Рыцарь и дракон

Оказываясь после стольких лет у пещеры последнего в его стране дракона, Артур – вот странность – не может вспомнить, как дошёл сюда. Кажется, последнее видение, отпечатавшееся перед его глазами – сиреневый дракон, взмывающий в небо, и Ал, зажатый в его когтях. Больше ничего не получается видеть. Совсем ничего. Путь до логова был долог и мучителен – не одну пару сапог Кёркленд истоптал, а счёт дням так и вовсе забыл вести. Меньше двух лет пройти не могло точно, а вот больше – легко. Попытки считать время по прошедшим годовщинам похищения тоже провалились – в голове от них становилось больно и горячо, а уголки глаз пекло болезненно – ни от боли, ни от страха, а, чёрт возьми… Артур сердито жмурился и плёлся дальше, вот и всё. Ни одной слезинки из его глаз не упадёт, пока… Сначала это было «пока не спасу Альфреда», но годы шли, вечные и неумолимые, месяцы и недели, надменные и равнодушные, как богачи, взирающие со скучающим интересом с крепостных стен на травлю. Годы шли, и уносили с собой последнее сокровище – надежду. Седина запеклась на висках Кёркленда морской солью. Уверенность превратилась в колебания. «Пока не спасу Альфреда» - в «пока не отомщу за него». И только дорога по-прежнему лежала впереди. …Он находит дракона в его пещере, разумеется, как и должно. Лежит себе, свернувшись на груде золота – чешуйки и кубки отблёскивают друг в друге, драгоценности натёрты до блеска – чьими бы? – заботливыми руками. Артур чувствует, как его протряхивает испугом. Он успел наслушаться разных легенд – и ни одной не услышал более-менее реалистичной. Чем ближе к пещере, тем безумнее догадки. Кто-то говорил, что дракон может становиться и прекрасным юношей. Кёркленд невесомо ступает по полу, ни одна монетка не дрогнет под его ногой. Только зверь всё равно открывает глаза при его приближении. Артуру странно так, что раньше всего он видит в них мутную, вековую усталость. Дракон совсем по-человечески зевает и садится на груду, точно мудрый правитель – на трон. Только что короны на голове не хватает. Чувствуя себя почти неловко почему-то перед чудовищем, Кёркленд усилием воли пробуждает в себе ярость – Альфред был тут. Его Альфред. Его маленький братик с голубыми, будто летнее небо, глазами. Здесь его насиловали, съели – неважно. - Дракон! Слушает внимательно, будто бы с соучастием. Артур сжимает зубы так, что они истираются в белую крошку. Твари не должны выглядеть так разумно. Даже твари, которые в самом деле могут быть смышлёней людей. Альфред улыбался так ярко, что солнце меркло, пристыженное. - Я вызываю тебя на бой! Нет фиолетовой вспышки, грозного рёва, чего-то такого пафосного и, по мнению народа, для дракона обязательного. Будто щелчок: раз – и вместо огромной рептилии, от одного вида которой у старого вояки Кёркленда коленки тряслись, как у зелёного юнца, на груде золота появляется высокий, статный мужчина. Молодой ещё, казалось бы, младше Артура уж точно. Да только вот выглядит таким измотанным, таким сильным, таким… взрослым. Смотришь – и сразу ясно, что на этих плечах лежит вековая тяжесть, будто снег на вершинах гор. Спускается легонько по золоту, небрежно обнимая босыми ступнями золото праздничных шлемов и – кое-где – белую кость черепов. - К чему этот фарс? – усмехается самыми уголками бледных, тонких губ. – Я вижу, ты настроен серьёзно, рыцарь. Руби же мне голову, и дело с концом. - Издеваешься? – зло хмурится Кёркленд, крепче обхватывая рукоять верного меча. Однако дракон становится на колени и покорно клонится к земле, обнажая преступно-белую шею. Не бывает у людей такой кожи – снежной, безупречной, разве что почти незаметными шрамами покрытой. Даже у самых дорогих шлюх, даже у принцесс из высоких замков… - Нисколько. Артур теряется. Мнётся, кусая губы. С презрением замечает: - Здесь есть какая-то уловка, не смеши меня, дракон. А если и нет – тем хуже, хочешь заставить меня проявить подлость и убить безоружного. - Безоружного, - всё так же невесомо усмехается дракон. На миг на месте пальцев, будто маячка, проскальзывают острые и длинные чёрные когти. – Когда бабка твоей бабки ещё сосала палец в колыбели, я уже жёг деревни, грабил и убивал. Этого недостаточно? Кёркленд всё ещё не решается нанести удар. Ситуация какая-то глупая, не сказочная, нелепая до одури… Чужие беды давно исчезнувших мест его не трогают. Но взгляд становится твёрже, и холодная сталь касается холодной кожи: - Что ты сделал с Альфредом? Артур не видит, не может видеть его воткнутого в землю, подобно клинку, взгляда. Только готов поклясться, что и в нём в этот миг мелькнул металл. - Я любил его. Каждое слово – будто ядовитый плевок. - Драконы не умеют любить. Ты похитил моего брата, утащил его сюда, изнасиловал и сожрал, так? Зверь слабо смеётся. - Это то, во что ты хочешь верить. Но много ли ты знаешь о драконах? Много ли ты знаешь о своём брате? - Заткнись! – цедит Кёркленд болезненно оборвавшимся голосом. Дрогнув, клинок самым краем вгрызается в шею. На бледном полотне появляется коралловое ожерелье из капель крови. Конечно, тогда было темно, и крылья дракона судорожно молотили по воздуху, ничего нельзя было рассмотреть… Артур всегда был уверен, что ему показалось, будто бы Ал не был зажат в когтях, а сидел на широкой лиловой спине. Только лишь показалось. Легко было внушить себе это. С тем, что Альфред – в свои двадцать воин посильнее и самого Кёркленда – не смог отразить хотя бы несколько атак, не оставил ни одной раны на драконьих боках, смириться было сложнее. Артур справился. Артур… Клинок врезается ещё чуть глубже, но всё ещё поверхностно. Дракон в первый раз позволяет себе проявить нетерпение – наверное, будь он в своей первоначальной форме, уже вовсю бы хлестал хвостом по бокам. Рычит: - Руби! Однако Кёркленд ставит на место последний осколок разбившегося стекла и резко отклоняет клинок. - Ты ведь хочешь умереть, так? - Разгадал наконец, - в голосе даже торжества нет, одна беспросветная чёрная тоска и глухое раздражительное нетерпение. – Давай, доведи дело до конца. Будь милосерден. Однако Артур с презрением отшвыривает меч в сторону и зло сплёвывает в опасной близости от чужой шевелюры. - Как был милосерден ты ко мне? Отняв у меня единственного, кто был мне дорог? Ты смешон в своей откровенности, дракон. Если ты хочешь умереть, значит, я прослежу, чтобы с тебя ни чешуйки не упало, тварь. Ощути хоть часть моих страданий на своей шкуре, если ты на это вообще способен. Мужчина долго смотрит в землю, не поднимаясь с колен, и Кёркленд внезапно пугается снова – так раздразнить дракона в его собственном логове… Но смысла нет обманываться – Артур и сам пришёл сюда за смертью. Без летнего неба в глазах напротив мир его выцвел и покрылся плесенью. И вот, последний оплот его веры в чудеса, дракон, герой стольких легенд и страшных сказок, оказался настолько жалким, что не только не способен подарить рыцарю достойный конец, но и сам, полное ничтожество, просит его об убийстве. - Глупый юноша, - хрипло и горделиво бросает чудовище, наконец выпрямляясь. – Твоя боль – всего лишь следствие моей, ты – звено цепи, замыкающейся кругом на мне. Я просил тебя о том милосердии, которое даровал твой отец-драконоборец моей сестре, одним ударом отделив её голову от её тела. Неужели в этот век рыцари – настоящие рыцари – знают только жестокость? Хлопают крылья, и большой лиловый дракон – дракон из всех этих бесконечных сказок Скотта, которые Кёркленд слышал в ответ на любую обращённую к отцу реплику и которые успел накрепко возненавидеть, - взлетает под потолок пещеры, чтобы улечься в прежнюю позу на своей груде драгоценностей. На шее его отчётливо видна обильно кровоточащая рана – ровная, неглубокая, болезненная, но далеко не смертельная. Артур застывает на ней взглядом и – давно пора - думает, во что же он вляпался. * Все легенды врали. Жалко и смешно. Дракон почти не обращается человеком и большую часть дня проводит на своей груде в болезненной, полной кошмаров дремоте. Он мог бы стать неплохим предметом интерьера, кстати. Лишь раз в несколько дней выбирается на охоту, остальное время даже почти не шевелится. Кёркленд чувствует сюрреалистическое разочарование. Драконы… должны быть драконами. Всесильными, грозными, коварными, кровожадными, похотливыми. А этот похож на доживающего свой век мудрого, но уставшего старца, придавленного тяжестью прожитых лет. Артур бы покинул его без сожаления, да только… Идти ему больше некуда. Возвращаться в родной город – засмеют горе-вояку, не убившего дракона. Всякий ведь знает – если ты попытался, ты либо вернулся с почестями, либо труп. Лжи не поверят, правде, пожалуй, тоже. Что же до тысячи неисследованных новых мест… Возможно, занятно было бы начать всё с чистого листа, да только никак не выходит с глаз стереть мутную плёнку воспоминаний, и весь этот мир Кёркленд всё ещё видит с отражением родного лица на нём. С таким грузом ни одно открытие не покажется достаточно хорошим. Странное сосуществование рыцаря и дракона строится на вечном молчании, укромных взглядах и полном отсутствии соприкосновения. Дичи в окрестных лесах мало, места холодные и мрачные, безлюдные и пустынные. Охотиться становится всё труднее. Однажды Артур не может поймать ничего несколько дней подряд, плюс к тому, простывает. Потрескавшиеся на морозе руки больше не держат лук. Зима близка, и летняя одежда куда более тёплых мест не спасает от ледяных ночей, дышащих скорым снегом. Когда Кёркленд уже готовится умереть где-нибудь в уголке пещеры и добавить свои кости к тем, что тут и там разбросаны по её полу, дракон неожиданно снисходит к нему со своей груды. Он приносит ногу горного козла (эти звери живут слишком высоко, чтобы у рыцаря вышло до них добраться) и дует огнём на жалкий костерок, ширя его и давая ему новую жизнь. Отогревшись у огня и вдоволь наевшись, Артур даже находит в себе силы на скупую, но искреннюю благодарность. Он почти фамильярно приваливается к гладкому лиловому боку и, пытаясь поймать задумчивый взгляд глубоко аметистовых глаз, тихо предлагает: - Может, расскажешь свою историю? Смотри, я никуда не собираюсь уходить. Нам обоим стоило бы хотя бы познакомиться, раз уж мы вроде как не намереваемся больше друг друга убивать. Непонятно, куда успела испариться, казалось бы, столь сильная ненависть, но факт остаётся фактом – исчезла она без следа. Ветры ледяных просторов выстудили её до последней крупиночки. Рыцарь не отказался бы войти в противостояние с достойным соперником, но зверь – будем откровенны – кажется ему слабым. Слишком усталым и слишком истосковавшимся, чтобы дать отпор. Лежачего, в самом-то деле, не бьют. Пожалуй, Артуру самую капельку даже его… жалко, что ли. Их двое, и этому миру будто бы больше они не нужны. По крайней мере, держаться вместе не так уж плохо. Дракон точно медлит с ответом, но спина Кёркленда внезапно лишается опоры – на месте большого чешуйчатого бока вдруг оказывается пустота. Высокий мужчина откидывается, прислоняясь спиной к стене, притягивая к себе согнутые колени. Отблески пламени путаются и расцветают в его серебристых, то ли заиндевелых, то ли поседевших волосах. Сложно не признать, что он действительно достаточно красив. Артур видит его во второй раз в жизни и впервые понимает, насколько он на самом деле похож и не похож на дракона одновременно. Та же гордость и та же стать, та же тщательно укрываемая тоска… но будто мягче он. Будто проще. Будто чем-то давно уже Кёркленду знаком. Смеётся тихо. - Странный человечишка. Я-то прекрасно знаю, что по правде тебе хочется услышать только о том, как я связан с твоей семьёй. Но зачем тебе это? Разве не проще жить в тишине, не задумываясь о неведомом, не взваливая на себя лишней тяжести? Эта история не из простых, поверь мне. - Вся моя жизнь – не из простых, - в тон ему отвечает Артур. – Я много с кем бился, но редко когда делал это для себя – обычно из-за денег, в юности – ради славы и почёта. Думаю, уж одолеть правду я как-нибудь смогу. Отблёскивающие рыжим, глаза дракона кажутся ему закатными угольями в мягком тумане сумерек. - Правда – самый опасный противник. - Тем важнее понять, что я смогу одолеть и её. Кажется, ответ приходится зверю по душе. Он коротко усмехается, пока Кёркленд садится рядом почти в такую же позу. - Гордец, - констатирует. – Что ж, не так плохо. Знаешь себе цену, по крайней мере… И заставляешь других поверить в то, что ты действительно так хорош, это ещё важнее. Ладно. Я не буду вдаваться в подробности моего рождения, моего детства, моего взросления… Всё это для драконов достаточно мучительно, как и для людей. Всё, что тебе надо знать, - у меня была сестра. Мой близнец. Мы родились в один день, и когда-то я искренне верил, что в один день и умрём. Она была будто замёрзший водопад в лесу, бела и тонка, изящна, мягка, будто мох, и тверда, как вековая глыба. Глаза её отливали холодом неба крайнего севера, где тебе никогда не бывать, потому что такие, как ты, там замерзают насмерть после первого же вдоха. И вся она была соткана из света – и изо льда. Заглядывая в прояснившиеся, будто небо после грозы, глаза, Артур ловит себя на странной мысли, что он легко может представить драконицу. Только один взгляд кинуть на её брата… - Мы были одним, - говорит зверь глухо. – Мы были одним, - сжимая кулаки, он с лёгкостью гнёт в пальцах золотые монеты. – Я любил её. Не знаю, известно ли тебе, человечек, но драконы предпочитают брать в жёны своих сестёр. Когда она согласилась, я был счастливейшим из всех созданий, населяющих землю. Я брал её. Она носила под сердцем моих детей… Чувствуя странную ему, в сердце неуклюжую боль, Кёркленд почти протягивает руку, чтобы коснуться его плеча. - Где же они? - Сгинули. Гнили внутри неё. Драконы хиреют, наши дети теперь слабы и почти всегда мертвы. Но сколько бы раз она ни теряла младенцев, я любил её по-прежнему. Когда твой отец убил её, луна для меня навсегда погасла. Луна – главное для нас светило, дарующее нам нашу мощь… из других лун когда-то вылупились первые драконы… и потерять луну своей жизни… Крупно вздрагивая всем телом, дракон отчаянно обнимает свои колени, но Артур видит, что глаза его сухи и пусты. Сколько лет понадобилось, чтобы это стало таким? Сколько раз он плакал до этого? Сколько сотен раз? Сочувствие сильнее страха, изрядно испарившегося за несколько недель изучения друг друга исподтишка, поэтому он находит в себе силы положить ладонь на чужое плечо и сказать: - Я понимаю. - Ни черта ты не понимаешь, - огрызается неожиданно по-детски дракон, однако не отстраняется. Его рубаха сделана из не известной Кёркленду, гладкой, будто чешуя, ткани, и он думает, что впервые касается чудовища из своих детских кошмаров. Чарующее ощущение. Тем не менее, мурашки по телу бегут будто бы и не из-за этого… - Твой отец хотел убить и меня, - продолжает, меж тем, зверь. – И я бы не был против. Я был оглушён, растерян… Он мог сделать со мной всё, что угодно. Однако почему-то не сделал. Более того, он оставался со мной некоторое время. Говорил… всякое. - Что именно? Всё в Артуре напрягается. Он слышал многое об этом героическом походе и плохо помнит, каким отец был до него, да только люди говорят… что, вернувшись, он сильно изменился. Ни о чём больше не мог думать, кроме драконов, бредил ими, забросил семью, шляясь по придорожным трактирам и собирая легенды. И никогда – никогда не хвастался тем, что сделал. Убить чудовище – и не гордиться этим?.. - Я не помню точно, - дракон ведёт глазами по своду пещеры, и как-то сразу видно, что он врёт, юлит, замалчивает. – Ну, он просил меня рассказать о нас побольше. Спрашивал всякое. Говорил, что сильно заблуждался, что никогда ещё не встречал таких созданий. Я думаю… он раскаивался, что убил Анну. - Анну? - Так звали мою сестру. - Странное имя, - кривится Кёркленд, скрывая напускным презрением отчаянно бьющееся сердце. Об Анне Скотт не говорил никогда, но… - Как же тогда зовут тебя? Дракон смеривает его долгим задумчивым взглядом. Наконец заговаривает: - Не скажу. В именах и названиях особая власть. Они таят опасности и бездны возможностей причинить боль. Двое из твоего рода знали моё имя, и ты видишь, что ни к чему хорошему это не привело… Они долго молчат вдвоём. В широкую пасть пещеры заглядывает нежная и юная наивная звёздочка, с такой ласковой и печальной улыбкой, что у Артура заходится всё внутри. Волны темноты, в которых она барахтается, со временем топят её с головой. То ли гаснет, то ли, опозоренная, бежит с небосклона… Голос Кёркленда звучит глухо, когда он заговаривает. - Мой отец… он любил тебя? - Я плохо разбираюсь в человеческих чувствах и не умею хорошо их различать… - словно бы нерешительно начинает дракон, но Артур прерывает его, твёрдый и неколебимый, крепче этих вековечных скал. - Любил? В тишине слышен вой далёких волков, и зверь кивает, будто вдруг не решается заговорить. Иного, признаться, не стоило и ждать. Любил, любил больше жены и детей, больше чести и больше совести. Любил, пожалуй, не единственный. (Кидая короткий взгляд на дракона, рыцарь мысленно подтверждает для себя – далеко не единственный. Стихия, особенно когда она бывает заключена в человеческом теле – безмерно притягательное зрелище.) Можно было легко догадаться и без этого длинного путешествия. Но ведь, в самом деле, и совершено оно было не за этим. - Расскажи мне о брате. - Альфред, - дракон щурится, как от зубной боли. Кривит губы. Жест презрения или чего бы ещё? Вопреки ожиданиям, Артур не чувствует ненависти, даже когда зверь произносит это имя. Он вообще ничего не чувствует. Злоба истлела за давностью лет. Драконий огонь выжег её, давая место чему-то новому, быть может, ещё худшему… Кёркленд не верит в любовь с первого взгляда, никогда не верил и не собирается верить. Но ведь он смотрел на чудовище несколько месяцев подряд, с опаской и с интересом, днями, ночами… По крайней мере, интересу появиться уже не зазорно. - Зачем ты забрал его? – напряжённый, Артур ведёт рукой по чужому плечу, мягко поглаживает, призывая продолжить. Он ещё не простил, нет. Он просто пока не торопит события, вероятно, выжидает. - Я обещал твоему отцу отомстить, - усмешка и усталость в голосе. Скотт всегда смотрел в небо. Говорил, что большой дракон ещё придёт за ними за всеми. Никто ему не верил. В голосе у него было сладостное, томительное ожидание. – Ждал момент годами. Я видел, что твоего младшего брата любят гораздо больше, чем тебя. Потому-то его и забрал. Не больно. Рыцарям от такого не больно. Тем более, что во взгляде дракона ни капли сочувствия нет. Ни жалости. Только лишь, пожалуй, уважение и – насколько можно – признание равенства. Кёркленду это нравится. Страх был бы, может, ещё лучше, но и это ладно. - Что ты с ним сделал? – повторяет он давний вопрос. Без промедления зверь даёт ответ. Тот же самый. Слово в слово. - Я любил его, - заметив недоверчивый взгляд, возводит глаза к потолку. – То, что он был жертвой, не значит, что я не мог его любить. Я долго жил в соседнем селе. Старался почаще попадаться на глаза Алу. Он первый подошёл ко мне. Мы с ним достаточно встречались, прежде чем я раскрыл ему свою настоящую сущность. Думаешь, он правда просто вскочил бы на незнакомого дракона и улетел? Молчание Артура красноречивее слов. - И вправду думал, - зверь впервые за весь разговор звучит удивлённо. – Твой брат не был глупцом. Может быть, импульсивным, эмоциональным, диковатым… Но глупцом – нет, никогда. Он был моим солнцем. Солнце – не луна. Оно не бесценно. Но оно освещает ярко, даже если ты этого не хочешь, греет, заставляет тебя улыбаться, возводя глаза к небу. Я любил моё солнце. Любил, хоть драконам это и не дозволяется. Зверь затихает, растревоженный, и долго смотрит на тлеющие угли. Вопрос, который необходимо задать, комом битого стекла встаёт у Кёркленда в горле. «Зачем же ты убил его?» Но разве этот печальный, почти что молодой парень мог совершить это, в самом деле? У него взгляд такой потерянный, и улыбка грустная, не от мира сего. У него чешуя под кожей. Он страшное чудовище. Но он не дурак тоже. - Что случилось с Альфредом? - Он захотел стать драконом, - зверь грустно щурится, запуская пальцы в угли. Не пахнет палёным, кожа не пылает – только огонь начинает трещать веселее. – Я сказал ему правду. Сказал, что последний. И он не захотел оставлять меня одного. - Ты последний? Совершенно последний? Самый последний из всех? – непонятное чувство у Артура в груди ширится и растёт, будто расстилают покрывало из облегчения и самой страшной в мире тоски. Он думал, конечно, предполагал всякое, но… Тысячи мальчиков в его родных местах грезят битвой с драконом, сотни свихнувшихся из-за них стариков талдычат свои байки день-деньской. Шлюхи в придорожных борделях кличут клиентов драконами, жадно притягивая их к себе. Что же останется, если эти твари исчезнут? Мальчики без мечтаний, старики без дела, шлюхи без работы… Будто бы весь мир может от этого пошатнуться. - Последний, - повторяет дракон таким тоном, что Кёркленд знает – он тоже это чувствует. – Но стать таким, как я, нелегко. Не каждый может. Я знал, что у Ала не получится. Где-то глубоко внутри знал. Я пытался его отговорить, только, ты же знаешь, он упрямый… был, не хотел меня слышать. А я всё равно надеялся, и… Холодный металл снаружи принёс ему оцепенение, а нарастающий пламень разорвал изнутри. Я ничего не мог поделать. - Где ты его похоронил? – тихо спрашивает Артур. Неведомыми путями его рука переместилась с плеча на кисть и теперь бережно сжимает грубые и горячие пальцы своими, грубыми и холодными. Дракон будто бы не против. Дракон, кажется, и не здесь вовсе. - Там, где я всегда буду его охранять, - он резко встаёт, незаметно выпутавшись из чужой хватки. – Надеюсь, разговор окончен? Мне необходимо проветриться. Ты со мной? Если хочешь, я мог бы прокатить тебя на спине. Обещаю даже не пытаться уронить. - Звучит заманчиво, - невесомо усмехается Кёркленд из темноты. – Дашь мне немного времени перед этим? - Жду снаружи, - бросает дракон и выскальзывает в осеннюю ночь. Артур остаётся наедине со своими страхами и догадками. Вставая и разминая затёкшие конечности, он направляется к груде золота, возвышающейся посреди пещеры живым воплощением мрака. Напрягая все свои силы, забирается ближе к вершине – золото позвякивает и шуршит, нет никаких сомнений, что дракон это слышит, но если не вмешивается, стало быть, он не против. Золотые монеты высасывают последние крохи тепла из потрескавшихся на морозе рук, разгребать драгоценности – довольно тяжкий и медлительный процесс, но, в конце концов, Кёркленд добивается своего. Под золотом он находит человеческую кость. Нет сомнений в том, что когда-то она принадлежала Альфреду. Что, если копнуть поглубже, в самом основании горы можно найти и кости драконицы. Вот что ты узнал, отец, думает Артур, и мысли его дрожат, и пальцы его дрожат, и всё в нём дрожит от горечи и какого-то сладкого восторга, вот почему ты не смог его прикончить. Драконы – не монстры, какими мы видим их с ранних лет. Драконы – это драконы. Они помнят ушедших. И они, на самом деле, немногим отличаются от людей. Может быть, даже несколько человечней. В конце концов, кто бы ещё укрыл своих мертвецов золотом и каждую ночь, каждый день, безутешный, сторожил их могилу? Перекрученный этой мыслью, Кёркленд скатывается с тихо звенящей горы и безмолвно выбегает под свет далёких звёзд к ждущему его зверю. * Сожительство рыцаря и дракона становится более тесным, насколько это возможно, однако не менее тихим и странным для них обоих. Больше они не расходятся каждый вечер по разным углам пещеры, не живут будто бы в изоляции друг от друга. Зверь помогает Артуру добывать пищу – чаще приносит сам, но иногда они даже охотятся вместе, вместе загоняют добычу, и в такие дни, можно подумать, обоих даже пугает взаимопонимание, возникающее между ними в момент травли. Огненное дыхание дракона поддерживает жизнь в согревающем Кёркленда костерке, тёплые шкуры горных коз, укрывающие рыцаря по ночам, тоже добыты им. Вероятно, зверя даже забавляет такое соседство. Иначе зачем ему это всё? Иногда они даже засыпают вместе, бок о бок, тесно прижавшись друг к другу. В полусне Артур ласково гладит переливчатую сиреневую чешую, в которую можно смотреться, будто в зеркало, настолько она гладкая. В такие ночи ему снятся странные, странные сны. Не кошмары про Скотта и Альфреда, как обычно, не родная деревня, а… дракон. Дракон в его человеческом обличье. Дракон, с его снежно-белой кожей, с его так редко возникающим выражением довольной, пригревшейся на солнце ящерки на лице. Дракон с разведённым ногами. Тени танцуют по каменным стенам, когда Кёркленд просыпается утром раньше обычного после таких снов и уходит далеко, насколько может, от пещеры, прежде чем заняться собой. Это кажется ему странным и достаточно мучительным – в конце концов, разы, когда он видел зверя человеком, можно по пальцам пересчитать. Да и мужчины Артура, кажется, никогда особенно не влекли. Может быть, это какая-то драконья магия? Но зачем бы ему это? Кёркленд теряется. Он готов винить кого угодно, но не себя. Тени сворачиваются кольцами по углам и готовятся к смертельному броску. Артур редко выходит из пещеры один, особенно теперь, когда зима всё ближе и находиться на открытом воздухе становится просто невыносимо. Тем не менее, в один из дней поздней осени зверь с самого утра сам не свой – чуть ли не на стенку лезет, рычит, огрызается. Кажется, только и мечтает о том, чтобы остаться наедине с собой. На самом деле, он ведёт себя так последние несколько дней и с каждым из них становится всё беспокойнее, так что слегка оскорблённый этим, Кёркленд всё же благородно решает предоставить ему полное одиночество. Тем не менее, за стенами пещеры холодно, задувают ледяные северные ветры, откуда-то отчётливо пахнет морем – надо же, а Артур и не догадывался, что оно рядом. Промаявшись с полчаса, он не выдерживает и возвращается, решая, что даже гнев дракона не столь страшен, как кусачий мороз его мест. Не успев углубиться в затхлое тепло далеко от входа, Кёркленд уже понимает, что ему всё-таки не стоило возвращаться. Напряжённо запускает пальцы в покрытые инеем волосы, колеблясь, развернуться и срочно уйти или остаться и посмотреть. Разум твердит одно, тело просит совсем другого… На груде золота, должно быть, пребольно впивающегося в обнаженную спину, сам себя ласкает его дракон. Самозабвенно, отчаянно, нахмурившись и гордо вскинув подбородок – как-то сразу видно, что ему не часто доводилось таким заниматься и что занятие это не вызывает у него ничего, кроме отвращения. Вьётся и бьётся, важный, раскалённый, живой, приоткрыв покусанные губы, к которым от этого прилила кровь… Переминаясь в растерянности, Артур, тем не менее, успевает рассмотреть его настолько хорошо, насколько может с препятствием в виде достаточного расстояния. Разумеется, тело реагирует соответственно. Зверь как будто бы ещё лучше, чем Кёркленд старался не сметь представлять. Крепкий, но такой податливый, изголодавшийся, жадный, грубый… Рычит гортанно, мечется, будто бы в лихорадке. Напряжённый, сосредоточенный. Рыцаря охватывает странное оцепенение – то ли страшно пошевельнуться, то ли глаз не оторвать. Что дракон с ним сделает, если застанет за подглядыванием? Убьёт на месте? Промолчит и отвернётся? Пригласит присоединиться? Чувствуя, что что-то не так, увидев, что движения прекратились, Кёркленд ведёт взглядом чуть в сторону – зверь смотрит на него, прямо, глаза в глаза. Пристально, нечитаемо. - Артур. В именах особая власть. Он впервые зовёт по имени, и столько всего намешано в этом голосе, что невозможно не подчиниться. Карабкаться по золоту чуть проще, чем в первый раз, - в этот раз к вершине рыцаря влечёт обещание куда большего приза. Тем не менее, ссадин и царапин это не отменяет. К вершине руки у Кёркленда дрожат, но, возможно, и не от физических усилий вовсе… Дракон недвижим. Заходящаяся от жара и дрожи монолитная скала. Вулкан, готовый к извержению. Настороженный и жаждущий, траурный и открытый. Скотт пытался узнать о таких, как он больше, Альфред пытался таким, как он, стать, а Артур сейчас познаёт самую суть. Драконы – мудрые и уставшие от прожитых тысячелетий люди под чешуёй. Не больше, не меньше. - Иван, - говорит он. Иван – имя, которое его отец повторял раз за разом, с горечью, ненавистью и нежностью. Иван – так звали чудовище из его самых тёмных и путаных детских снов. Иван – очень в пару подходит к «Анна». Иван – рыцарь без страха и без жалости гладит то ли мягкую кожу, то ли гладкую чешую. Зверь неуютно ёжится. - Тебе в пору бы родиться таким, как я, а мне – таким, как ты. Из тебя отвратительный человек, из меня – дракон. - Лжёшь, - Кёркленд с неожиданной для него самого нежностью становится на колени перед его распластанным телом, касаясь впалого живота, ведя ладонью всё ниже и ниже. – Ты прекрасен. Гордый, вековечный, усталый и нуждающийся в любви последний дракон. И я могу дать тебе всё, чего тебе не хватает. Иван не моргает и не отводит холодный, как сам Север, взгляд. - Но какова будет цена? - Разве так важен размер? Разве ты не готов заплатить любую? – пальцы Артура смыкаются на его мужском естестве, и дракон рвано выдыхает, кажется, впервые не найдя слов. Весь он будто выточен изо льда, надменный, бесчувственный и прекрасный, но ведь лёд можно и растопить… но ведь рыцарь сделал с ним именно это. Дрогнувшим от желания голосом Иван подводит итог: - Итак, цена будет высока. Ты уверен, что мне настолько это необходимо? Начиная злиться, Артур сжимает пальцы, вызывая у не ожидавшего этого дракона слабый, сдавленный стон. - Ты просил меня о смерти. А я пытаюсь дать тебе смысл жить дальше. - Тебе самому это нужно едва ли не больше, чем мне, - тихо смеётся дракон. – Рыцарь, беги далеко и никогда не возвращайся. Я – последний. Расскажи им об этом, и, вот увидишь, я умру раньше, чем ты успеешь дойти до дома. - Ты – моя добыча, - срывая с себя давно истрепавшуюся одежду, Кёркленд рычит будто бы совсем по-драконьи, припадая губами к его телу, вдавливая его в золото, под которым прячутся останки их сестры и брата. – Не думай, что я тебя упущу. Я – последний. Последний из своего рода. Последний, кого ты загубишь, дракон. В его голосе нет нерешительности, ни грамма. Он это знает, и Иван это знает, и каждый из них знает, что другой знает. Поэтому на губах зверя проступает едва уловимая усмешка, но Артуру она отчего-то кажется такой трогательной, тревожной… Драконы в третий раз любить не должны. Драконы пару на всю жизнь выбирают. Уж это-то ему Скотт рассказал, уж это-то он у трактирных пропойц вызнать смог. Но его дракон тяжело вздыхает, будто бы по-звериному, и целует в солнечное сплетение, бережно касаясь кожи неожиданно длинными клыками. Его дракон, раз решившись, отдаётся без зазрения совести. Стонет жадно, подаваясь навстречу, стараясь взять от рыцаря все прикосновения, которые он способен подарить. Привлекает к себе, тесно, почти до боли. Даже позволяет Кёркленду взять над собою вверх – позволяет, только лишь позволяет, ведь любому видно, насколько Иван на самом деле сильнее. Но он уступает… и это, нельзя не признать, пьянит. Пьянит больше, чем любое вино из королевских погребов. Больше, чем выверенные и отлаженные прикосновения и жесты самых дорогих шлюх, невинность самых юных девственниц (Артур за свою немалую жизнь успел сполна отведать и того, и другого). Привычным движением, но с непривычным трепетом рыцарь закидывает чужие ноги на свои плечи и наслаждается тем, как дракон вьётся в его руках с тихим рычанием, когда он начинает двигаться быстрее и глубже. Им обоим требуется не так уж много времени – зверь достаточно долго играл с собой до того, а Кёркленд растерян, растерян и сломлен, сломлен и влюблён. Это так непривычно – чувствовать силу в своих руках, понимать, что тот, кто находится под тобой, остаётся с тобой на равных, испытывать эту сладкую бьющуюся боль, когда он слишком сильно, забывшись, сдавливает в ответ. Непривычно. И ярко. И яростно. Словом, великолепно. …Закончив, они долго лежат в тишине, и Артур вдруг замечает, что золото не так уж и твердо, если к нему привыкнуть. Сегодняшние раны и ссадины уж точно своего стоят, по крайней мере. Осознание, что жить с ними не так уж тяжело, только укрепляет рыцаря в его решении. Иван дышит тяжело, жадно втягивает затхлый пещерный воздух. Жилка на его шее бьётся трепетно, и Кёркленд испытывает странное, дотоле неведомое желание припасть к ней губами, почувствовать полную и безграничную власть над чужой жизнью. В огне и похоти он так красив, так… «отвратительный дракон», сказал он, да? Артур не отрекается от своих слов. Иван прекрасен. Тем прекраснее, что так решительно отринул свою природу. Ведь теперь рыцарь знает, что только он может видеть его таким, и это знание переполняет его новыми силами и новой верой. У него ничего не осталось в жизни. Ничего позади, о чём можно было бы сожалеть. Ничего такого, из-за чего он боялся бы взглянуть в будущее. Всё, что у него есть, - его дракон. Его обнажённое влажное тело, его золото и его кости, спрятанные под ним. Всё, что Кёркленд хочет, чтобы у него было. Вековечный лёд в глазах зверя пылает, когда он тихо спрашивает: - Так какова цена? Артур долго молчит – он знает, что его запрос придётся Ивану сильно не по нутру. Но долго тянуть нельзя – будто бы нечаянно рядом с его лицом клацают чёрные длинные когти и пропадают, будто морок. Впервые дракон не торопится возвращаться в свою первозданную форму. Он выглядит откровенно заезженным. Он последний. - Я хочу стать таким, как ты. Вопреки его чаяниям, зверь не рычит и не спорит. Только ведёт языком по пересохшим губам, оставляя на них влажный след, который рыцарю так и хочется шаловливо слизнуть. Момент не тот – серьёзный слишком, поэтому сдерживает себя. Уверенный, что впереди будет ещё целая бесконечность возможностей… - Я знал, что ты этого попросишь. Цена высока. Выйдем? - Прямо так? – морщится от неожиданности Кёркленд, но, тем не менее, уже встаёт следом за гибкой бледной тенью, движущейся так плавно, что будто стекающей вниз по горе. Больше всего Иван сейчас похож на лунное отражение на речной глади. Точно так же рябит, и страшно, что вот-вот растает, без предупреждения и без следа. Вопреки ожиданиям, холод обжигает Артура не смертельно, но всё равно достаточно сильно. Луна действительно светит ярко – и дракон смотрит на неё так, что впору то ли смеяться, то ли ревновать. Если ещё и заговорит, как с погибшей женой… Но он, по крайней мере, не настолько глуп, чтобы делать это при рыцаре. Они молчат какое-то время. - Холодно, - наконец замечает Кёркленд, цедит сквозь едва приоткрытые губы, чтобы позорно не клацнуть зубами. Всё же он человек, хоть и чувствует себя им меньше всего этой ночью. - Быть драконом – это ещё холоднее, - зверь поворачивается и пристально смотрит в его глаза, будто старается вычленить какую-то необходимую ему мысль в их зелёной, тинистой глубине. – Я всегда чувствую этот лёд в моих жилах. Никогда не могу согреться. Если остаться с ним наедине, когда-нибудь можешь и не проснуться, навеки стать покрытым снегом ледником где-нибудь в глухих местах. Говорят, так и вымер мой род. - Но если быть вдвоём? – интересуется Артур. Дракон молчит, и говорить выходит всё смелее. – Этой ночью ты не выглядел замёрзшим. - Я видел смерть всех тех, кого я любил, - в голосе зверя пробивается едва заметное рычание. - А я видел, как ты полюбил снова, - не отстаёт Кёркленд. - Что ты знаешь о любви, человечишка? – впервые за время их знакомства Иван кажется по-настоящему разъярённым. – Я – дракон. Я не могу просто посмотреть в глаза незнакомцу и решиться разделить с ним вечность. Ваши жизни коротки. Вы любите быстро. Мне потребовалось вырасти с Анной, чтобы захотеть взять её в жёны. Я наблюдал за тем, как взрослел Ал, чтобы забрать его с собой и разделить с ним ложе. Что я могу предложить тебе за те мгновения, что мы провели рядом? - Сделай меня драконом, - стоит на своём Артур. Несмотря на внешнюю твёрдость, внутри он дрожит. Да, он только что владел этим телом, но теперь всё изменилось. Зверю ничего не стоит раздавить его. Надо верить в себя без сомнений и колебаний, чтобы он сейчас поверил тоже. – И я довершу остальное. Иван смотрит неверяще, холодно, будто в буране кружит, колет острыми снежинками. - Дай мне быть рядом, - говорит ему рыцарь, готовящийся примерить его шкуру. – Я видел, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я отвернулся. Но человеческий век короток; как я могу доказать тебе, что в этом чувстве нет ничего дурного, если я умру, не успеешь ты моргнуть глазом? Взгляд чуть теплеет, и губы дракона вздрагивают, будто хотят явить на свет слабое подобие улыбки, свойственное ему. Впрочем, это может быть и слабостью тоже. Он последний. Кёркленд смотрит, не моргая. - Пожалуйста, - говорит он, и в его голосе просьбы нет ни на грамм. – Я хочу остаться с тобой. Я хочу увидеть Север. Вечность на двоих – это, может быть, и не меньше, но уж точно немного легче. - Я плохо разбираюсь в человеческих чувствах… - у Ивана растерянные глаза, и Артур смеётся: - Ящерка, - целуя его. Впервые. Дракон только выглядит холодным, будто льдинка, а губы у него мягкие и горячие, огненные. От неожиданности он смешно замирает, приоткрыв рот, и Кёркленд, признаться честно, пользуется этим сполна, прежде чем зверь, опомнившись, пытается перехватить лидерство. Над их головами расстилается широкое, будто сбрызнутое молоком, звёздное небо. Годом позже, мучительным, долгим и сложным годом позже два дракона взлетят в него и возьмут курс на северное сияние.