Я твоя

Она усмехается, смотря на разочарование, плещущееся в радужке Гилберт. Та, моргает, приоткрыв рот, будто не знает, что сказать. А у Ребекки дрожь по телу стоит опустить взгляд на эти губы. И внутри что-то дрожит, стоит вспомнить их вкус. — Ты здесь. Тихо выдыхает Гилберт, стараясь, отвести взгляд от белокурых прядей на плечах и легкой улыбки на так давно забываемых, но не забытых, губах. Хочется слизнуть эту улыбку, как капли яда и посмотреть, умрет ли она. По телу пробегает дрожь и вампирша устало вздыхает. Сейчас не хочется лжи и обмана, хочется узнать, какого черта. Какого черта она ушла, оставив и забыв. Какого черта, Елене приходилось забывать, свое имя, которое блондинка всегда произносила так по-особенному. И она знает, что ответов не получит. Может когда-нибудь, но уж точно не сейчас. Хочется ударить, накричать, расцарапать все лицо, но отчаяннее всего желание поцеловать и прижаться. И тошнит от своей слабости к этой Древней блондинке. Тошнит от осознания того, что сколько бы раз ее не бросала Ребекка — стоит ей вернуться и Гилберт простит все. А Ребекка смотрит на нахмуренный лоб, на губы сжатые в тонкую полоску и проклинает Клауса. За то, что заставил уехать и бросить то, что дорого. За то, что заставил забыть — хотя не заставлял, сама забывала, надеясь, что пройдет. А потом, как-то сорвалась и позвонила, услышала спокойный голос, и как Деймон назвал Елену своей. И будто крышу сорвало, злость закипала внутри, и хотелось разорвать Сальваторе. За то, что называет Елену своей, за то, что прикасается к ее телу. А потом подкатила тошнота к горлу, ведь сама отпустила, сама виновата. И она сорвалась, первым же рейсом до Мистик Фоллс и даже не задумывалась, что придется сделать. А сейчас смотря на хмурую Гилберт, она не знала, что делать. Что говорить или о чем просить. Хотелось только целовать ее до боли в губах и крови во рту. — Зачем ты здесь? Нервно спрашивает Елена, а внутри надежда на то, что Ребекка приехала за ней. Что заберет ее с собой и больше никогда не бросит, потому что она — все, что ей нужно. Впервые Майклсон не знает, что сказать. Хочется сказать правду и еще кучу всего, но где-то внутри живет маленький страх, что ее не простят, что сделают больно и так тошно от самой себя. «Боже, что же ты с собой сделала, Ребекка?» С горькой усмешкой думает она, смотря на грустную Гилберт. Сейчас хочется саму себя разорвать на две аккуратные половинки. Хочется показать Елене, что внутри, что она чувствует. А еще по коже, будто липкий страх, что она уйдет и Деймон снова назовет ее своей. Что она больше не увидит ее улыбки, и не будет вдыхать ее запах, ставший самым любимым. Легкие разъедает, будто кислота, горечь непроизнесенных страхов и она не может понять, что нужно сделать в этот момент. — Я… — смотрит на горящие надеждой глаза Гилберт и слова просто отпадают. Остается только одно, то о чем она мечтала так давно. Лучше пусть оттолкнет, чем услышит эти слова. И Ребекка целует, снося между ними стену и зарывая пропасть. И поцелуй этот с привкусом горечи, отчаяния, страхов, а еще любви и надежды. Тут и говорить не надо, Елена поймет сама. Блондинка чувствует ладошки на плечах и ждет, что ее оттолкнут. Но чувствует, лишь ответный поцелуй, и сердце бьется, как живое. Хочется смеяться и петь, и что там еще делают влюбленные люди. Поцелуи осыпают уже все лицо Гилберт, и Ребекка даже не замечает, как на губах появляется вкус соленых слез. А когда понимает, то замирает, не понимая, что сделала не так. Смотрит в мокрые глаза любимой и шепчет, так тихо, как только может: — Прости меня. И в этих словах много всего: страх потерять, любовь не знающая преград и измерений, и легкая дрожь от всех этих чувств. Елена, лишь прижимается сильнее к своей Древней. Теперь уже своей. И утыкается лицом куда-то в шею, оставляя поцелуй на шее. Молчит пару секунд, а потом так же тихо шепчет: — Я твоя. И это гораздо больше, чем слова. Это признание, это обещание и это надежда. Обнимая ее, Ребекка понимает, что больше никогда не будет такой дурой. Больше ни за что не оставит ее одну. Потому что в следующий раз, она сама не простит себя.