Влюбляться в "не тех"

      «… его ржаво-рыжие волосы – не иначе, как реинкарнация предзакатного солнца, затерявшегося своими лучами-руками в жестких, спадающих на высокий лоб прядях.       На его ключицах лиловыми засосами расцветают лилии от чужих поцелуев; черника и охра мешаются в невероятном хитросплетении оттенков, и можно увидеть взорвавшийся кроваво-багровыми кровоподтеками рассвет…»

***

      – Тебе пора уже прекратить так писать о нем.       Стайлз шумно выдыхает, еще раз бегло пробегая взглядом по строчкам, и с характерным звуком захлопывает крышку ноутбука. С укором вглядывается в Джагхеда, который лежит поперек его, Стайлза, кровати и методично затягивается энной по счету сигаретой (Джагхед всегда много и часто курит, когда дело касается Арчи – и Стайлз, к своему сожалению, ничего с этим не может поделать).       – Знаю, – голос хриплый и вместе с коротким словом, из его рта сизыми клубнями вылетает дым, на секунды окутывая лицо почти непроглядной завесой.       Его глаза закрыты, густые брови нахмурены и практически соприкасаются на узкой переносице, а меж тонких, с обкусанными ногтями пальцев зажата почти истлевшая сигарета (Стайлз думает, что хмурость совсем не портит его красивого лица); Джагхед не впервые делится со Стайлзом самым сокровенным, но смотреть при этом в глаза – так и не научился.       – Ты должен или сказать ему, или отпустить, – Стайлз продолжает, и на это раз Джагхед заинтересованно приоткрывает один глаз. (Потому что обычно они не говорят на подобные темы, не обсуждают отношения и кто в кого влюблен. Обычно Стайлз молча читает очередные несколько абзацев, которые Джагхед пишет в порыве ревности (или нежности) к Арчи, сидя в полночь у Попа, но никак не комментирует откровенность и доверие Джагхеда по отношению к нему; вместо этого, они обсуждают недавно прочитанные книги или комиксы, поедая бургеры, или просто молчат, разделяя уютную тишину на двоих, едва соприкасаясь плечами, лежа на не такой уж и большой кровати Стайлза.)       – Серьезно, Джаг, тебе пора заиметь гордость и перестать который год подряд сохнуть по рыжему красавчику, с «чужими засосами на ключицах», – Стайлз отталкивается босыми ступнями от пола, подъезжая на стуле ближе к кровати – прямо к ногам Джагхеда, который едва ли заинтересованно приподнимается-таки на локтях – и продолжает:       – Который, смею заметить, пока ты ночами графоманишь про него обожествляющие рассказики в своей этой хипстерской кафешке, усердно занимается тем, что получает те самые засосы, про которые ты так ревностно пишешь, без каких-либо последствий для себя.       Джагхед закатывает глаза и тянет правый уголок губ в ухмылке.       – Кто бы говорил, мистер-у-меня-есть-десятилетний-план-по-завоеванию-рыжеволосой-Лидии-Мартин.       Стайлз на секунду замолкает с приоткрытым ртом, а затем его лицо преображается, так, как обычно, когда Стайлз готов оспорить мнение Джагхеда по поводу того или иного комиксного персонажа; Джагхед уверен, что спорить они будут точно не из-за комиксов.       – Это другое.       – Как скажешь.       Джагхед хмыкает, а затем отчего-то становится уж слишком серьезным, задумчиво вглядываясь в обеспокоенное лицо Стайлза напротив. Он садится на кровати, неожиданно для обоих оказывается близко-близко, почти интимно – делится со Стайлзом запахом табака и фруктовой жвачки. Его несменная шапка чуть сползла на бок, от чего темная, вьющаяся челка оказывается на глазах – Джагхед не обращает на это никакого внимания.       Руки Стайлза, словно у прилежного мальчика, ровно сложены на коленях отчего-то ладонями вверх, и Джагхед цепляется за них взглядом – бледно-худые, с вздутыми венами, длинными пальцами и едва заметными, старыми шрамами на внутренней стороне запястья. Джагхед видел их раньше, но никогда не спрашивал. Сейчас он почему-то берет правую руку в свои и внимательно рассматривает едва отличающиеся по цвету от светлой кожи неровные полоски. Джагхед на пробу проводит большим пальцем от локтя вниз к запястью, чувствуя, как мягкая кожа превращается в ощутимые под легким прикосновением рубцы. Стайлз хмурится, но взгляда не отводит, внимательно наблюдая за пальцами Джагхеда на своей руке.       – Они давние, – говорит он тихо, несмотря на то, что Джагхед по-прежнему не спрашивает, – еще, когда я был…       Стайлз не договаривает (ему не хочется возвращаться (пусть и в воспоминаниях) к тем темным дням, когда его затяжная депрессия привела к социальной дисфункции и почти развившейся онейроидной мании [1]).       Джагхед не требует объяснений, он только грустно улыбается и подается еще ближе.       – Не такие уж мы с тобой и разные, да, мистер-сарказм-моя-единственная-защита? – он улыбается.       Стайлз улыбается тоже, но вместо того, чтобы позволить Джагхеду ткнуться искусанными губами в губы, отодвигается, чувствуя, как холодный нос касается его ключиц, а руки – обвивают худые плечи.       – Но не достаточно, чтобы рискнуть.       Джагхед хмыкает ему в шею и отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть Стайлзу в глаза. Стайлз берет его лицо в ладони, оглаживая подушечками больших пальцев щеки.       – Надеюсь, божественно талантливый и неповторимый, Джагхед Джонс, однажды ты напишешь еще более потрясающую историю, но уже о том, кто будет заслуживать твоей любви больше, чем Арчи Эндрюс.       Джагхед едва тянет губы в полуулыбке и снова утыкается лбом Стайлзу в грудь, обнимая; Стайлз свободной рукой поправляет еще больше сползшую с макушки шапку, не давая ей упасть.

***

      Полночь. Джагхед Джонс привычно сидит за столиком у Попа, что-то вдохновленно печатая в своем ноутбуке. Ярко светящаяся неоновая вывеска подсвечивает красным красивое лицо, позволяя увидеть его пухлые губы, тронутые улыбкой. Редкие посетители могли бы подумать, что он пишет о ком-то, в кого действительно влюблен. Кто знает, может быть так и есть. А, может, и нет.       Жизнь – быстротечна, нам позволено совершать ошибки и влюбляться в «не тех». К сожалению, зачастую именно так и бывает, но это еще не повод для грусти. Вполне возможно, однажды вы проснетесь известным писателем, покорившим весь мир своими проникновенными историями.

***

      «…с его запястий изрубцованными шрамами улетают птицы и машут своими израненными, огрубевшими, покрывшимися заскорузлой коркой крыльями, стремясь улететь в сливово-оранжевое небо. На его щеках мириадами неизвестных созвездий рассыпаются родинки. А в глазах разливается, плавится и бурлит лава из вулканического золота; бушуют океаны медового виски из ирландских пабов; метут коричные метели в шоколадно-ванильном какао…»