Метафорические миражи

      Сломанный телефон лежит в тумбочке, прикрытий стопками тетрадей и записок, заваленный огрызками карандашей и упаковками из-под лекарств, и Кёка знает, что даже если его починить, даже если зарядить — звонок не раздастся.       Потому что звонить некому.       Ждать некого.       И пора бы двигаться дальше, но Кёка чувствует, что тонет в своём одиночестве, в своей боли, зарывается с головой в отчаяние — и не может выбраться из этой трясины, замурованная в стены своих страданий. Ей бы кричать, но она не слышит своего голоса. Ей бы жить, но она не видит в этом смысла.       Акутагава хрипло шепчет, что она дура, что ничего не вернуть, что, чёрт возьми, Кёка, сколько можно.       Но в ответ она бросает безразличный взгляд и зажимает рот ладонями, чтобы не закричать.       Можно, хочет ответить она.       Можно — до бесконечности.       У Рюноске чёрные волосы. Только кончики окрашены в белый. Кёка трогает их дрожащей рукой, проводит пальцами по чужим напряжённым плечам, прижимается щекой к горячей груди. Сердце за рёбрами бьётся ровно — тук-тук, тук-тук: Изуми считает удары, считает-считает-считает, сбивается, снова считает.       Она думает, что у неё компульсия.       Думает, что чужие глаза не должны быть такими тёмными. Думает, что они должны быть более живыми, более яркими, счастливыми. И лучше — фиолетово-жёлтыми. Думает, что улыбка тонким губам не помешает.       Но стоит ей тронуть дрожащими пальцами чужое лицо, как её ладони перехватывают сильные руки и дыхание обжигает нежную кожу. Рюноске смотрит строго, почти что зло, и Изуми читает в его глазах «Не сравнивай».       Кёка не может.       Кёка сравнивает.       И заходится воем, когда точек соприкосновения найти не может.       Нежные руки исполосованы шрамами; губы дрожат от едва сдерживаемых рыданий; Кёке холодно, даже если она спит под тремя одеялами. У неё болит голова: мигрень раскалывает череп изнутри на мелкие осколки, но от обезболивающих уже тошнит (она не читала инструкцию, просто знает, что норма превышена в три раза). Кёка бы на самом деле выпила ещё — чтобы фатально и насовсем, но Акутагава почему-то отбирает таблетки, заставляет её пить до противного горький чёрный чай, заворачивает обратно в одеяла и сверху накидывает свой плащ. Холодная костлявая ладонь зарывается в спутанные волосы Кёки, пальцы скользят по вискам почти ласково, но это чужие руки, не нежные, не родные, они не могут успокоить.       Изуми слушает дыхание Рюноске — прерывистое, хриплое, иногда срывающееся на кашель.       Кёка передёргивает плечами и закрывает глаза.       Дрёма накатывает незаметно.       Изуми рада уже тому, что ей не нужно чувствовать прикосновения Акутагавы.       Рюноске учится быть нежным. Учится ласково перебирать волосы Кёки и завязывать хвостики тонкими резиночками.       Кёка думает, что одно неловкое движение его рук — и её хрупкая шея сломается.       Рюноске учится быть чутким. Пытается готовить её любимый чай, покупает глупые игрушки в виде кроликов, приносит клубничные блинчики — и отбирает снотворное, прячет лезвия, укутывает в свой плащ.       Кёка думает, что будь его руки сильнее — она могла бы почувствовать себя живой.       Рюноске учится быть рядом. Учится говорить с ней. Учится быть им.       Кёка думает, что Акутагава Рюноске никогда не сможет быть Накаджимой Ацуши.