Пламя и серебро.

У Криса в груди бьется сердце — город призраков. Больше нет эмоций и не осталось места чувствам. Все занято, и негде найти лазейку (кладбища обычно не тревожат, ему не чужды моральные понятия). У Криса давно нет целей и не осталось стремлений — одни инстинкты. Те, которые развивали в нем с детства, перемешивая с принципами и кодексом охотников. Человек в Крисе умер в тот момент, когда его крошка-дочь вздохнула в последний раз. Но кто же остался? Он, пожалуй, и сам не даст определения. Все меняет новая опасность, легшая на многострадальные плечи Бикон-Хиллз. Кристофер Арджент не позволит стереть город с лица земли. Здесь слишком много памяти — здесь он был мужем и отцом. Здесь он лишился всего.

…

Мелисса всегда была другой. Нет, он никогда не проводил параллели, он просто подмечал различия. Виктория была властной и изысканной; Виктория любила принимать, но никогда не делилась. Виктория не показывала своих истинных чувств. Мелисса же — теплая. Теплая, как гротескно-прекрасный летний день, как растопленный камин, дарующий тепло обитателям «дома». Мать в том самом «прямом» смысле слова. У Криса внутри все покрывается льдом — корка за коркой, и ветры арктические гоняют кровь по венам, высвистывая имена тех, кого он навеки потерял. Крис — живой памятник. Холодный, теряющий надежду на что-то живое. Светлое. Но когда Крис смотрит на Мелиссу, он понимает, как же смертельно хочет почувствовать тепло…

…

— Знаешь, раньше я никогда настолько ясно не видел всех граней твоей храбрости, — шепчет Крис восхищенно, когда они проходят очередной зал ожидания на бесконечном вокзале потерянных во времени, украденных всадниками, — и упорства. Безусловно, упорства. (Крису думается о том, что, увидь его сейчас Виктория, наверняка бы ни за что не упустила возможности выдать нечто в духе: «Совсем не умеешь общаться с женщинами, Арджент»). — Не самое лучшее время для комплиментов, Арджент, — выдергивает в реальность голос Мелиссы, а сама она отворачивается, не в силах скрыть робкую улыбку. Свидетелями, правда, становятся несколько безучастных людей на скамейках, но они ведь не выдадут? — Простая констатация факта. — Ты должен мне, как минимум, цветы, — тянет МакКол, оборачиваясь к нему и складывая руки на груди. Нет, ну правда, это — минимум, который она заслужила, спасая его от смерти, разыскивая те девять саксонских трав. — Выберемся отсюда, я… приглашу тебя на свидание. Договорились? Кристофер первые несколько секунд вообще не понимает, что произносит это, собственно, он. Свидание? Что это вообще такое? Да он на свидания четверть века не ходил, уж точно. А после все это, кажется, забывается, когда появляется всадник, принося за собой ярость в душу и желание выдирать свою свободу до самого конца (в сознании эхом мечется перезвон голоса Эллисон, ее фраза из детства, ставшая проклятием и благословением: «Ты же всегда будешь, папочка, ты никогда от меня не уйдешь?»). И Крис борется. Крис, кажется, чувствует в себе силы что-то изменить (ведь ровно в десяти шагах от него, скрытая от всадника, стоит Мелисса), чем-то помочь. Когда все заканчивается, льды в его душе медленно трогаются, отогреваемые теплом Мелиссы, которое она дарит ему сквозь поцелуй. Крис улыбается. Если этим чудо-детям удастся прорваться сквозь Охоту, он выберет самый лучший ресторан для свидания с миссис МакКол.

…

— Детка, — шепчет он, едва завидев знакомую фигуру сквозь белесый туман. Она стоит статно, высоко подняв голову; в руке зажат излюбленный лук, ладони облачены в любимые кожаные полуперчатки. Она улыбается так, что сердце сжимается от боли, захлебывается криком — ЭТО ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ ОН, НЕ ОНА! — Привет, пап, — откликается Эллисон, делая несколько шагов навстречу. В такие моменты он хочет просто не просыпаться. — Пожалуйста, не грусти, — по бледным щекам катятся слезы, Крис аккуратно вытирает их ледяными пальцами. Его маленькая девочка. Его личное произведение искусства, ушедшее в вечность. — Папочка, используй этот шанс, хорошо? Вы просто идеальны, когда вместе. — Ты и Скотт были намного идеальней. — Судьба слишком жестока, — Эллисон клонит голову набок, прикасаясь щекой к ладони отца. – Но ты же всегда будешь, папочка? Крис просыпается резко, с судорожным выдохом. Руки тянутся к телефону, сердце тянется к Мелиссе.

…

— Маааам, — с улыбкой произносит Скотт, пресекая попытку Мелиссы пробраться в дом незамеченной. Он складывает руки на груди и принимает выжидающую позу, но лукавый огонек в глазах выдает — такой счастливой свою маму он не видел давно. — Никогда бы не подумала, что мы с тобой поменяемся ролями, — тянет женщина, опустив голову. — Каюсь, была на свидании и потеряла счет времени. — На свидании с кем? И тут Скотт вспоминает, что он может и не спрашивать. Но, втянув воздух в легкие, он непонимающе застывает. В темноте коридоров второго этажа ему слышится мелодичный смех Эллисон.

…

Надгробные плиты слишком холодны. Все слова на них — пафосны. Нельзя одними лишь словами описать, каким был человек, каким стал мир без него. Скотт опускается на колени перед слишком знакомым, имя на котором рвет ему сердце на части в очередной раз. Плиты слишком холодны. Его Эллисон была ярким пламенем. — Привет, — в тишине шепот кажется неловким, смущенным. Силясь справиться с собой и эмоциями, Скотт закрывает глаза, представляя себе ЕЕ. Секунду спустя он чувствует легкое прикосновение к плечам. Он видит ласковую улыбку и слышит ее голос: — Я не знаю, как ты, но я считаю их чудесной парой.