Будь моими глазами

Намо услышал ликующую ноту в песне, знаменующую создание Арды, позволил фэа ринуться вперед, вниз, всюду — к Эа, воплотиться в новом теле, ощущает что-то под ногами, еще холодное и неживое, чувствует теплую руку Ирмо в правой ладони и прохладную Ниэнны — в левой, но поворачивает голову — и не видит. Не видит тех хрупких оболочек, хроа, которые они приняли вместо ярких сгустков энергии и самоосознания. Слышит, как звенит голосок высокий, нежный, которому еще не может подобрать сравнения в пустом мире, но откуда-то знает, что то — Вана, она смеется и подшучивает над хроа Аулэ, значит — видит их. Намо не знает еще таких слов, их еще никто не придумал, но чувствует необычайно остро, так, что это потом назовут иглой или холодной сталью в сердце: он не такой. Он ущербный. Его ладони пустеют стремительно, и Мандос не находит больше опоры, бессильно опускается на колени, не обращая внимания на гладкое древко посоха под пальцами, потому что боится чужого, нового мира, боится пойти вперед, в никуда — и сгинуть там навечно, потеряв из виду брата и сестру, исчезнув безликой тенью. Вала вытягивает дрожащую руку вперед, слепо нашаривая что-то в воздухе, но хватает только пустоту. Все ушли. В празднике рождения мира все забыли о вала Намо, оказавшемся не таким, как другие. Пальцы касаются чего-то, и Мандос замирает от страха, что это неправда, мираж, пустое видение, которое он создал от одиночества. Мягкое, обволакивающее фэа — это Ниэнна. Она безмолвно позволяет брату ощупывать свое лицо дрожащей рукой, только слезы поблескивают на ее щеках. — Что это, Ниэнна? — слова в новинку для Намо, они необычны, невероятны, пугающи, потому что не существовали раньше. Вала встревоженно прослеживает дорожки слез на лице сестры, не в силах понять, что это. — Слезы им имя, брат. Знак вечной скорби, — шелестит в ответ голос валиэ, и Мандос замирает, сжимая в руках возникший из ниоткуда гладкий костяной посох. Вокруг шуршат одежды — собираются валар. Тяжелая поступь — Тулкас. Запах нежный и тонкий — Эсте. Приближающиеся шаги, сопровождаемые шорохом особым, другим — Манвэ. Намо очень бы хотел подняться с колен, встать ровно и поприветствовать всех, но вокруг для него лишь пустота, и вала боится развоплотиться и снова стать ничем — не айну у трона Эру, но песчинкой в бесконечности, обреченной вечно помнить себя. — Ты судья, Мандос, — в голосе Сулимо скорбь, тяжелая и неизбежная какая-то, и в груди Намо колотится что-то быстро так, и сжимается что-то в горле. — Эру не дал тебе зрения ради беспристрастия. Не дал друзей, чтобы они затмили твой разум. Не дал свободы. Намо хочет кричать, схватить Манвэ и вытрясти из него правду о этой жесткой шутке — не может, не может это быть правдой! Нет-нет-нет! Нет, пожалуйста! Вала снова тянется вперед, надеясь найти хоть кого-нибудь, но натыкается на преграду. Не веря, Повелитель Мертвых прижимает вторую ладонь, пытаясь убрать препятствие, но стена не поддается, только тонкие покровы хроа порвались, и теперь слепого окутывает новый совершенно запах, а кисти рук липкие, да еще разносится вокруг эхом звук ударяющихся о пол капель. Мандос прижимается к стене спиной, подбирая под себя босые ноги, путаясь в ткани широкого одеяния. Он испуган — испуган как никто другой в Арде, потому что он единственный во всем мире, вокруг никого нет, только эхо от его собственного рваного дыхания. По щеке скатывается что-то, и Намо вспоминает, как Ниэнна назвала это: слезы. Знак скорби. "Намо" Мандос вздрагивает, когда тонкой паутинкой его сознания касается зов по осанвэ. Он запрокидывает голову, прижимаясь затылком к стене, дышит тяжело, дрожит, путаясь в мантии и чем-то тяжелом, мягком, и даже шевельнуться боится в чужой пустоте. Тонкая-тонкая золотая ниточка, чуть дрожащая — на нее похож контакт через осанвэ, и вала хватается за эту ниточку из последних сил. "Ирмо! Ирмо, где ты? Ирмо, отзовись, прошу!" "Я здесь" Судорожно стиснутые на древке посоха пальцы ласково разжимают, и Мандос вцепляется в теплую ладонь брата, с которым они все вместе пели, свою, особенную песню, третий голос в прекрасной музыке валар. Повелитель Душ уверен теперь: Ирмо найдет способ исправить это, умолит Эру простить брата, хоть он и не понимает, в чем провинился. Вала порывисто прижимается щекой к тыльной стороне кисти, вслушиваясь в легкое, чуть учащенное дыхание Олофантура, будто тот бежал по пустым залам, несся легким светлым вихрем ему на помощь. Как будто боялся не успеть. "Успокойся, брат мой, — шепчет через осанвэ такой родной и неизвестный одновременно голос. — И усни" Намо спросить, что это значит, не успевает — его вечная темнота теряет смысл, а теплая рука расплывается мягким покрывалом вокруг, обнимая измученного вала.

***

— Ты отдал голос, чтобы помочь мне? — гневно кричит Намо на брата, пытаясь вырвать крыло из его цепких рук. Длинные перья свалялись, а некоторые даже сломались, но Мандос еще не видит в них смысла. Он же слеп. "Мы Феантури. Светлые помогают светлым, темные — темным. Мы сами по себе. Ты судишь и видишь будущее. Я насылаю сны. Ниэнна плачет" — Cестра плачет? — тревожится Намо, снова дергая крылом. Они огромны для него, слишком тяжелы, и все время волочатся за ним по полу Чертогов. "Это ее долг. Первую слезу она пролила о тебе. О первой несправедливости ради справедливости будущей" — Это глупо! — злится на что-то вала, не понимая толком, на сестру ли, собственную ущербность или рассудившего над ними Эру. "Мы не жалеем" Ирмо заставляет Мандоса устыдиться, и он неловко постукивает по полу посохом. Эру захотел лишить его зрения — что же, ладно. Запереть навеки в Чертогах — на все его воля. Но неужели в замысел входили лишения тех, кто был столь дорог Намо? Неужели они точно должны страдать? Намо вот страдает, не может привыкнуть к неудобному телу, боится шевельнуться, потому что вокруг по-прежнему темнота, где нет совсем ничего, и только мягкие руки Ирмо и его шепот через осанвэ спасают. "В Чертогах поселится твоя супруга, Вайрэ. Она будет ткать будущее" Ирмо рассказывает меланхолично, перебирая перья в крыле брата, и Мандос очень хочет вырвать у него это крыло силой, чтобы отвлечь наконец. Но не смеет — боится ударить ненароком. Лориэн и слова ему не скажет, даже рассеки он ему все лицо, скажет, что все хорошо, но солжет, разумеется: Намо слышит ложь как яростные боевые трубы. Вала изворачивается, ощупывает лицо Лориэна, хмуря брови напряженно, пытаясь представить себе то, что никогда не видел. — Ты похож на меня, — наконец заявляет он, и кожа под его пальцами натягивается, собирается складками в углах рта. — Я прав? "Верно" — Но я не вижу цветов, — Мандос убирает руку, качая головой огорченно. — Не вижу целой картины. Это бесполезно. "Я могу быть твоими глазами" В темноте вспыхивает яркая, совершенно невероятная картинка, и Намо даже отшатывается, едва не свалившись. Неужели бледное и изможденное лицо с молочным туманом в глазах — это он? Худые руки, выпирающие ключицы, гигантские крылья — это все выглядит так? Это и есть — хроа? Он видит теперь, что такое загадочное навершие его посоха: это череп, оскалившийся череп. Почти лицо, но еще не оно. — Я и правда такой? — изумленно шепчет Мандос, пытаясь потрогать чудесную картинку. — А ты? Ты такой же? "Только прозревший" В шепоте через осанвэ боль, тревога, боязнь причинить еще больше страданий одним упоминанием зрения и недуга. Ах, Ирмо, Ирмо, почему ты такой мудрый и глупый одновременно? —Ты... ты можешь показать мне остальной мир? То, что мы создали? - трепетно спрашивает Мандос. "Может, посмотришь сам?" — Я слеп! — в отчаянии кричит Намо, но тут на ладонь ему падает что-то, и вала мгновенно замолкает. — Ирмо, это слеза! Ты плачешь? "Нет, мельдо. Это вода. Обычная вода. А это что, можешь узнать?" Тонкие пальцы слепого вала бегут по бархатистому предмету, предложенному Повелителем Снов, осторожно приподнимают каждый лепесток скромной белой розы, отдергиваются, когда натыкаются на шипы. — Кусок стен Чертогов? — морщится Мандос. "Роза. Создание Йаванны. Она белая, совсем как твои глаза" Намо кладет цветок на колени, прижимает уколотые пальцы к губам, раздумывая над словами Ирмо. — Есть и другие такие? — спрашивает он, а в следующую секунду видит предложенный братом образ: круглая конструкция из цветов, самых разных, не только белых, и у вала даже голова кружится от такого разнообразия. "Я покинул тебя тогда, чтобы собрать их. Я скорблю о твоем страхе" Мандос вздрагивает, оборачиваясь к Лориэну. Он не видит этого, конечно, но уверен: по щекам его сейчас катятся слезы. Не вода. Суть Ниэнны. Знак ее вечной скорби. Брат не покинул его из-за слепоты, не забыл, поддавшись легкому счастью создания — он мечтал украсить жизнь того, кто несчастен. Намо не пугает больше звенящая тишина Чертогов: она неожиданно становится приятной, правильной, той, что нужна для размышлений. Которую хорошо иногда разрушить счастливым смехом. Смехом. Чертоги для слепого, тишина для немого. Другие валар не позаботятся о Феантури. Призовут только в час нужды: только когда будут нуждаться в справедливости они позовут Мандоса, да еще позже, когда прольется первая кровь на Арде, Намо знал это, почти видел, хоть и был слеп. И Ирмо — про Ирмо вспомнят только когда будут страдать сами, когда захотят забыться, а до тех пор будут проклинать за кошмары и забывать после приятных снов. — Ты нем. Ты не смеешься, — обреченно говорит слепой вала. "Зато смеешься ты" — Никогда. Ирмо, тебе нельзя приходить. Я не люблю... Я не должен... — невнятно лепечет Мандос, боясь обидеть Лориэна, но не смея вносить разлад в замысел Эру. "Не допускаешь чужой лжи, но лжешь сам. Разве так можно?" Вала прикусывает губу в досаде. Как может Ирмо чувствовать чужую ложь? Неужели ему тоже это дано? Нет, не может быть — слишком светел его брат, чтобы искать грязь в чужих словах, быть грозным обличителем. Намо не хочет такой же жалкой судьбы для брата. "Мне не нужно уметь. Я это знаю" — Прекрати так использовать осанвэ, — Мандос все же улыбается краешком рта, зная, что Ирмо точно это заметит. — Будешь моими глазами?