Глаз шторма +23

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Толкин Джон Р.Р. «Сильмариллион»

Основные персонажи:
Вайрэ (Гвир), Варда (Элберет, Элентари, Гилтониэль, Тинталле), Манвэ (Сулимо, Аран Эиниор, Таимо, Вальтур), Намо (Мандос, Баннот, Нуруфантур, Нефри), Тулкас (Астальдо, Полдореа), Ульмо (Вайлимо, Ильмир), Феанор (Куруфинвэ Фэанаро)
Пэйринг:
Феанаро и валар (упоминается Феанаро / Нэрданель)
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Драма, AU
Размер:
Мини, 3 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Я сегодня Манвэ и разрешаю другой сценарий Дагор Дагорат (с). Постканон, АУ, процесс "ящик водки - и всех обратно" между валар и Феанаро.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Честное слово, если я напишу еще хоть один кусок, то сяду все-таки писать большой текст :)
Ранее написанные, но хронологически последующие части здесь: https://ficbook.net/readfic/1800676 и здесь: https://ficbook.net/readfic/5266662 .
Если случайно попутала чьи-то имена на квенье и синдарине - приношу извинения. Это не со зла, это старость :)
27 февраля 2017, 22:53
Что-то похожее однажды уже было: круг мертвенно-белесого света, зыбкие очертания уходящих в бесконечность колонн, четырнадцать пар глаз, нацеленных на него. Сколько же тысяч лет прошло? И на что он похож эти тысячи лет спустя? Хранит ли феа хоть оттиск носившего ее в себе, но испепеленного тела или превратилась в не более чем мутный сгусток прежних порывов, стремлений и желаний, и память об умениях и делах — всего лишь мучительный призрак?
А вот они, хозяева и хранители мира, ничуть не изменились. Сияющие звездные очи на мраморно-матовом, благородном лике: Элентари. Статный муж кормит с руки огромного орла, с которым, кажется, никогда не расстается: Манвэ. Коренастый бородач с мощными плечами и медными браслетами на запястьях: Аулэ. Его глаза сощурились на мгновение, выражая подобие улыбки. Ну, хоть кого-то можно считать другом. А вот Дарительница Плодов не выказывает и тени приветствия: длинна память эльдар, но у валиэ Йаванны подлиннее будет.
Долговязая, чуть согбенная, как мастер над трудной и тонкой работой, фигура в иссиня-сером балахоне с низко надвинутым капюшоном: Намо. Этого он узнал бы по одному шороху одежды, хотя так ни разу и не увидел его лица. И еще одну, очень похожую: плакальщицу Ниэнну с преисполненным страдания взглядом...
— Куруфинвэ Феанаро, — изрек Манвэ — и орел тоже вперил взгляд в приговоренного.
В своем воображении он задержал дыхание. Сколько уже тысяч лет не слышал, как звучит собственное имя.
— Ты снова призван в Круг Судеб.
В воображении он пробудил собственный голос, представил, как двигаются язык и губы, как напрягаются связки, чтобы придать звучание словам.
«Я говорить не могу».
— А ты думай, — посоветовал Манвэ. — Как сейчас. Мы услышим.
Он посмотрел бы в ответ тяжело и гневно — но есть ли глаза у того, чем он предстал перед взорами воплощенных Стихий?
— Через тебя в мир пришло немало зла, Куруфинвэ Феанаро.
«Да уж не больше, чем через Моринготто или нежелание валар услышать воззвания из Белерианда».
Над ним и сквозь него пронесся негодующий гул, ураганным порывом всколыхнул седое марево, в котором терялись вершины бесконечных колонн.
Взметнулось могучее красное пламя с золотым ободом: Тулкас.
— Запереть его там, откуда достали!
У него был сын, столь же скорый на смех и на ярость, на прощение и на расправу; быстрее всех в любом состязании, на охоте и в бою. Он и умер первым — и ему одному выпала скорая смерть. В одно мгновение он решился распахнуть ей объятия: пришедшей отражением образа той, кого он полюбил так же стремительно, безоглядно и буйно, как промчалась вся его жизнь.
— Я предупреждал. — Голос Намо звучал гулко и глухо, словно шел из глубин земли. — Этот дух не укротить.
«Я видел, как умирают мои сыновья: один за другим, один страшнее другого. Ты меня укротил, вала Намо. Таким ты бы кого угодно укротил».
Стихии вновь заспорили, заколыхалась земная твердь, и только сияющие звездные очи Элентари глянули на него, достали до самого донышка, где в едва ощутимом, неясном даже мастеру трепете зарождается замысел.
Валиэ улыбнулась. Обменялась долгим взглядом с Манвэ и тот поднял руку, призывая остальных к тишине. Орел на подлокотнике его трона переступил мощными лапами.
— Не сравнить ошибки, но ради искупления ты стоишь здесь, Куруфинвэ Феанаро.
Огненный шторм захлестнул в одно мгновение. Он помнил это испепеляющее, сокрушительно бешенство, охватывающее с головы до ног, продирающее до костей; пламя вихрем ходило вокруг, а он стоял посреди, пока чужой голос, вкрадчивый и стелющийся, не раскрыл над ним глаз шторма.
— Сотканное грядущее вступает в свои права.
За тончайшим покрывалом — бледный размытый лик, чьи черты даже рыжая так и не сумела передать в камне: переменчивый лик будущего, Вайрэ.
Но сколько бы ни колебались очертания будущего, он ясно прочел одно:
«Дагор Дагорат».
Глаз шторма распахнулся шире — и огненный вал иссяк.
— Врата Ночи пали, — голос будущего столь же неуловим, как и лик его. — Прежде назначенного времени. Мелькор свободен…
«У него есть только одно имя: Моринготто».
— Пусть так, — медленно кивнул Манвэ. — Какое бы имя он ни носил, но Врата Ночи разрушены…
Ледяная, звенящая ясность пронзила его:
«И могущественные валар пришли просить меня сковать новые?»
Снова гул и дрожь земли. Снова выкрики Тулкаса и призывы Манвэ к спокойствию. Орел приподнялся на лапах, встопорщил перья, целил глазами попеременно во все стороны.
— Не о цепях пойдет речь, но об оружии. — Громовой голос, что рокот моря, не сразу разобрать слова: Ульмо.
Сколько раз уже в мыслях сковано это оружие! Сочтены каждая капля металла, каждый удар молота по заготовке, каждое слово в чарах…
Их больше, чем тысяч лет, проведенных в отлучении от всего, что составляло его суть.
«А что, среди нолдор мастера перевелись?»
— Мастера не перевелись, Куруфинвэ Феанаро, — голос Аулэ тяжел, как удар молота о наковальню. — Но нет мастера, равного тебе.
Он представил усмешку, как помнил: короткий выдох — так, что раздуваются ноздри, угол губ резко вверх… Поистощился, как видно, замысел Эру.
Если валар и услышали это, то не подали виду.
— Ты можешь помочь Исцелению Арды, Куруфинвэ Феанаро.
Простое лицо труженицы, волосы собраны в плотный узел, спокойно сложенные на коленях руки с мозолистыми пальцами: Эстэ. И ее супруг, непроницаемый и умиротворенный даже среди спора собратьев, последний врачеватель и колыбельщик Мириэль: Ирмо.
«Вы хотите исцелить мир от Искажения. Я хочу падения Моринготто. Первое следует из второго, значит, цель у нас одна».
— Ты согласен? — Манвэ пригладил крыло орла.
«Мне руки нужны».
— Будут руки. Все, что необходимо для работы, ты получишь, пока не будет создано то, что просим.
«А после?»
— Твой приговор не отменен, Куруфинвэ Феанаро, — произнес Намо.
Огненный шторм едва не охватил его снова. Почему дух не может сгореть так же, как плоть!
— Ты согласен?
Расплатиться с Моринготто — вот о чем нужно думать. О мщении. Время ярости еще наступит, повторял он снова и снова.
«Не задаром. На моих условиях».
— Довольно! — взревел Тулкас. — Довольно он глумился над нами! Безъязыкий, бестелесный изгой! Запереть его там, откуда достали!
Манвэ снова поднял руку.
— Тихо, Астальдо. Говори свои условия, Куруфинвэ Феанаро.
«Когда оружие будет готово, мои сыновья должны быть освобождены из плена Намо».
— Они не в плену. Равно так и ты, они несут кару за свои деяния.
«Я не слышал, чтобы их приговорили нести ее до конца мира».
— Ты многого не слышал.
«Мне и не нужно. А вот мои сыновья не должны услышать, что они отсиделись, как крысы, в твоих подвалах, вала Намо, пока другие воевали за них с Моринготто».
— Если Арда будет исцелена, то не услышат. Если Арда не будет исцелена — тем паче не услышат.
Он пожал бы плечами, будь у него плечи.
«Я не стану торговаться сыновьями. Соглашайся, вала Манвэ, или послушай своего собрата и верни меня туда, где держал все эти годы».
Хозяин ветров задумался.
— Каковы другие условия?
«Я хочу обнять жену».
— Это легко устроить, — звездные очи Элентари снова глянули до самого донышка. — Она тебя ждет.
Он представил, что улыбается. Рыжая частенько говорила: никто в целом свете не сравнится красотой с Элентари, все попытки изваять совершенство ничтожны — а сама и сейчас казалась ему стократ прекраснее в каждом воспоминании, от первого до последнего мгновения.
«Конечно, она меня ждет. Иначе какой во всем этом смысл?»
Валиэ переглянулась с Манвэ. Чуть склонила голову: согласие, уважение, то и другое разом?
— Еще есть условия?
«Последнее. Я хочу поединка с Моринготто».
Тишина. Тишина и тишина снова; с нее, как стрела с тетивы, сорвалось:
— Слава брата покоя не дает?
Этот тоже напоминает о Турко: любитель охоты, псов и лошадей. Сын был дружен с ним в землях юности, казавшихся беспечальными. Недорогая то была дружба.
«А хоть бы и слава брата, вала Оромэ, что с того? Нужно тебе мое мастерство — или нет?»
— И ни слова о Камнях.
Золотые косы, как колосья, а сама — что спелый плод: Йаванна.
«А тебе есть, что сказать о моих камнях, валиэ Кементари? Не думаю. За Камни я буду спрашивать с Моринготто».