в месте, где дом больно всегда

      Джагхед не хочет никого просить о помощи, потому что не привык, что кто-то вообще помогает. Он, с рюкзаком на соседнем сидении, просиживает ночи “У Попса”, а днем отсыпается на уроках в школе, и помалкивает об этом, потому что другим нет никакого дела до его проблем. Пару раз он даже задерживается в школе, запирается в одной из кладовых, потому что, как бы приятно не было бы сидеть ночами в “Попс Чоклит Шопс”, иногда хочется просто прилечь и поспать. Он спит на сдвинутых столах, — тех, какими уже не пользуются, и они просто простаивают свое время в кладовых, — подкладывает под голову рюкзак и плотнее кутается в куртку. В школе он спит редко, потому что не хочет попасться, и оттого больше недели такого скитания он не выдерживает — просит однажды у Бетти переночевать, потому что у Арчи спросить об этом язык не поворачивается, потому что с Арчи уже давно по-другому, и, пусть он не откажет, Джагхед все равно не хочет.       Джонс появляется на пороге дома Куперов после семи вечера, когда семья только собирается сесть за ужин. Открывшая ему Бетти улыбается смущенно и заинтересовано. Она выходит на крыльцо и закрывает за собой дверь; смотрит вопрошающе и интересуется, связан ли его визит с расследованием, потому что сейчас не самый подходящий момент для его обсуждения. Джагхед отрицательно качает головой, оглядывается на дом Эндрюсов и еще какую-то секунду думает о том, что просто ошибся крыльцом, потому что у Бетти не то, потому что к Бетти так не тянет.       Купер спрашивает о том, что случилось, касается осторожно плеча, привлекая внимание, и заглядывает в глаза. Она такая же, как и обычно — милая и понимающая, заботливая — такая, к которой можно вот так прийти за помощью.       — Бетс, у тебя случайно не найдется места, — Джаг улыбается смущенно, как делает всегда, когда больно, — дома небольшие проблемы, и мне нужно сегодня переночевать где-то.       Бетти на просьбу удивляется и отвечает не сразу — бросает взгляд за спину Джагхеда, на дом Эндрюсов, потому что даже она понимает, что первым делом Джаг должен был отправиться туда. Она прикусывает губу, едва заметно хмурит брови и спрашивает деликатно:       — А у Арчи разве нет свободной комнаты?       — Я к нему не ходил, у нас с ним… — Джагхед перехватывает лямку рюкзака, вздыхает, качая головой, и понимает, насколько глупо сейчас поступает.       — Знаешь, не бери в голову, я разберусь.       Бетти догоняет его у подъездной дорожки, хватает за плечо и говорит, что понимает, говорит, что убедит мать выделить на одну ночь ему комнату для гостей.       Джагхед думает о том, что приходить к Бетти с подобной просьбой было самым плохим решением, которое он когда-либо принимал, потому что комната, которую ему выделила, с недовольством и презрительным взглядом, миссис Купер, находится по соседству со спальней Бетти, а это значит, что выходит она окнами на дом Арчи, прямо на его комнату.       Джагхед заваливается на постель, зарывается носом в пахнущие свежестью подушки и думает о том, что скучал по этому — парты в кладовых школы никогда не сравнятся с мягкостью постели. Он думает о том, чтобы хорошенько выспаться, на два дня вперед как минимум, но один взгляд в окно портит все. Арчи Эндрюс со своей чертовой гитарой у своего окна портит все, почти разбивает все вдребезги, потому что Джонс теперь смотрит только на него, потому что чувствует вину за то, что выбрал все же не то крыльцо.       Понимание того, что это никогда не кончится, что эта тянущая боль и тоска в груди при взгляде на Арчи никогда не покинут Джагхеда, накатывает не внезапно — Джонс шел к этому, понимал это, почти смирился с этим. Легче не становится.       Джаг стоит у окна и смотрит так, как никогда не будет смотреть, потому что возможности больше не будет. Он оплетает Эндрюса взглядом, наблюдает за тем, как пальцы перебирают струны, — так же, как раз за разом перебирают все чувства Джагхеда, — и почти воет, почти скребется в это окно, потому что надо быть рядом, потому что надо быть там, а не здесь.       Бетти заходит тихо и отводит взгляд, — она понимает лучше других, потому что смотрит на Арчи таким же взглядом, потому что у нее тоже скулит в груди и разрывается. Она зовет на ужин и молча говорит, чтобы тот не соглашался, потому что Элис приглашает из вежливости, а не из любезности. Она гладит Джагхеда по плечу, кидает мимолетный взгляд в окно и улыбается, сочувствующе, потому что иначе сейчас не подходит.       — Если у вас с ним трудности, может стоило остаться у него? Вы бы смогли все уладить? — Бетти хочет помочь и разобраться, а Джагхед не хочет погружаться в это вновь, потому что выплывать тяжело, почти невозможно. Он качает головой, смотрит на свои руки и не знает, как объяснить Купер, что у них с Арчи не наладить, что у них все расстроено уже давно, возможно еще до несостоявшейся поездки, послужившей своеобразным катализатором для разрушения их дружбы окончательно.       — Прости, Бетс, но это не то, что я хотел бы обсуждать, — он говорит мягко, улыбается ей нежно, чтобы ни в коем случае не обидеть, и вновь оборачивается к окну, глядит вскользь и чувствует, как в груди перестает стучать сердце — Арчи смотрит на них, чуть нахмурившись и отложив гитару. Бетти машет Эндрюсу, рисует на губах улыбку и почти зажигается, получая от него ответное приветствие. Она всегда такая; неунывающая и яркая, и Джаг ей почти завидует, потому что та может поднять руку и махнуть Эндрюсу, а он способен лишь опустить голову и сделать вид, будто не видит.       Притворяться не получается, когда Бетти подносит свой телефон к его глазам, где смс от Арчи с просьбой, почти требованием встретиться сейчас внизу.       — Это обязательно? — Джонс смотрит на подругу, чувствует её ладонь на своей щеке и вздыхает, потому что говорить сейчас с Арчи невыносимо, слишком болезненно. Бетти кивает, говорит о том, что отказать не получится, молчит о том, что нужно терпеть.       Арчи ждет на улице, не на самом крыльце дома Куперов, нет, но под окнами Бетти. Он, в одной футболке и мягких флисовых штанах, ступает навстречу, когда замечает выходящего из дома Джага. Вопрос так и крутится на его языке, но Арчи не произносит ни слова, смотрит на Джонса и просто не знает, как спросить то, что волнует, то, что внезапно заставило вытащить того на этот разговор, по сути, ненужный.       — Арч, в чем дело? — Джагхед помогает, зная, что роет этим себе яму, разрывает сам себе грудную клетку и расковыривает ребра, потому что любой вопрос Эндрюса — всегда нестерпимая боль.       — Ты у Бетти, — кивает на дом, перекидывает взгляд с глаз Джага на его руки, на джинсы и обувь, оглядывает с ног до головы и сбивает дыхание.       — Нужно было переночевать, ничего не подумай, — Джагхед улыбается, хлопает Арчи по плечу и ждет, потому что тот еще не отпускает, тянет на себя взглядом, — небольшие проблемы с отцом.       — Ты мог переночевать у меня, в прошлом ты постоянно оставался у нас, — Эндрюс хмурится и не понимает, не видит того, что разглядела Бетти и уже давно заметил сам Джонс.       — Вот именно, Арчи, в прошлом, — больно, больно, больно, слишком больно говорить, но Джагхеду нужно, необходимо хотя бы для самого себя все расставить, — мы не друзья, помнишь? Я просто хотел помочь тебе, вытянуть тебя из того болота, в которое затянула тебя мисс Гранди, но теперь все кончено, и мы все еще не друзья.       У Джагхеда дрожат руки и вибрируют кости, спирает дыхание и почти плывет перед глазами, когда он говорит Эндрюсу, что все то, что тот себе надумал после короткого разговора на поле перед началом игры — не больше, чем слова. У Джагхеда истерика накатывает панической атакой, топчется на пороге, готовая выплеснуться потоком; тот сдерживается из последних сил и рвет себя в клочья.       — Неужели ты не заметил, что ничего нет? Что мы, как были никем друг для друга, так ими и остались, потому что не налаживаем? — Джаг продолжает говорить, а Арчи слушать; опускает взгляд в траву и вздыхает, понимает. — Ты ведь сам хотел, чтобы мы снова, как друзья, но нужно ли это тебе? Я понимаю, что у тебя сейчас очень много забот с музыкой и футболом, но ведь, если бы было нужно, то мы бы что-то делали, да? Встречались бы после школы за бургерами, зависали бы друг с другом, да? Но мы не делаем этого; я тебя избегаю, а ты делаешь вид, что так и надо. Правда в том, Арчи, что ты мне как друг не нужен, а я тебе просто не нужен.       У Джонса горький ком в горле, потому что почти признался, почти сказал о больном и уязвимом, потому что, черт возьми, легче совсем не становится, а расстроенного и виноватого Арчи хочется, вопреки словам, обнять крепко, зализать раны. Какие бы очевидные вещи Джаг не говорил, стоит Арчи сказать, что он еще хочет наладить эту сломанную дружбу, тот с головой будет кидаться в это, потому что большего не дадут, потому что ничего, кроме френдзоны на горизонте никогда маячить не будет.       У Арчи в груди бухает тяжело, словно к сердцу примотали пару тонн камней, облепили его со всех сторон и сжимают в тиски — терять Джагхеда вновь оказывается больнее первого раза, почти душит. Эндрюс смотрит на него, окидывает взглядом фигуру и видит, как того трясет, но подойти не решается — Джаг четко определил их позиции, указал на их нынешние отношения, и Арчи безмерно жаль, потому что теперь на расстоянии.       — Я не хотел, чтобы так получилось, Джаг, правда, — у Эндрюса скорбное выражение лица и пустота в груди, потому что Джагхед саморучно выскоблил сейчас оттуда все живое, — я просто… Я просто думал, что у нас все нормально. Если можно как-то исправить, то…       У Джонса разлетается, обрывается последнее и он захлебывается воздухом, качает головой и хочет уйти, потому что, если продолжит говорить, то обязательно ранит обоих. Он обходит Арчи и чувствует, как все повторяется, когда тот хватает за руку, заглядывает в глаза и ждет ответа. Совсем как тогда, на пороге дома Эндрюсов, когда еще была Гранди, и когда Джаг только хотел помочь, а увяз еще больше, чем был прежде.       Арчи держит крепко, смотрит почти умоляюще и не отпускает — не только от этого разговора, но и от себя. Говорит, что нужен, говорит, что без него не сможет — разрывает и загоняет себя под кожу Джагхеда, отравляет собой. Тот не вырывается, терпит новые удары и взгляды Эндрюса, которыми тот смотрит; тогда, на поле и на выступлении Кошечек, и вот сейчас, смотрит так, будто знает, что именно этого Джаг и ждет, именно от них медленно подыхает. У Джагхеда любовь отчаянная и искалеченная, не имеющая шанса на жизнь, оттого каждый такой взгляд, как ножом, потому что не ответить улыбкой и не взглянуть в ответ не выходит.       — Чего ты добиваешься, Арчи? — спрашивает устало, так будто уже пустой, разобранный и выпотрошенный. — Зачем вообще этот разговор? Какое тебе дело, что я у Бетти? Что ночую у нее?       С вопросами Эндрюс отпускает руку Джагхеда из захвата, отступает на шаг и прикрывает глаза, потому что устроить ссору — последнее, что он ожидал от этой беседы. А Джагхеду ответ не требуется — он понимает, как никогда, что единственный за кого переживал и о ком думал в этом момент Арчи — это Бетти, явно не он.       — Знаешь, если тебя это так беспокоит, я уйду, у меня все равно есть еще место, где можно переночевать, — Джагхед почти выплевывает, потому что печаль перерастает в злость, потому что Арчи молчит и не объясняет, потому что слепой недальновидный придурок, в которого угораздило погрязнуть с головой.       — Джаг, не в этом ведь дело, да? Не в Бетти и не в том, что у нас такая побитая дружба, да?       Арчи окликает, и Джонс останавливается, опускает с поражением голову и сдается; смысла убегать раз за разом нет, как и говорить сейчас что-либо. Джагхед выбирает просто стоять и молчать.       — Дело в тебе, да? — Арчи думает, что ему можно все, думает, что можно вот так крошить Джага, разбирать его чувства на атомы. — В том, что я не нужен тебе как друг, да?       У Джагхеда холод разливается в груди, сердце отбивает ритм дикий и необузданный, потому что они совсем рядом от того, чтобы разрушить все настолько, что потом не отстроить. Он смотрит на Эндрюса почти умоляюще, чтобы не говорил очевидного, потому что тот догадался, потому что теперь все наверняка будет только больнее. Арчи же ничего и не говорит, ждет ответа и смотрит пристально, — ему больно вместе с Джагом, его разрывает едва ли не также, потому что тот не понимает того, насколько дорог, насколько небезразличен.       — Джагги, уже поздно, — для Джонса Бетти появляется как раз тогда, когда нужно спасение, но совсем не вовремя для Арчи, который уже заведен, который уже хочет закончить этот разговор сейчас, потому что потом не получится, потому что потом Джаг просто не захочет его продолжать, потом они уже даже говорить не станут друг с другом. — Может, вы завтра закончите?       Джонс кивает, улыбается Бетти и направляется в сторону её дома, хотя хочется остаться, хочется продолжить себя терзать, медленно уничтожать себя этой любовью, этим калечащим разговором.       — Джаг, — Арчи окликает в последний раз, выдавливает печальную улыбку — пусть и жалкую тень той, которую привык дарить Джагхеду, но все еще такую же теплую, все еще преисполненную надеждой на то, что все станет лучше, ведь иначе не может быть. Арчи знает, что у них будет по кругу; что он будет раз за разом возвращаться к Джонсу за столик у Попса и смотреть побитым щенком, пока тот не простит, пока не примет обратно.       — У тебя всегда есть место, где можно остаться.       Эндрюс говорит достаточно громко, чтобы Бетти поджала губы и отвела взгляд, потому что это не её разговор, это не то, свидетелем чего она должна стать, как и слабая улыбка на губах Джагхеда не то, что она должна была увидеть.       Когда ребята скрываются в доме, Арчи уходит к себе и надеется, что не разрушил все окончательно, и что в его жизни все еще есть Джагхед Джонс; не важно в какой роли, лишь бы был, лишь бы находился рядом постоянно, потому что без него совсем не так, совсем больно, ведь Эндрюс кажется глубоко и сильно, так, что уже не остановиться.