Мальчишка, убирайся из моей головы

***

      Сынхёнова жена ушла от него во второй половине дня.       Утром она пила кофе вместе с ним. Надевала свой потёртый на подоле и рукавах махровый халат, который постоянно грозилась поменять. Она прислонилась к столешнице и сделала затяжной глоток, наблюдая за ним над поверхностью кружки. Её согнутая в локте рука работала, словно механический рычаг. К губам и в исходное положение. Вверх, вниз. Выходя из кухни, она кратко коснулась пальцами его плеча, и этим вечером он нашёл записку.       На самом деле, Сынхён должен был это предвидеть. Короткое касание на кухне — теперь он видит, что это финальная точка, ещё один раз, чтобы почтить старые добрые времена — это был первый раз, когда они касались друг друга за последний месяц.       Сынхён использует фразу «когда его жена ушла от него», потому что это лаконично. Избавление от одежды, хранящейся в её половине шкафа, он может описать, как конец своего брака, это позволяет избежать мрачных деталей. Как долгие рабочие ночи или неловкие попытки поцеловать губы, в последнюю секунду становящиеся щекой. Все эти разговоры, которые были слишком вежливыми и формальными, словно он и его жена — два незнакомца, которые нашли друг друга, чтобы жить вместе, и их главной целью было не мешать друг другу.       В преддверии свадьбы его жена критиковала его в том, что он никак не принимал участие в её планировании. Она ссылалась на пол, как на причину его нерешительности относительно цветочных композиций и цветовых гамм (Вы, мужчины, были бы счастливы просто жениться в здании суда!), но даже тогда он знал, что его апатия засела намного глубже. Знал и всё равно на ней женился.       Но он либо не знает, как озвучить это, либо не хочет играть злодея, которым является. Таким образом, он говорит о том, что его жена ушла от него, не думая даже о невозможности отказаться от пустующего дома.       Его друг называет его мальчишечьим именем пару недель спустя. Он пытается снова пробудить в нём холостяка.       — Это будет так, будто ты в колледж вернулся! — говорит он так, словно прописать у себя студента автоматически делает и тебя таковым, лишая статуса разведёнки. (Они посреди огромной волокиты бумаг, так что он технически женат, но «технически женаты» — это всё, чем на самом деле были он и его жена). — Подумай об этом. У тебя снова будет сосед по комнате. Кто-то, с кем можно затусить и поиграть в игрушки. Плюс ко всему, ты действительно поможешь этому парню. Он находится в безвыходном положении. Он пролетел с квартирой, а новый учебный год начинается на следующей неделе.       Сынхён выражает свою нерешительность, однако, довольно скоро сдаётся и решает следовать этому плану, потому что он всегда просто старается плыть по течению. И у него есть неудачный брак, который служит тому доказательством.       Парень — Джиён — приходит утром, типичный обвешенный атрибутикой колледжа мальчишка: одежда запихана повсюду, кроме предназначенной для этого сумки, мини-холодильник (он думал, что у Сынхёна его нет?), изношенный рюкзак на плече. Сынхён догадывается, что тот весит килограмм пять, не меньше, судя по количеству торчащих из него углов учебников. Он моложе Сынхёна в его студенческие годы. На нём белая футболка, пожелтевшая в районе шеи, а выбеленные волосы растрёпаны и слишком длинные. Парень является воплощением молодости и пренебрежения; стоя перед ним, Сынхён чувствует себя вялым и намного старше, чем был минутой раньше.       — Хэй, — Джиён позволяет своему рюкзаку с книгами рухнуть на деревянный пол сынхёнова коридора и протягивает руку. — Я Джиён.       — Сынхён. — Он берёт джиёнову руку и чувствует неожиданно грубые мозоли вокруг его суставов. Где-то глубоко внутри Сынхён ощущает волнительную дрожь, которую он ожидал почувствовать в день своей свадьбы.       У Джиёна есть своя собственная спальня и ванная, но, видимо, этого для него недостаточно. Всего одна неделя и его личные вещи уже разбросаны по всему дому: раскиданная перед входной дверью обувь, обрубки карандашей, валяющихся практически на всех горизонтальных поверхностях (Джиён учится на факультете искусства), пальто или свитшот бездумно брошенный на один из кухонных стульев. И сам Джиён собственной персоной, который постоянно шляется туда-сюда, проходя мимо Сынхёна на кухню и падая рядом с ним на диван в гостиной, широко расставив ноги, чтобы посмотреть какой-нибудь ситком. Кидает отвратительно банальные шутки, над которыми Сынхён смеётся, хотя он сам не шутил про размер члена со времён старшей школы. Он находит это милым, и, если честно, ему льстило. Идея о том, что Джиён считает его просто ещё одним приятелем, а не старпёром, у которого тупо снимает квартиру, вызывает лёгкую гордость за себя.       Невозможно не заметить, как кардинально отличается его нынешняя жизнь от той, что он делил с женой. Хотя брак и технически семейная жизнь (и снова здесь слово «технически», словно все их отношения были простой формальностью, которую кто-то где-то небрежно проигнорировал), они оба оставались в своих собственных личных пузырях. Не более, чем необходимое прикрытие, незнакомцы во всем, кроме названия. Сынхён не может вспомнить ни одного случая, когда они сидели и просто смеялись вместе.       С другой стороны, Джиён никогда не давал им шанса остаться чужими. Он поразительно быстро сблизился с мужчиной своими детскими шуточками, и их отношения стали более интимными, когда Сынхён утром находит Джиёна без рубашки, сгорбившимся над кухонным островком с лежащим перед ним скетчбуком и стоящей рядом наполовину пустой банкой энергетика.       — Доброе, — легко бросает он, откидывая голову назад и жадно глотая содержимое банки. Это энергетик, смешанный с кофе, и Сынхён вздрагивает при мысли о том, какое количестве кофеина в его животе, а затем вздрагивает уже от осознания, что в его голове только что пронеслась самая старпёрская мысль в его жизни. Он отводит взгляд от джиёнова кадыка.       — Раннее занятие? — спрашивает мужчина. Он всегда уходит на работу рано, но не редко видит, чтобы Джиён просыпался в такой час. Как правило, их графики пересекаются только ближе к ночи, если они вместе едят быстрый ужин перед теликом (Сынхён всегда делает достаточно для двоих, и Джиён иногда присоединяется к нему), или когда Сынхён проходит мимо по пути в свою спальню и слышит низкие музыкальные вибрации, раздающиеся за закрытой дверью джиёновой комнаты.       Джиён качает головой и, щурясь, смотрит на лежащий перед ним скетчбук. Он раздражённо чешет затылок, ероша волосы.       — Нет, я проснулся, кажется, в два часа ночи с идеей для скетча. И с того момента пытаюсь сделать так же, как у меня в голове, но ничего не получается, — он тяжело вздыхает и кладёт карандаш на стол. Поймав сынхёнов взгляд, он ухмыляется. — Плюс, каким бы тогда я гостем был, если бы не проводил тебя на работу?       Сынхён смеётся, наливая кофе в пластиковый термос.       — Ты бы лучше не надеялся, что то, что ты провожаешь меня на работу, является показателем того, что ты хороший гость, — отвечает ему он. Сынхён задаётся вопросом, должен ли он приложить усилия, чтобы сделать голос менее нравоучительным, менее родительским. — Это первый раз за месяц, когда ты, находясь здесь, так делаешь.       Джиён задумчиво наклоняет голову в сторону, словно размышляет о чём-то.       — Похоже, позже мне придётся приложить больше усилий. Поставить будильник, чтобы я мог приготовить тебе завтрак и поцеловать на прощание.       Он сминает банку в руке и, спрыгнув со стула, идёт к мусорному ведру. Проходя мимо Сынхёна, парень неожиданно обхватывает его лицо двумя руками, наклоняется к нему, прижимаясь обнажённым тёплым торсом к его груди, и оставляет поцелуй на щеке. Небрежный, неприятный и, очевидно, шуточный, сопровождающийся громким «муа!», и Сынхён чувствует прилив чувства стыда за свою реакцию, этот узел в животе, завязавшийся от ощущения джиёновых губ, прижимающихся к нему, потрескавшихся, но мягких.       — Удачи на работе, любимый, — хихикает Джиён и проходит мимо, чтобы выкинуть свою банку.       — В переработку, — бросает Сынхён, когда Джиён практически покидает комнату, держа скетчбук под мышкой.       Джиён поворачивается к нему, его лицо по-прежнему расслабленное и беззаботное.       — Что?       — Положи её в контейнер для переработки, а не в мусорку.       В течение нескольких секунд Джиён внимательно смотрит на него. Зачем он пересекает кухню и, достав банку, швыряет в контейнер для переработки, в который та падает с громким лязгом. Он поворачивается к Сынхёну и поднимает бровь. С решительностью, с вызовом и с чем-то ещё.       — Хорошо, п-а-ап, — тянет он.       Во фразе слишком мало от шутки, чтобы облегчить дискомфорт в животе Сынхёна. Он просто старик, пытающийся омолодиться.       Изменения не заметны, пока они не становятся неоспоримы.       Джиён, никогда не увлекающийся ношением кофт, надевает их только в двадцати процентах времени. Он разваливается в одних боксёрах на диване в гостиной или ходит до своей спальни по коридору в одном полотенце, обвязанном вокруг талии, с мокрых волос по обнажённому торсу стекает вода. Он нагло называет Сынхёна «папа». Он добровольно вызывается сделать обед (пиццу, при этом замороженную, но он пытается) и, когда наклоняется, чтобы открыть духовой шкаф, изящно выгибает спину, практически призывно оттопыривая зад. Это бросается Сынхёну в глаза.       — Не обожгись, — тихо предостерегает его Сынхён и выходит из кухни.       Они едят пиццу, сидя бок о бок на своих обычных местах на диване. Сынхён поставил рулон бумажных полотенец на край стола со своей стороны и вместо того, чтобы попросить мужчину оторвать одно, Джиён наклоняется через его колени и берёт их сам, снимая с прикрытых сынхёновых губ ухмылку, срывает одно, в уголке губ виднеется соус.       Может, его брак и был фиктивным, рождённым из страха и стремления к «нормальной» жизни, но Сынхён прекрасно понимает, что такое похоть и соблазнение. То, чего он не понимает, так это джиёновых мотивов. Хоть все его действия совершаются для того, чтобы вызвать у Сынхёна какую-то реакцию, тот не может сказать, на самом ли деле Джиён заинтересован в нём или же просто играет в труса, наблюдая за тем, как далеко он сможет расширить границы, прежде чем они разрушатся. Он — ребёнок, который быстро проводит рукой над пламенем свечи. Он не знал, что будет делать, если Сынхён на самом деле пригвоздит его, держа неподвижно над пламенем.       Сынхён, конечно же, всё посчитал.       Двадцать лет против тридцати двух. Он говорит себе, что есть множество отношений с разницей в возрасте большей, чем десять лет, но не может вспомнить хотя бы одной, какую-нибудь, чьи отношения не закончились бы в огне и обидах. Существенная разница в возрасте не позволяет двигаться в нужном направлении из-за давления общества. Сынхён знает это и по-прежнему задерживает взгляд на изгибах джиёновых плеч и небольшой впадине в нижней части его спины, когда тот в одних пижамный штанах поздно ночью стучится в сынхёнову спальню, чтобы спросить, где у него стоят средства для уборки, даже если Сынхён до этого сказал ему, что ничего нет не вымытого, что не может подождать до утра. Тем не менее он смеётся над забавными джиёновыми шутками, смыкая губы и покачивая головой, словно в небольшом шоу родительского отказа будет достаточно.       Он идёт по странной непрочной линии, половину времени пытаясь держать с Джиёном дистанцию, а вторую половину — убеждает себя в том, что оправданно желает сблизиться.       Глубоко внутри он понимает, что правильный выбор не требует обоснований.       Одной ночью он покидает место работы вместе с друзьями, отсылая Джиёну сообщение, чтобы тот его не ждал, и не обращает внимания на ответ (Не задерживайся слишком надолго, пап). Море алкоголя — дорогого алкоголя, а не дешёвого пива из джиёнова запаса в холодильнике — они обсуждают работу и жён, когда Сынхён нелепо осознаёт, что эти разговоры не имеют ничего общего с разговорами о проекте, который нужно закончить к концу семестра, или вызовами типа, кто больше съест перца чили из банки, найденной Джиёном где-то в нижней части холодильника. Его отношение к Джиёну настолько внезапно очевидно и несомненно. Этого практически достаточно, чтобы заставить его подумать о своей бывшей жене (бумаги на развод были подписаны, и он слышал через друзей, что она встретила кого-то в продуктовом магазине, и этот кто-то ей на самом деле подходит) с ноткой тоски, словно если бы для того, чтобы сберечь отношения, существовал список того, что он должен делать, а что нет.       Джиён — это всё, что он не должен делать.       Он пьёт слишком много и берёт такси до дома. Спотыкаясь, он заходит в дом и находит Джиёна на кухне, который моет посуду вручную. Джиён ухмыляется, когда тот входит, и так, словно за последние несколько часов ничего не произошло, Сынхён падает на место рядом с ним, берёт в руки кухонное полотенце и кастрюлю, протянутую Джиёном.       — Хорошо провёл время? — спросил парень, капая синим средством для мытья посуды на тарелку.       Сынхён хрюкает в ответ и тянется к другой намыленной тарелке, омывая её тёплой водой.       — Кто там был?       Сынхён смотрит на Джиёна уголком глаза, но тот оставался беспристрастен, используя указательный палец в пене, чтобы сбросить с тарелки присохшую еду. Он не выглядит, как Сынхён, когда тот спрашивает о людях в джиёновой жизни, тревожно и отчаянно нуждающийся в этой информации.       — Просто несколько друзей из колледжа, — отвечает Сынхён. Он думает, что невнятно произнёс слова и его сомнения указывают на то, что он делает. — Несколько парней.       Джиён протягивает руку мимо него, чтобы поставить чистую тарелку на стол, и когда он это сделал, Сынхён почувствовал запах моющего средства и лёгкий аромат цветочного шампуня, которым тот пользовался. Почти мгновенно, он волнуется и почти на краю. Несчастный и взволнованный своими страданиями. Вернувшись на эту кухню снова, с Джиёном под боком, он поражён тем, что смог сбежать от этого даже на одну ночь.       — Думаю, это первый раз, когда ты куда-то ушёл, за все четыре месяца, что я живу здесь, да? — спрашивает Джиён. Сынхён откладывает на секунду полотенце и стаскивает с себя пиджак, бросая его на один из стульев на кухонном островке. Джиён через плечо наблюдает, как Сынхён неумело расстёгивает первые две пуговицы, покачивая головой из стороны в сторону, осуждая.       — Я знаю, — соглашается он, вновь поднимая полотенце. Мужчина игнорирует джиёнов взгляд, скользящий по оголённому треугольнику на его шее. — Я давно с ними не виделся. Мне нужно больше времени проводить с ними, — говорит он, имея в виду: мне нужны постоянные напоминания о том, чтобы я не касался тебя.       — Ну, не делай этого слишком часто, — отвечает ему Джиён. Он протягивает Сынхёну нож, чтобы тот его вытер, когда вкрадчиво шепчет: — Мне было одиноко без тебя, пап.       У Сынхёна челюсть отвисает, и он быстро бормочет резкое:       — Джиён!       — М-м-м? — спрашивает Джиён, самодовольно ухмыляясь. Господи Иисусе, Сынхён хочет поцеловать его, хочет стереть эту наглую ухмылку с его лица, схватить за запястье и держать его.       — Ты должен прекратить.       — Прекратить что? — он бросает губку в раковину и поворачивается к нему. Та с брызгами падает на поверхность воды, прежде чем медленно погрузиться на дно.       — Ты знаешь что.       Когда Джиён продолжил мягко смотреть на него, сложив руки на груди и наклонив голову в бок, Сынхён раздражённо фыркает и отшвыривает полотенце. Он боком прислоняется к столешнице и строго смотрит на него сверху вниз.       — Флирт, Джиён. Всё это неприемлемое дерьмо. Прогулки в полуголом виде, все эти твои «папы». Прекрати это сейчас же.       Джиён дует губы, словно Сынхён на самом деле родитель, который наказывает его. Он не должен этого делать, не должен хотеть правильно сыграть эту роль. Преподать Джиёну урок. Нет. Он не должен поступать подобным образом.       — Что ты считаешь неприемлемым? — спрашивает Джиён.       Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до буквально нескольких сантиметров. Одним пальцем Джиён скользит по основанию сынхёновой шеи. Он по-прежнему влажный от воды, и одна капля от касания стекает под сынхёнову рубашку, скользя вниз по груди к животу.       — Это неприемлемо?       Смотря в джиёновы глаза, Сынхён хватает его за запястье и убирает его руку.       — Да, — алкоголь заставляет его слова вязнуть за сомкнутыми губами. Они застревают на языке, где-то между зубами. Он с трудом проталкивает их. — Это неуместно.       — Хм-м-м, — задумчиво тянет Джиён. Сынхёновы пальцы всё ещё держат его запястье, поэтому он использует другую руку, ладонью надавливая на сынхёнову грудь.       Сынхён хватает второе джиёново запястье, держа скованные руки между ними. Его пальцы, вероятно, сжимают слишком плотно. Джиён не вырывается, не пытается отстраниться или протестовать, но Сынхён не может выпустить его. Он держит только один момент, но в ужасе, что затягивает это.       — А это уместно? — спрашивает Джиён. На секунду Сынхён задумывается о том, что тот имеет в виду сжатые пальцы на его запястьях, потому что, нет, внезапно осознаёт, что это не так. Он открывает рот, чтобы сказать что-то в свою защиту, но затем Джиён подаётся вперёд, через сынхёнов захват, и прижимается своими губами к чужим.       Из Сынхёна вырывается изумлённый визг, и Джиён поворачивает голову, скользя языком по сынхёновым губам, словно маленький котёнок, пьющий воду. Сынхён в мёртвой хватке сжимает джиёновы запястья, когда парень утыкается в него носом, жадно целуя и оттягивая сынхёновы губы. Мужчина замирает напротив него.       Он знает, что не должен позволять этому длиться вечность. У него есть решение, логика и разум, проигрывающие алкоголю, а ещё джиёново тело, которому невозможно противиться. Его мир сгорает под горячими губами, скользящими по его, но он слишком долго провёл в холоде, что ему не важно.       Быстрый поворот и он вжимает Джиёна в столешницу за ним. Из джиёновой груди вырывается тихий стон, когда Сынхён целует его в ответ, его руки по-прежнему сжимают джиёновы запястья. Это быстро развивается, переходя из осторожных касаний к бешеному и отчаянному поцелую. Сынхён кусает джиёновы губы, когда поднимает чужие руки вверх и толкает его на стол с громким стуком. Джиён скулит, и мужчина отстраняется от него ровно настолько, чтобы прошептать в губы:       — Оставайся так.       На удивление Джиён подчиняется. Сынхён оставляет его раскрытым и уязвимым, когда делает шаг назад и начинает стаскивать одежду. Джиён наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, его руки подняты, когда Сынхён полностью расстёгивает свою рубашку и снимает её, после того к ней летят штаны с боксёрами. Он знает, что у него член больше, чем у многих (почти пугающий, когда возбуждён), и ему нравится, как Джиён опускает взгляд ему между ног, его рот слегка приоткрыт. Сынхён не старый, но ему уже далеко не двадцать. Его живот не плоский, какой он бы хотел иметь.       — Давай же, — бормочет Джиён, и Сынхён делает шаг к нему, нетерпеливо сидящему на столешнице и не отрывающему рук оттуда, куда Сынхён их положил. Сынхён вспоминает каждое брошенное Джиёном «папа» и думает о том, что, вероятно, не должен быть настолько удивлён джиёновым послушанием. — Господи, пожалуйста?       Сынхён подходит, пока его покачивающийся член не начинает дразнить кожу над джиёновым бедром, открытый, так как руки всё ещё наверху. Он наблюдает, как Джиён смотрит на след, оставшийся на коже и прикрывает глаза, ему практически больно. Его собственный член — привлекающая внимание подрагивающая выпуклость на джинсах.       — Пожалуйста, что? — спрашивает Сынхён. Он решает по закусанной Джиёном губе и кротким толчкам о сынхёново бедро, что даже не осознает то, что сгорит, но, по крайней мере, он насладится этим. — Давай же, Джиён, скажи мне.       — Прикоснись ко мне, — умоляет Джиён. — Где угодно. Пожалуйста. Я так давно хочу этого. Пожалуйста.       Схватившись за край джиёновой кофты, Сынхён задирает её вверх и, пропустив через голову, сворачивает её, чтобы связать джиёновы запястья вместе. Мужчина исследует рукой нежную кожу податливого, практически обмякшего тела, которого он теперь имеет право касаться. Когда Сынхён достигает одного из джиёновых сосков, он проходится по нему ногтем большого пальца, наклоняясь вперёд, чтобы проглотить всхлип, который вырывается из Джиёна.       — Продолжай, — приказывает он.       — Я хочу тебя с момента, когда только переехал, — тараторит Джиён, когда Сынхён начинает расстёгивать железную пряжку ремня, как бы подталкивая его к дальнейшим действиям. — Ты был таким… таким горячим, и я подумал, что слишком молод и ты никогда не посмотришь на меня, так что я, ой… — он смотрит вниз на то, как Сынхён опускается перед ним на колени, стягивая его джинсы.       — Джиён, — бормочет он, оставляя поцелуи и заставляя расцветать тёмные метки на внутренней стороне джиёнова бедра. Он посмотрел вверх, встречаясь с его глазами. — Продолжай говорить, иначе я остановлюсь.       — Бля-я-я-я-ять, — тянет Джиён, опрокидывая голову назад. Он с лёгким стуком бьётся о кухонный гарнитур, и Сынхён возвращается к своей задаче и продолжает расцеловывать чужие бёдра, потираясь щекой о джиёново возбуждение, покачивающееся перед ним. — Так что я попытался привлечь твоё внимание. Я… я перестал носить одежду и пытался спровоцировать тебя…       — Шлюшка, — мягко прокомментировал Сынхён. Прежде он ещё никогда не говорил таких вещей кому-либо, ни при каких обстоятельствах, но это Джиён, здесь и сейчас, он знает, что слово является верным, когда Джиён самозабвенно стонет под ним, подаваясь бёдрами вперёд. Сынхён сдерживает их, прижимая пальцы к мягкой коже, и нежно шепчет: — Моя маленькая шлюшка.       Он убирает руки с джиёновых бёдер достаточно, чтобы направить его член в рот. Он вылизывает возбуждённую плоть, его язык ласкает нижнюю часть покрасневшей головки, и из джиёновых уст начинают вылетать бессвязные ругательства. Видимо, из-за недостатка контроля Джиён с каждым движением дёргает бёдрами, когда Сынхён отвлекается, возможно, смелости в нём больше, чем опыта.       Он не перестаёт думать об этом.       — Боже, да, — изнывает под ним Джиён. Его плотно связанные руки сжимают сынхёновы волосы, но Сынхён не старается это исправить, просто самозабвенно отсасывает ему, двигая головой вверх-вниз, заставляя Джиёна содрогаться. — Ой, боже, папа, папочка, бля-я-ять.       От этих слов небольшая капля естественной смазки падает между его ног на пол. Он хрипло стонет, плотнее обхватывая губами джиёнов член, и неожиданно ощущает горячую жидкость, заполняющую его рот.       — Дерьмо, — бормочет Джиён, когда Сынхён сглатывает. Его грудь вздымается, а руки дрожат, поглаживая сынхёновы волосы. — Чёрт, мне так жаль.       Он убирает джиёновы руки из своих волос и поднимается. Быстрым движением мужчина разворачивает Джиёна, подминая под себя, после чего направляет скользкий член в сжатое кольцо мышц и толкается.       Из Джиёна выходят короткие грязные ругательства с каждый сынхёновым движением, Сынхён целует хрупкое плечо и изящный изгиб шеи. Он держит его руки, сгибая их в локтях, размашисто проникая в его тело.       — О да, — стонет он, когда Джиён прогибается в спине, чтобы посмотреть через плечо. Сынхён хватает парня за ягодицу, сминая сильными пальцами. — Скажи это снова.       Джиён не нуждается в уточнении.       — Папочка, — выходит из него, когда Сынхён шлёпает его, головка члена едва касается джиёнова входа: недостаточно, чтобы ранить, но достаточно, чтобы почувствовать. — Охуенно, папочка.       Сынхён кончает моментом позже, тело содрогается над чужим. Он сгибается над ним, его бёдра всё ещё совершают небольшие толчки, пока не кончает между джиёновых ног. Сынхён проводит рукой, удовлетворённый (это сперма, он кончил в Джиёна). Когда Джиён скулит, мужчина бездумно предлагает ему свои измазанные пальцы. Джиён обхватывает их губами, удовлетворённо посасывая.       Сынхён стирает с него всё, промочив несколько бумажных полотенец под краном, которому позволил быть включённым, пока вода не прогрелась. Джиён укладывается верхней частью тела на столешницу, пока мужчина оставляет мягкие удары на его коже, поглаживая красные отметины от своих пальцев на джиёновой заднице.       Они оставляют немытую посуду, о которой позаботятся позже. Сынхён оставляет дверь в свою спальню открытой, и Джиён следует за ним, прикрывая её за собой.