Метель

Ржавый свет фонаря превращал часть мостовой в зыбкий грязно-жёлтый остров посреди густого, исчерна-синего океана мрака. Он в этот час уже спит, расставшись на время с заботами дня. — Пошли скорей, — подняв под фонарём воротник, буркнул Паша, самый молодой и нетерпеливый из их группы. Звали его так потому, что был он из Павловска, а уж какое там у него настоящее имя, Пётр не знал. Пашу ему, опытному уже члену организации, отрядили в довесок — как сказал Любомир (тоже, конечно, кличка), чтобы нюхнул мальчишка пороху. А может, чтобы убедиться, что он сам сделает всё как нужно?.. Да нет. В таком случае пошёл бы кто-то посерьёзней, чем непроверенный парень. Или послали бы кого-нибудь другого. Вручили бы той же Вареньке пистолет, и она назначила бы Ему последнее в жизни рандеву. Но в нём не сомневались. А зря. С неба начали, медленно кружа, падать крупные снежные хлопья. Пётр отстранённо подумал, что ветер крепчает, и если так и дальше будет, то разгуляется по Москве метель и к утру оденет Первопрестольную в праздничное белое платье… …и, может быть, сквозь распахнутое в отчаянной попытке бегства окно ляжет на Него белым саваном. Дом, в который он страстно желал войти — но не с такой целью, — был уже недалеко. Конец близко. Уже развернулось восстание в Петрограде, сегодня к обеду пришла телеграмма. Уже занят почтамт здесь, в Москве, а ещё телеграф, и недолго осталось до взятия арсенала… Московский гарнизон б не помешал. Скоро пойдут аресты и изъятия… А Его-то зачем? Он даже не удержался и осведомился у Любомира (разумеется, пренебрежительно, чтоб не выдать себя), за что вынесен приговор управляющему казённой палатой. Да, третье лицо в губернии. Да, почти все дела разрешает единолично и уж не в интересах народа точно. Да, титулован действительным статским советником и именуется «Его превосходительством». Да, дворянская кровь. Но что ж за это — убивать? Любомир на это ответил кратко и мрачно: «А за шуры-муры с охранкой не хочешь ли?» и Пётр понял — что-то здесь есть такое, от чего при новой власти Его превосходительству не спастись. Да и при старой, если выстоит, тоже — дотянутся. В ушах насмешливым кошачьим баритоном мурлыкнуло воспоминание. — Что это вы, Пётр Петрович, в бумагах моих роетесь? Не для того поставлены. Тю! — Он склонил голову набок точно так же, как склонял, когда разглядывал что-то милое и приятное. — И стрелять в меня будете? Сильны! — Вы что же, совсем не боитесь? — глухо спросил Пётр, не понимая, почему Он так спокоен, и боясь, что объяснение тому — обман, подвох. Ловушка. Пистолет в руке с трудом удавалось держать без дрожи. — Все там будем, Петенька, — мягко вздохнул Он, и Пётр вдруг вспомнил, что тот только второго дня как вернулся из Петербурга, где хоронили убитого при покушении Брагинского. Этого сиятельного вельможу с морозным взглядом Он даже в официальной обстановке нежно называл Ваней, а тот Его с той же теплотой — Мишей, не оставляя сомнений в том, сколь крепкая дружба их связывала. — Один вопрос только, — прервал Он мысли Петра, вольно, словно не будучи под прицелом, отходя к окну и поднимая лицо к розовато-лазурному вечереющему небу. — Напоследок. Если позволите. — Давайте, — сглотнув в напряженной паузе, сказал Пётр. Не смог не сказать. — Со мной ты тоже ради дела, или сам? — спросил Он негромко. «Чёрт бы тебя побрал за такие вопросы», — в висках ощущая отголоски бешеного сердцебиения, подумал Пётр. Нужные документы так найти и не удалось. Не успел. Легенда, что могла бы быть хорошей службой с тёплой и хлебной должностью при помощнике управляющего казённой палатой, была отныне провалена, и дорога ему теперь была либо в острог, либо в бега. А Он, этот невозможный человек, за одной чашкой чая решающий дел больше, чем иные за всю свою службу, смел стоять и спрашивать, словно оставляемая Тесеем Ариадна, будь у неё такая возможность, любил ли он её когда-нибудь вообще! Пётр безнадёжно отбросил документ, что всё ещё держал в другой руке, и подошёл к статскому советнику вплотную. Тот не обернулся и не шелохнулся даже, всё так же глядя на небо. Нужно было уходить. Пока не поздно — уходить. Это сейчас Он молчит, а в следующее мгновение закричит, — и всё. Конец. Это, может, бывалый Любомир в гордом молчании смог бы отправиться на каторгу, бежать и вернуться, а он далеко не уверен, что сможет и не выбьют из него в охранке адресов, паролей, явок. Нужно было… Он склонился к благородному, лишённому простодушного соломенного оттенка золоту волос, почти зарылся в него носом. Опустив пистолет, обнял свободной рукой поперёк груди, чуть развернул к себе, целуя в висок. …уходить. Пока не поздно. Пока он ещё может уйти. От Него уйти. — Сам, — прошептал он Арбатову на ухо, занося руку. Михаил закрыл глаза, так и не закричав. Рукоятью пистолета Пётр как будто ударил самого себя — настолько ему этого не хотелось. Он подхватил теперь уже бывшего начальника, не позволяя упасть, и бережно опустил на пол. Спи, Ариадна, тебя заберёт с этого проклятого острова твой хмельной Дионис... — Паш, — окликнул он сообщника, поймав за рукав у кривого узкого переулка. — Срежем здесь. — А? — увидев указанный тёмный проулок, Павел уважительно кивнул: — Ага. У Петра была репутация знатока хитросплетений московских улиц и непростых законов жизни злачных мест Златоглавой, завсегдатаи которых могли достать (читай: украсть) что угодно и откуда угодно — кроме, разве что, тех самых златых глав. Этими знаниями очень дорожили не слишком-то разумеющие московские дела руководители центрального, петроградского звена. По иронии судьбы, в Москву он попал случайно: должен был перейти в ведомство министерства путей сообщения под руководство к какому-то обрусевшему немцу дома, в Петербурге, да вдруг кто-то познакомил батюшку-профессора со статским советником Арбатовым, а у того оказалось вакантно место секретаря. Конечно, решая между немцем и русским, батюшка, известный своими славянофильскими настроениями, настоял на последнем. Руководство, решая между его работой в столице и в Москве, сочло, что в Белокаменной он будет полезней: при Арбатове люди (и сведения) крутились такие, что дух захватывало. А ещё шарм у Него был прямо-таки колдовской, даже несмотря на непростой характер. А может, именно сочетание обаяния и характера и делали то самое колдовство. Как бы то ни было, а Пётр уже семь лет был очарован. Зачарован. Они не знали. Никто не знал. Поэтому и послали его. Он ведь знает, как прийти и уйти незамеченным. Но он не мог. На улице было морозно, а у него ладони горели огнём и потели. Паша поскользнулся и неловко покачнулся впереди. Пётр смерил его взглядом и мысленно вопросил, за что ему это. Такой выбор. Между (не совсем) невинным и (не совсем) невинным. Между не заслуживающим смерти и ничего не сделавшим, чтобы её заслужить. Между революционной честью и человеческим долгом. Между словом и сердцем. Между тем, чтобы сделать то, чего он не хочет, и тем, чтобы сделать то, чего он не хочет, чтобы не сделать того, чего он не хочет ещё больше. И кажется, как бы просто всё решила пуля в висок. Но только кажется. Потому что Пётр знает: пуля в висок ничего не решает, она лишь перекладывает ответственность на чужие плечи. А уж эти плечи недоуменно пожмут собой, заставят чужую руку взять пистолет и сделают всё, что не сделал он. Этого допустить нельзя. Пётр перебирал десятки вариантов. Подкинуть Ему записку? Едва ли Он сможет куда-то выехать незаметно. К тому же, рано или поздно Он должен будет вернуться. Это не решение, это лишь отсрочка. И всё, что приходило ему в голову, было лишь отсрочками. И даже то, что они идут через этот переулок — это тоже отсрочка. «Так не короче, Петя», — довольные лёгкой шалостью глаза лукаво улыбались. — «Даже дольше идти. Но зато насколько живописнее». Но и отсрочка подходила к концу, как подходил к концу затопленный тенями переулок, и больше отсрочек к запасе не было. Осознание, что переход невидимой черты в каких-то трёх шагах станет Рубиконом, за которым всё в свете догорающих мостов и случится, заставило мгновение назад горевшие руки похолодеть и машинально сунуться за теплом в карманы. Сквозь тонкую подкладку пальцы жёстко ткнулись в торчащую у пояса рукоять. — Паш, — ни о чём, кроме прочно упирающейся в ладонь рукояти не думая, позвал он враз осевшим в глухую хрипотцу голосом. Павловский мальчишка обернулся, не чуя подвоха, и тут же сипло выдохнул, широко раскрывая глаза. Острая финка со скошенным обухом даже сквозь плохонькое пальто вошла в плоть пугающе легко. — Что ж ты во всё это полез, дурень малолетний… — упрекнул Пётр, оттаскивая его к стене, где потемнее, и сам не понимая, кого он спрашивает — Пашу или себя семнадцатилетнего дюжину лет назад. Паша безмолвно смотрел перед собой и всё норовил выскользнуть из рук безвольной куклой. Пётр не удержал его и почти уронил у стены. Сразу целый сгусток снежных хлопьев, падавших всё гуще, опустился Паше на ресницы и начал подтаивать у века, но он не сморгнул, продолжая смотреть в вечность взглядом удивлённым, непонимающим и лишь отчасти, на грани зарождения, болезненным. Пётр так и не смог заставить себя коснуться его лица, чтобы закрыть глаза. Этот мальчик, он ведь не заслуживал смерти. Но и жизни он не заслуживал, если это означало смерть Миши. До чего ж он дошел в безумии своём?! Очаровании?.. Схватившись за голову, он смотрел на человека, имени которого даже не знал, и не мог сфокусировать взгляда, потому что перед глазами стоял за снежной вуалью человек, оставшийся единственным смыслом во всей устроенной им из своей жизни вакханалии. Порыв ветра, едва не скинувший с него шапку, заставил Петра опомниться. Время! Он бросился вон из переулка, под тусклые ржавые выцветы фонарей и метель. Улица, дом, по лестнице на второй этаж… Только б не осталась на ночь из-за непогоды горничная. Михаил с большой паузой открыл сам. Непривычно несобранный, с пушисто растрёпанными волосами, он оперся рукой о дверной косяк со слабостью, свойственной людям, страдающим нервными болезнями. Превозмогая сонливость, прищурился, пытаясь разглядеть ночного визитёра, и поражённо выдохнул: — Петя?.. Пётр, представив, как он, такой со сна уютный и беззащитный, упал бы замертво вместо Паши, торопливо втащил Арбатова в переднюю и захлопнул дверь. Михаил после такого манёвра пошатнулся, инстинктивно потянувшись к голове — Петру очень хотелось верить, что тот самый удар пистолетом не был причиной такого состояния, — но вот взгляд у него уже вполне привычно оживился и затвердел до строгого, изучающего. — Что происходит? — спросил он требовательно, властно оперевшись рукой о комод. Скользнув взглядом по изящной кисти, Пётр поднял на него глаза. А он совсем не меняется. Что в тридцать с небольшим, что в сорок один, что с одной звездой на галунных петлицах, что с двумя, что в форме, что во фраке, что в ночной рубашке и туфлях на босу ногу — он умел при желании внушать трепет. Разного рода. Сейчас Петру казалось, что у него трепет почтения перед этой незримой силой неделимо смешивается с трепетом боязни Мишиного презрения и — грешен, Отец Небесный, и наслаждаюсь этим, уж прости — трепетом любви, балансирующей на грани между грязным желанием и горячим поклонением. Рассказать ему? Что сказать? Как говорить? — Пойдём со мной, — попросил Пётр, протягивая ладонь. Михаил нахмурился, увидев смазанный кровавый след, и уже открыл было рот, чтобы жёстко потребовать разъяснений, но не успел ничего сказать: Пётр отчаянно рухнул перед ним на колени и, поймав свободную ладонь обеими руками, впился взглядом и заговорил сам. Всё или ничего. Он рассказал всё. Даже о Паше. Даже о том, как однажды, изнывая от тоски, прямо в какой-то подворотне развернул к себе спиной высокую жёлтобилетницу со стриженными в каре золотистыми волосами. — Боже правый… — выдохнул Михаил, когда он закончил. — Поэтому я прошу тебя, уйдём, — объяснил Пётр. — Тебе здесь больше делать нечего. — «Нечего»? — отмерев, вскинул бровь Арбатов. — Я присягу давал, Петя. И, в отличие от тебя, — добавил он холодно, — клялся искренне. — Честь и смерть? — сжал Пётр его руку. — Честь, — вырвав руку, ответил Михаил, — и как получится. Пётр, вздохнув, отвёл взгляд. Почему-то пришла в голову мысль, что шапку-то он всё-таки потерял, пока бежал — оттого и кудри мокрые. Что за нелепость. Впрочем, без Миши какая разница?.. — Иди, — помолчав, сказал Арбатов отрывисто. — В полицию обращаться не буду. Считай прощальным даром. За всё, что между нами было. — Это окончательное твоё решение? — тихо спросил Пётр. — А здесь может быть ещё какое-то? — мрачно уточнил Михаил. — Нет, никакого, — губы сами сложились в надломленную улыбку. Выглядело это, по ощущению, настолько жалко, что Пётр поспешил опустить голову, чтобы Миша не увидел. — Прости. Он поцеловал болезненно стынущую Мишину руку и, поднявшись, повернулся к двери. — Я далеко уйду, ты не услышишь, — утешил он зачем-то. Арбатов, вскинув голову, властно поймал его за рукав: — Что не услышу? — Выстрел, — как само собой разумеющееся, пояснил Пётр, удивляясь его несообразительности. — Какой выстрел? — с требовательной вкрадчивостью спросил Михаил почти по слогам. Пётр даже умилился. Вот же святая наивность. — Вот сюда выстрел, — ткнув себя в висок, не без иронии объяснил он и, показав в рот, добавил: — Или сюда. Я ещё не решил. — Застрелишься, — Михаил не вопрошал уже, а смотрел с перерастающим в поражённость пониманием. — Ты думал, это метафора была, что без тебя мне в жизни смысла нет? — просто ответил Пётр. — Неа. Не метафора. Он вовсе не собирался играть на чувствах или шантажировать. Он собирался мягко отцепить от себя руку Михаила и выйти из квартиры, чтобы исполнить обещание. У Миши, в конце концов, очень тонкий слух. Не зря же он играет на пианино. Это даже будет приятный последний путь — Москва такая красавица в снег… Когда он потянулся открыть замок, его резко развернули и вжали спиной в дверь. — Ми… — начал было он. Щёку обожгла пощёчина. — Ми… — попытался он снова, но был прерван непечатным оборотом, яростно выражающим мнение Михаила о нём и о текущей ситуации. На что ещё прорвёт задетого за живое Арбатова, Пётр ждать не стал и, схватив Михаила за плечи, глубоко поцеловал. Миша дёрнулся в его руках, но он его удержал. Арбатов мстительно царапнул ему язык зубами и, откинувшись назад, оскорблённо выпалил: — Никакая честь!.. Не стоит... жизни человека. Они, видно, одновременно вспомнили Пашу, потому что Михаил с обречённой горечью исправился: — Двух человек. Хватит одного, из-за меня погибшего. — Ты… — осознав, что это значит, начал и тут же замолчал Пётр. — Да, — твёрдо ответил Михаил и добавил, двинув уголком рта в блеклом подобии улыбки: — Дан ты мне за что-то, видно. Семь лет избежать пытался, и каждый раз с треском, как в силки. Так, может, хватит от себя бегать? Не ты меня в эту ловушку тащишь, сам лезу. Да с каким удовольствием. Пётр снова ощутил в душе двоякий трепет. Он почти не был, в отличие от Михаила, религиозен, но всем Закон Божий известен со школьной скамьи, и все Мишины коллизии и отсылки он понимал прекрасно. И то, как безоглядно после всего услышанного Миша буквально отдал ему себя… Клянусь, я не дам тебе об этом пожалеть. — Вокзалы ещё не взяли под контроль, — сообщил он. — Если поторопимся, успеем выехать.

***

Бушевавшая ночью метель к утру улеглась, оставив после себя на душе опустошительную, практически упоительную в своей болезненности пустоту. В этой пустоте эхом отдавался стук колес — поезд полным ходом шёл в Одессу. Пётр сидел и думал о том, куда лучше податься оттуда, из Одессы. Константинополь, может быть?.. Нужно будет предложить Мише. Он повернул голову и посмотрел на Михаила. В купе они были пока единственными пассажирами, и места было более чем достаточно, но так за ночь и не сомкнувший глаз Миша, едва поезд отъехал от перрона, провалился в сон прямо так — сидя, уронив голову ему на плечо. Пётр не стал его тревожить — пусть спит. Он намеревался сидеть, как сидел, даже если затечёт плечо или спина, и находил в этом какое-то странное удовольствие, отдающее привкусом искупления. — Скажи, ты со мной из чувства вины, или сам? — сжимая в ладони билеты, спросил он о насущном. Михаил молчал достаточно долго, чтобы он, во-первых, начал волноваться, а во-вторых, убедился, что ответ будет более чем честным. — Сам, — забирая у него свой билет, ответил Михаил наконец.