в еде был яд или наркотики, но в любом случае ему нужны были калории, чтобы восстановить силу. — Только не бесись, окей? Я поставлю поднос на кровать. С обеих сторон от тебя будут поручни. Ничего страшного. Эрик уловил звук соприкосновения фарфора и пластмассы, почувствовал вес, опустившийся на кровать, по бокам от его бёдер. Девушка сидела настолько близко, что Эрик мог учуять запах её парфюма — цветочный и очень резкий, такой, как девушки предпочитают, только начиная пользоваться духами. — Вот так. Бутылка 7-Upʼа стоит в правом дальнем углу подноса. В центре — тарелка с яичницей, слева от тарелки — вилка. Bon appetit, как говорит та дама из телевизора. Эрик потянулся к подносу. Ему врали и раньше. Однако его пальцы встретились со стеклом, холодным и влажным от конденсата. На бутылке были небольшие углубления, такие же, какие, он помнил, были на бутылке 7-Upʼа. Он поднял её, пытаясь вспомнить длину бутылки, и горлышко встретилось с его губами. Затем он сделал глоток газировки, сладкой, прохладной и шипучей, но благоприятной для его чувствительного горла и желудка. — Вот так, — сказала она, и Эрик услышал улыбку в её голосе. Он нашёл вилку, что было неудивительно, пластиковую, и ткнул ей в тарелку. Весь процесс был довольно неловким. Он не умел толком делать этого. Будучи слепым, Эрик ни разу не ел нормально, его кормили как животное, иногда силой. Яичница была достаточно сухой, чтобы её можно было легко проткнуть, и мягкой, но без соли и перца, как он любил. Но это была еда, настоящая еда, вкуснее всего, что он когда-либо ел. Только прекрасный самоконтроль сдерживал его от того, чтобы не наброситься на неё. Леншерр пытался сохранить хотя бы видимость манер приличия. Иногда он любил напоминать своим похитителям о том, что он человек, а не животное. Запивая последний кусочек ещё большим глотком газировки, мужчина снова услышал голос девушки: — Я Рейвен, кстати. — Рейвен, — повторил он. — Эрик. Он подыгрывал: такие поступки часто сбивали начинающих охранников с толку. И что это за странная тюрьма, которая даёт ключи девчонке? — Эрик. Приятно познакомиться. — А затем недовольство снова прокралось в её голос: — Было бы неплохо, если бы в следующий раз, когда встретишь моего брата, ты бы не пытался поколотить его, когда он пытается быть вежливым с тобой. Рука Эрика напряглась на бутылке. Можно было бы использовать её как оружие. — Твой брат. Телепат. — Его зовут Чарльз Ксавьер, и он — единственная причина, почему ты всё ещё жив. Дом Ксавьера. Чарльз Ксавьер, миллионер. Это имело смысл. Этот мягкий голос и эти успокаивающие слова в оболочке власти и угрозы. — Он влез в мою голову. — Да, влез, — Рейвен забрала пустую бутылку и выхватила поднос. Посуда зазвенела. — Потому что он пытался поговорить с тобой! — Но есть другие способы говорить! Она глубоко, рвано вздохнула. — Не для Чарльза. Слушай, тебя бесит чтение мыслей? Я понимаю. Правда понимаю. Это расстраивало меня тоже, в детстве. Но я привыкла к этому. У меня не было выбора. — Он дурит тебя, — хотел бы он знать, отражается ли на его лице презрение. — Он не может говорить. Чарльз немой, — Рейвен затопала к двери и резко выкрикнула: — Ты не единственный, над кем ставили опыты, знаешь ли. Это обескуражило Эрика. Он не чувствовал вину, он никогда бы не стал извиняться за то, что защищался. Он чувствовал стыд. За то, что не признал такую же жертву, как он сам. За то, что делал то же самое, что и их похитители. Дверь закрылась. Замок повернулся, и Эрик забыл проследить за ним, чтобы начать заучивать свой путь на волю.

***

Когда Эрик сел на краю кровати, темнота была почти абсолютно чёрной, а лицо не чувствовало прежнего тепла. Либо они зашторили окно, либо же наступила ночь. Эрик предпочёл бы второй вариант. Наконец он остался один. Мужчина осторожно поднялся и вытянул руку назад к ближайшей стене. Отсюда он мог начать исследовать свою новую камеру. Кровать, ковёр, шкаф с ящичками — также из древесины. Окон было два, а не одно, оба на дальней стене — он ещё не заходил так далеко в её направлении, чтобы это понять. Сердце заколотилось быстрее, когда рука наткнулась на дверь, но та оказалась запертой. Достаточно ли его силы восстановились, чтобы открыть её? Возможно… Но, из-за незнания здешнего режима и вероятности наткнуться на охрану в коридоре или на периметре, шанс был слишком мал. Условия содержания здесь были… учитывая кровать и завтрак, очень человечными. Так что Эрик мог позволить себе выждать некоторое время. У него мог быть всего один шанс, и было бы глупо тратить его. И всё же он постоял у двери некоторое время, держа ладонь на ручке. Он так долго был изолирован от металла в лаборатории, что жаждал его присутствия. Он позволил себе прочувствовать его всем своим измученным телом. Это чувство было самым близким к радости из всего, что он чувствовал за последние годы. Когда ослабшие ноги начали сдавать, он направился к кровати, держа перед собой одну руку, ещё раз проверяя положение вещей. Он ещё успеет прижиться здесь и будет ориентироваться так, будто и не терял зрение. Но его удовлетворение было туманным из-за изнеможения, что до сих пор не ушло. Несмотря на то, сколько Эрик спал в последний день, его утомлённое, потрёпанное тело всё ещё нуждалось в отдыхе. Да и к тому же, кто знает, как долго ещё он сможет наслаждаться такой роскошью, как кровать? Он мог вновь оказаться на бетоне в любой момент. Даже мельчайшие удовольствия могут стать необычайным наслаждением при долгом их отсутствии и мысли, что их больше не будет никогда.

***

Эрик проснулся от стука в дверь. С каких пор это тюремщики стучатся? — Заходите, — подыграл он. Дверные петли повернулись, и он почувствовал дуновение воздуха, садясь на кровати. Он слышал шаги, но голоса не было. Ох. Эрик прочистил всё ещё больное горло. — Рейвен объяснила. Мне не нравится, что ты влезаешь в мою голову, но ты можешь говорить, если надо. — Я бы хотел сказать совсем немного, только то, что мне жаль, что напугал тебя вчера. Я подумал, что тебе было бы комфортней очнуться не в одиночестве. Очевидно, я прогадал. — Я бы не стал причинять тебе боль, если бы знал. — Я это понял. Теперь, если ты хочешь, ты можешь общаться с теми, кто способен говорить более традиционным методом. Меня зовут Чарльз Ксавьер, я здесь главный, и я думаю, у тебя есть много вопросов ко мне. Я подумал, что стоит дать тебе возможность задать их. Без сомнения, ответы будут ложью, но узнать даже ложь значило узнать хоть что-то. Хорошо разглядев накидку, можно угадать форму того, что она скрывает. — Что такое этот Дом Ксавьера? — Дом Ксавьера — это дом помощи и ухода за мутантами. Мы берём к себе мутантов, с которыми плохо обращались, которых выгоняли из семей или, если мне удаётся их вытащить, тех, над кем ставили эксперименты. Мы выхаживаем их. Все, кто не находится в розыске по тем или иным причинам, абсолютно свободны и могут уходить, если захотят. Большинство предпочитает это место лабораториям Шоу. Эрика передёрнуло. Чарльз продолжил как ни в чём не бывало: — В конце концов, если ты хочешь рискнуть оказаться в реальном мире — это твой выбор. Всё, чего я попрошу — это чтобы ты обставил свой побег настолько убедительно, насколько возможно, не убивая никого. Если станет известно, что я отпускаю мутантов без разрешения правительства, спасать остальных будет гораздо сложней в будущем. Так заманчиво, так вежливо представлено, с достаточной долей реализма для правдоподобности. — Как ты узнал обо мне? — У меня есть связи в лабораториях Шоу… В общем, я не хочу преувеличивать. Они говорят мне относительно мало о своих «пациентах». Но моя способность позволяет мне узнать больше, когда я хочу. Получается, как и все телепаты, Чарльз Ксавьер использует чужие умы. Эрик не ожидал ничего другого, но эта смесь страха и сострадания сбивала с толку. — А ты чувствуешь то или другое? — Ты можешь уничтожить меня, — ответил Эрик. Телепатия — это одна из вещей, от которой нет защиты, что Эмма Фрост, правая рука Шоу, не раз доказывала. — А ты можешь уничтожить меня. Большинство из нас способны уничтожить друг друга. Разрушение — это, к сожалению, очень простой способ решения проблем. Я предпочитаю созидание. Эрик не был уверен, как ему стоит реагировать на это. Такую информацию стоило обмозговать. Но позже. Сейчас он сконцентрировался на том, насколько они с Чарльзом Ксавьером оказались похожими: раз у них обоих были способности и оба они имели схожий жизненный опыт, возможно, и слабости у них были одни на двоих. — Рейвен сказала, над тобой проводили эксперименты. Пауза. — Да. — Шоу? — Нет. Первым, кто ставил на мне эксперименты, был мой отец. Даже мысль об этом была леденящей кровь. Мысли о том, как злобные, враждебно настроенные люди (или худший враг — как Шоу) обращаются с тобой как с животным, ужасали, но когда Эрик попытался представить, будто это делает с ним его отец, — он не смог. Этого бы никогда не произошло. Эрик бережно хранил далёкие воспоминания о мирной и безопасной жизни и родителях, которые обеспечивали её несколько лет в его детстве. Каково было бы никогда не иметь этого? — Всё не настолько плохо, как ты представляешь. Мой отец был действительно заинтересован. Он полагал, что он мог помочь мне, поняв мою мутацию. — Он ставил опыты над ребёнком, — слова выходили рычанием, царапающим больную глотку. — И ты миришься с этим? Снова пауза. — Нет. Не мирюсь. Действия моего отца были ровно насколько неправильными, насколько мотивы — благосклонными. — Тогда почему ты оправдываешь его? — Я думаю, его мотивы — и есть оправдания. Но, видишь ли, после его смерти, я попал под опеку Курта Марко, который, в свою очередь, ставил иные эксперименты. Его мотивы не были и близко доброжелательными. И, уверяю тебя, это многое меняет. Я остро чувствовал эту разницу каждый день своей жизни после. — Это Марко… — как правильней сказать? — лишил тебя голоса? Чарльз издал звук: не голосом, скорее просто фыркнул носом и ртом одновременно, что смутно напоминало смех. — Ты видел фильм «Мистер Смит едет в Вашингтон»? — Эрик мотнул головой, не понимая, как это может быть уместным. — Ну, в этом фильме есть сцена, где персонаж Джимми Стюарта занимается флибустьерством — говорит часами без остановки перед конгрессом. По сюжету голос подвёл его, но он не останавливался — настолько упорно он действовал ради благородной цели. Стюарт был настолько сосредоточен на своей роли, что попросил врачей промыть его горло хлоридом диртути перед сценой. Он жёг свою глотку, чтобы воссоздать нужную боль. Курт Марко услышал эту историю, и это вдохновило его. Он пытался заставить меня проецировать свои мысли в головы других людей, говорить с ними телепатически, так, как я делаю это сейчас. Тогда я ещё этого не умел. И он начал выжигать мою глотку химикатами, так, чтобы я не мог говорить по часу, по дню, он давил на меня, всё время давил… Тишина в голове Эрика стала такой же, как и в комнате. Он чувствовал напряжение Чарльза. Вспоминал, каково было быть маленьким испуганным мальчиком в комнате со «Шмидтом», задающим ему вопросы, просящим сделать непосильные вещи, обещающим причинить боль, если тот не сможет. — Однажды Марко зашёл слишком далеко. Он заменил химикаты на ещё даже более кислотные и токсичные, чем он предполагал. Врачи спасли мою жизнь, но не мой голос. — Ты ведь отомстил ему? — Мести быть не могло. Он был замешан в смерти моего отца. Он свёл мою мать с ума и разрушил ей жизнь. Он мучил меня. Он позволял своему сыну издеваться надо мной. Чтобы причинить ему столько боли, сколько он причинил её мне… мне бы пришлось стать другим человеком, коим я не являюсь. — Ты не мог отпустить его так просто. — Я бы не сказал, что это было так просто. — Прости. Я не должен был это говорить. — Ты не должен извиняться, — легко ответил Чарльз. — Кажется, теперь нам вполне удобно говорить. Видимо, из-за того, что наши пути в чём-то схожи, поэтому я думаю, что нам стоит работать вместе. Но если ты предпочтёшь общаться с кем-то, кому не необходимо прикасаться к твоему разуму, я могу это устроить. Эрик задумался. Хоть и его отношение к телепатии было весьма непростым, он мог поверить, что Чарльз будет держать свои способности в узде и использовать их в приличных рамках, если Эрик пожелает. — Давай начнём, ты и я. — Мне нравится, как это звучит. Да. Давай начнём.