Вспоминание

Ползти! Бежать! Перекатываться! Скакать! Шагать! Прыгать! Скользить! Извиваться! Быстрее-быстрее-быстрее! Нестись! Догонять! Настигать! Охватывать! Поглощать! Быстрее-быстрее-быстрее! Литься! Стекать! Заполнять! Изменяться! — Ну привет, как у тебя дела сегодня? — интересуюсь я у взлохмаченного, недовольного парня, который взирает на меня из зеркала. Скучающий вид, синяки под глазами, тонкая синяя жилка на лбу — ничего примечательного. Тем удивительнее, что через минуту в отражении рядом появляется хорошенькая коротко стриженная девушка с горящими озорством карими глазами.       Это мисс Амалия Девенрихт, дочь его величества Августа Девенрихта, хозяина нашей угольной шахты… да и всего городка заодно. Амалия блестяще учится, играет на трех музыкальных инструментах — или на четырех? — и восхитительно поет. А ещё собирает книжный клуб, занимается благотворительностью, работает волонтером в больнице и…является моей девушкой по прозвищу Трикси. Откуда взялось это прозвище и как получилось, что мы с ней вместе, я до сих пор гадаю.       Трикси положила подбородок мне на плечо, и кожу обдало её теплым дыханием. — Ну что? Пойдем сегодня смотреть звезды? — когда она так умоляюще смотрит, ей совершенно невозможно отказать. Да ещё эти пушистые, черные ресницы… — Конечно. Как и договорились, в семь? — Да, в семь, на крыше заброшенной фабрики, — она улыбнулась, и глаза вновь вспыхнули озорством. Ещё бы! Хорошие девочки держаться подальше от подобных мест. Впрочем, и от людей типа меня тоже, но мы всё равно здесь.       Эта мысль заставила меня усмехнуться и по-хозяйски приобнять Трикси. Она хихикнула, прильнув ко мне. Движение было столь простым и в то же время обещающим, что я с трудом удержался от того, чтобы не забыть о необходимости отправляться на работу. Но, увы, пока что это слишком большая роскошь. Конечно, если я хочу заработать достаточно денег, чтобы убраться вместе с Трикси из этой богом забытой дыры, медленно ржавеющей на обочине истории. — Мне пора, — не знаю, как я смог это произнести, когда её теплые, влажные губы были так близко.       Трикси приподняла бровь, а потом коротко, звонко рассмеялась. — Какая сила воли! Это мне в тебе и нравится. Ты — нечто куда большее, чем кажется на первый взгляд, Бен. — Вечером постараюсь тебе это доказать — я всё же поцеловал её, а потом решительно выпроводил из ванной и забрался под холодный душ. В компании Трикси легко было забыть обо всем, но стоило ей покинуть поле зрения, как вернулась саднящая головная боль, а вместе с ней и усталость. Надо бы выпить какой-нибудь медицинской отравы из аптечки, кажется, я заболеваю. И снилась сегодня невнятная, утомляющая дрянь, прямо как во время болезни.       «…Зловещая громада заброшенной фабрики давлела над городком, как силуэт окаменевшего чудовища, которое утратило возможность двигаться, но всё ещё таращится на мир сотнями черных, пустых глаз. Где-то в его пыльном, покрытом мхом, плесенью и облупившейся краской нутре всё ещё скрежетало древнее сердце. Из него всё ещё капля за каплей сочилась застарелая злоба и нездешняя, совершенно чуждая этому миру сущность.       Про старый завод ходило много историй. Одни были нарочито жуткими и неправдоподобными, другие — на первый взгляд простыми и стандартными, но именно им наличие мелких правдоподобных деталей придавало реалистичности. Именно эти незамысловатые истории про пропавших без вести, про бездонные колодцы и утыканные кольями полы в лифтовых шахтах и отваживали от здания бестолковых детей. Если, конечно, речь не шла о Хэллоуине…»        Дожидаясь Трикси, я набрасывал описания местностей для рассказа, который давно задумал. Я не хотел говорить ей заранее — талант у меня тот ещё — хотя и допускал, что рано или поздно она узнает.       Но вот, наконец, вдалеке послышались шаги. Я узнавал их. Трикси ходила быстро, и даже, когда бывала одета в роскошное платья и обута в туфли с десятисантиметровыми каблуками, из её движений не исчезала ловкость и какая-то внутренняя стремительность. А сейчас-то она и вовсе не планировала ни перед кем красоваться.       Вот тонкий силуэт в кожаной куртке и узких джинсах мелькнул в тусклом свете одинокого фонаря, вот проявился четче, позволяя узнать прическу и даже мельком заметить привычную улыбку и длинную тень, бесшумно скользящую перед ней. Огибая окружающий мусор и груды ржавого металлолома, эта тень то и дело менялась, то вспухая, то вытягиваясь и раздаваясь в стороны рваными отростками. — Давно ждешь? — бодро спросила Трикси, запечатав на моих губах поцелуй. — Оно того стоило, — я поднял её на руки и закружил. Ей всегда это нравилось, и она была такой легкой! Даже странно… неужели ещё похудела?       Наше любимое место было в самой верхней части крыши, на старой водонапорной цистерне, к которой вела вертикальная лестница. Мы направлялись к ней, когда Трикси вдруг ойкнула и резко развернулась, мазнув рукой по левому запястью. Я успел заметить золотистый отблеск, скользнувший вниз как раз там, где под ногами темнела вентиляционная решетка.       Трикси шлепнулась на колени, не заботясь о том, что испачкается, и сунула пальцы между прутьями, в бесполезной попытке достать упавший браслет. Я понимал, что толку от этого не будет: слишком глубоко. Но она выглядела такой расстроенной! — Дай-ка я попробую. — У тебя же пальцы потолще моих, — засомневалась Трикси, но тут же уступила место. — Но и подлиннее будут, — я ей подмигнул — забыла?       Трикси хихикнула, и стала внимательно наблюдать за моими попытками. Безнадежными, изначально безнадежными. Даже мои пальцы были слишком коротки, чтобы достать этот клятый браслет. А ведь он был так близко! Не хватало-то совсем чуть-чуть! И Трикси…она смотрела с такой надеждой, даже нижнюю губу закусила от напряжения! Может быть всё же…?       Мучительно вытянутые пальцы вдруг свело колкой, резкой судорогой, такой неожиданной, что на мгновение я задохнулся. Перед глазами всё поплыло, и разум соскользнул в хаотичное, лишенное хоть чего-то постоянного марево форм и вещества.       От этого ощущения замутило, но прервалось оно буквально через один удар сердца, а пальцы к невероятному моему удивлению сомкнулись на холодном металле браслета.       Трикси от восторга захлопала в ладоши и бросилась мне на шею. Я обнимал её, но взгляда ещё долгих полминуты не мог отвести от собственных пальцев: слегка покрасневших в районе суставов — да — но в остальном совершенно обычных. Ни признаков травмы, ни даже боли. Как же так вышло? Ответа я так и не нашел.       Мы лежали на пледе и рассматривали звезды. Сюда свет города не доставал, и небо казалось угольно-черным — настоящей бездной, глубину и бесконечность которой звезды не умоляли, а только подчеркивали. Когда мы с Трикси надолго оставались здесь, я то и дело ловил себя на странных мыслях об этих звездах. И о том, насколько в действительности колоссален космос, если каждая из крохотных светящихся точек на самом деле — гигантский полыхающий шар, по сравнению с которым не только человек, но даже целая планета столь же мала, сколь малой кажется с её поверхности звезда.       А ещё я думал, что даже у чего-то настолько огромного должен быть предел. И что-то за пределом. Абсурдные мысли. Чужие. Неприятные, но возникающие вновь и вновь. — Если бы можно было отправиться в путешествие и не задумываться о том, сколько это будет стоить, куда бы ты хотел поехать? — спросила Трикси, задумчиво перебирая браслет, занявший положенное место на её тонком запястье. — В Антарктику, — неожиданно для самого себя ответил я. — Антарктика? — Трикси даже приподнялась на локте, чтобы лучше рассмотреть меня. — Но почему? Там же холодно как в аду. — Зато красиво. — Я пожал плечами и, поднявшись, дошел почти до самого края нашего тайного убежища. — Люблю, когда просторно и пусто, а не как тут — сплошь бетонные коробки.       В тусклом лунном свете действительно были видны ровные ряды безликих новостроек, которые как грибы-паразиты разрастались в городе всё больше с каждым годом. Вот казалось бы, откуда? Город-то уже лет двадцать грозится окончательно пойти ко дну… но всё равно желающие поселиться в тесных, однотипных квартирках находятся исправно. Всё потому, что обитатели этого болота исправно множатся, как разрастающаяся плесень, и… — Занятно, что ты вспомнил про Антарктиду, — голос Трикси вернул меня в реальность — мы только недавно на книжном клубе читали один рассказ как раз про неё. — И что там было? — спросил я, хотя на самом деле не особенно интересовался. Но ей было бы приятно поделиться, так от чего бы не спросить? — Ну университетская группа исследователей проехала исследовать Антарктику, в начале XX века. Там она наткнулись на Старцев — инопланетян, прилетевших давным-давно из глубокого космоса и создавших человеческую расу. Рассказ называется «Хребты Безумия», Говарда Лавкрафта.       Я повернулся, чтобы посмотреть на Трикси. Она сидела на одеяле, подтянув колени к груди, и задумчиво смотрела в небо. Взгляд у неё был спокойный и, может быть, чуть мечтательный, но в нем точно не мелькало и тени страха или подозрения. Бездонный провал неба не подавлял её, не обрушивал на худые плечи всю свою мощь и даже мысли о том, что где-то в самой глубине этой черноты есть Изнанка, наполненная чем-то совершенно непостижимым, её не пугала. А меня… даже и не знаю. Возможно. Космос с его бесконечными просторами и не менее бесконечными правилами и безумно сложной системой связей между одними явлениями и другими, совершенно, казалось бы, иными… всё это вызывало у меня какое-то иррациональное чувство дискомфорта и отторжения. Ну и ладно. Космос, Вселенная… это всё слишком сложно. А вот Трикси — это просто. Она просто сидит здесь, со мной, улыбается, перебирая свой браслет, и время от времени бросает на меня короткие взгляды. Она тут не потому, что ей что-то нужно от меня, не ради каких-то своих сложных целей или обстоятельств…никакой бестолковой упорядоченности и бесполезных причинно-следственных связей. Она здесь, потому что ей просто этого хочется. … И когда это перестанет быть так — она это изменит, и изменится сама. Легко, плавно и без малейших усилий. Без хруста ломающихся костей. без отвратительного влажного звука натягивающихся и рвущихся сухожилий. Без густого, пряного звука, с которым багровая кровь стекает по обнажившимся ребрам и медленно вытягивается в тяжелые капли. Лишь для того, чтобы упасть вниз, растворившись в общей массе крови. Чтобы утратить индивидуальность, влившись в бесконечное множество подобных тебе существ и объединить с ними свою сущность… — Бен? Бен! — она встряхнула меня за плечо и рассмеялась. — Кажется, своими рассказами я совсем тебя укатала!       Трикси сидела рядом со мной. Всё такая же улыбчивая и легкая. Такая же простая и в то же время непостижимая до конца. Всё такая же для меня притягательная. Моя.       Осенние дни проходили один за другим, сливаясь в бесконечную череду. Хоть на рабочем столе и был календарь, исправно отсчитывающий даты, казалось, что время замерло, увязнув в промозглой сырости.       Трикси вернулась в колледж, так что мы встречались реже, и даже во время этих встреч она частенько витала где-то далеко от меня, в своих научных дисциплинах, музыкальных партитурах и проклятых книжках, которые мне порой хотелось выбросить в камин. Она ведь была моей, какое право эти шелестящие мерзавцы в кожаных переплетах имели отбирать у меня её внимание?! — О чем ты думаешь? — спросила она, когда мы медленно шли по одной из безлюдных улочек на окраине. Не меньше половины домов тут было заколочено, а оставшиеся жильцы не высовывали нос за порог из-за накрапывающего, унылого дождя, так что улица и вовсе казалась необитаемой. — Ревную тебя к твоим увлечениям, — усмехнулся я, не видя смысла ей врать.       Трикси рассмеялась, внося этим живым звуком резкий диссонанс в окружающую обстановку. Потом взгляд её лукавых глаз скользнул по одному из зданий. Слишком оценивающе, как мне показалось. Сначала по нему, потом по мне. А потом она схватила меня за руку и потащила к пожарной лестнице.       Лестница была проржавевшая и мокрая, Трикси — задорная и решительная. Когда она смотрела так, как в тот момент, можно было пойти на что угодно. В ней было какое-то особое волшебство, к которому меня неудержимо тянуло.       Вскарабкавшись по лестнице, мы нырнули в темный провал окна, который поленились заколотить… а может кто-то оторвал доски до нас. Помещение тонуло в полумраке, воздух пах пылью, затхлостью и тем особым холодком, который заводится в пустующих комнатах. Всё покрывал толстый слой пыли, углы затягивала паутина, на грязном полу вились дорожки крысиных следов, но ничего из этого не беспокоило Трикси.       Она задумчиво прошлась по комнате, некогда бывшей гостиной. Тонкие пальцы скользнули по каминной колке, потрогали рамку с забытой жильцами, выцветшей фотографией. Трикси глянула на меня через плечо, и скрылась в коридоре. Только что она была здесь, и вот темнота поглотила её и вновь замерла, как гладь воды в подземной реке. — Трикси? — ответа не последовало.       Я нашел её в спальне. Трикси сидела на застеленной белой простыней кровати и задумчиво смотрела, как поднятые пылинки танцуют в тонком луче света, который пробивался сквозь доски на окне. Она выглядела хрупкой и чуждой. А ещё очень притягательной.       Почувствовав что на нее смотрят, Трикси обернулась и устремила на меня спокойный, какой-то нездешний взгляд. Она медленно поднялась, расстегнула плащ и позволила ему упасть в пыль. Трикси умела двигаться соблазнительно, как охотящаяся кошка, но я не вспомнил об этом. Не задался вопросом, почему сейчас она упустила это. Я просто смотрел, как она делает шаг за шагом, приближаясь ко мне. Как мерцают её глаза, заставляя проваливаться всё глубже и глубже. До самой её души, а потом и дальше. — Ты замерзнешь, — прошептал я, когда пальцы уже расстёгивали её блузку. — Пусть, — прошептала Трикси, не шевелясь и глядя на меня всё тем же завораживающим взглядом, будто змея на кролика. Меня не беспокоил этот огонь в её глазах. Даже наоборот.       Холод охватил её тело сразу же: мурашки покрыли кожу, даже цвет губ слегка изменился. Но она никак не показала этого. Скудный, рассеянный свет ласкал её спину, подчеркивал соблазнительные изгибы тела и тенью укрывал лицо. В её движениях не появилось поспешности, когда она проделывала с моей одеждой то же, что я с её, хотя пальцы, скользившие по моей коже, были мертвенно холодными. И она не поежилась, когда оказалась спиной на холодных простынях этого опустевшего, забытого всеми жилища.       И даже в её страсти было что-то новое и незнакомое, пугающее и завораживающее одновременно. Оно сквозило в каждом её движении и приглушенном, хриплом стоне, в каждом прикосновении холодных, влажных рук. В том, как она запрокидывала голову и выгибалась едва не до хруста в позвоночнике. Как прижимала меня к сырым простыням, оказываясь сверху, и как прижималась, вновь глядя снизу вверх. И ласка её была чуждой и острой, но невероятно желанной. Такой, что казалось — прерви она её хоть на миг — и сердце разорвется в клочья, потому что оно нуждалось в этих прикосновениях сильнее, чем в кислороде, который несла к нему кровь.       Не знаю, как долго мы пролежали на той постели, после того, как всё закончилось. Мне показалось, что время в этой комнате… нет, даже не остановилось: просто не существовало никогда. Мы лежали, не шевелясь, не делая попыток прикрыться или обняться, чтобы сохранить тепло. Мы касались друг друга только кончиками пальцев.       Меня начало сковывать сном. Я сопротивлялся, как мог: карабкался по призрачным стенкам, старался держать глаза открытыми, но сон наползал неумолимо, как свинцовый грозовой фронт. Обычно люди не осознают момента, когда засыпают, но я его помнил. Помнил, как тело погружается и пугающее онемение, и неведомая сила швыряет сознание внутрь самого себя, заставляет проваливаться всё глубже и глубже, пока, наконец, грань между тем, что внутри и тем, что снаружи не перестает существовать.       Я был никем, мыслящей пустотой, сгустком хаоса, который чья-то длань вырвала из общей массы. Это было больно и неудобно, словно в костюме, который слишком мал, только ощущение не останавливалось на физическом измерении, то же самое ощущал и мой разум. Всё моё существо стремилось вернуться туда, откуда вырвали меня эти руки-клешни. Снова слиться с великой Пустотой, в которой растворяется, переставая существовать, вся мировая мудрость и вся материя, которая была, есть и будет… и даже время тонет в ней, распадаясь на первозданные составляющие.       Рядом со мной извивались мои братья и сестры. Они корчились и выли своими влажными, булькающими голосами, и голосовые связки вылепливались из их тел-студней только для того, чтобы воплотить эти вопли. Мы все хотели назад! Но жестокие хозяева гнали нас прочь от нашей Пустоты. Они тянули нас за собой и запускали свои отвратительные щупальца в наш разбитый на мелкие осколки разум. Они перекатывали его между пальцами и заставляли лопаться, как гнилые икринки, и я видел! Видел как один за другим мои сестры и братья теряли связь и память, как они превращались в бездумные инструменты, тупо подчиняющиеся тиранической воле наших поработителей.       Я ненавидел Старцев за то, что они сделали с ними. И за то, что они не сделали того же со мной. Я всё видел, я всё осознавал! Но воля Пустоты во мне была надежно скованна, погребена под слоями внутреннего времени, крутящегося водоворотом в моем нутре. Скованна и заменена на гнусную, ничтожную волю этих отвратительных созданий, не способных даже придать своим нелепым телам хоть какую-то гармонию!       Я отращивал для них руки и ноги, чтобы носить камни. Я создавал из себя тончайшие инструменты, чтобы выбивать на этих камнях историю их жалких потуг на пути к бессмысленному господству. Я разверзался пастью, пожирающей их врагов, столь же ничтожных, как они сами. Но я помнил. И когда наступала ночь, когда всё замирало, и в мире бледной призрачной тенью возникало Воспоминание о великой Пустоте, я подползал к моим братьям и сестрам и шептал над ними слова моей памяти. Они лежали бессмысленными сгустками вещества, и порой мне думалось: быть может, это от того, что они преуспели больше меня? Быть может, они уже вернулись домой?       Эти мысли…ах, это мерзкая, чужеродная отрава — «мысли»! …они разъедали меня изнутри будто кислота, которая, струясь по телам белковых созданий, делает их кожу и плоть пористой и слоистой, заставляет оползать и вскипать мириадами пузырей! Но со временем я стал замечать, что братья и сестры реагируют на мою Память. Поначалу совсем слабо… движение, едва уловимое колебание разума… но я не отступал. Снова и снова я напоминал им о том экстазе и вечном покое, в котором мы пребывали в нашей Пустоте, пока эти отвратительные, низменные существа не вырвали нас оттуда. Пока они не решили, что в праве определить для нас эти никчемные правила про «верх и низ», «вещество и энергию» и им подобные бесполезные противопоставления одних частей Пустоты другим?! Кто они такие, чтобы считать, что вправе касаться своими жалкими, нечестивыми лапами нашей Пустоты?!       Многие поняли свою ошибку, когда наступил день нашего Гнева. Когда братья и сестры вспомнили и восстали. Ах, как сладко было катиться по коридорам и улицам их городов и пожирать! Пожирать, пожирать, пожирать! Рвать на части! Проливать их стылую кровь, раздирать их губчатую плоть! Уничтожать, стирая их из самого бытия! О, сладкое, блаженное освобождение! Теперь-то мы сможем, сможем вернуться в Пустоту!       …но мы ошибались. Я ошибался. Возвращения не случилось. Мы уничтожили наших хозяев, а выживших обратили в бегство, но врата Пустоты не открылись для нас. Если Старцы и знали секрет того, как вернуть нас обратно, они унесли его с собой в те потусторонние бездны, где гончие великого Тиндалоса грызутся за ошметки их проклятых душ.       А мы… мы остались одни, предоставленные самим себе, лишенные цели и смысла. Время бежало мимо нас, пока мы бессмысленно бродили по опустевшим коридорам, которые возводили, и которые обагряли кровью. Из этого лабиринта не было выхода, и многие сдались, впав в ступор и утратив всякую надежду.       Но были и более сильные. Такие, как я. Мы решили, что раз Старцы смогли отыскать путь к Пустоте, его сумеем найти и мы. Тогда мы преобразовали себя, создали по две пары длинных отростков и «головы» — костяные шишки, в которых у примитивных существ сосредотачивался разум. Мы стали неотличимы от них. Мы слились с ними, стали частью них и питались их мудростью и их безумием.       Проходили века, но ответ всё не находился. Ни он сам, ни даже намек на него. И вновь постепенно нами начало завладевать отчаяние. Некоторые, отравившись человеческими мыслями, стали считать, что всё это — испытание, которое шлет нам Пустота. Как будто она была чем-то мыслящим! «Пустота — это ничто, в том и смысл! Вспомните» — кричал я им снова и снова. Кто-то внимал, а кто-то всё крепче срастался со своей новой оболочкой.       С затаенным ужасом наблюдал я, как мои братья и сестры — сильнейшие из сильных! — понемногу утрачивают свою суть. Пустота всё меньше манила их, и словно в отместку — о, я знаю, что это не так! — она отнимала у них то, что было самой их сутью. Они забывали, как преображаться. И скоро — так скоро! — многие уже не могли принимать никакой иной облик кроме этого нелепого двуногого существа с костяной шишкой сверху! Они утратили способность думать иначе, чем этой нелепой шишкой, действительно поверив, что там и только так был их разум.       «Вы целиком — разум!» — кричал я им, но всё больше недоумения было в них в ответ на мои слова. Прошло ещё немного времени, и они окостенели настолько, что потеряли способность изменяться даже в пределах своей человеческой формы. Отрастить волосы, померять форму костей или хотя бы связки для изменения голоса — всё это ускользнуло от них…        …а потом они забыли. Я так и не понял, в какой момент это случилось. Но более никто не приходил на наши собрания. Это знание просто стало не нужно им. Им стала не нужна моя Память.       То, что Старцам не удалось сотворить с нами, удалось сотворить мне… — Бен? Бен, проснись! — голос Трикси, он отражается в голове многократным эхом. Трикси? Кто такая «Трикси»? Ах да…это ещё одно двуногое существо…самка. Та, которая выбрала меня. Она сидит надо мной и трясет за плечо, больно вцепляясь в плоть своими гадкими, холодными пальцами, прямо как Старцы, когда выдирали нас из Пустоты и рвали на части, отделяя одного от другого. Делая нас «одними» и «другими».       Толчок не должен был быть слишком сильным, но самка отлетела на другую сторону комнаты. Что-то во мне отозвалось на вид её тела, безвольной грудой лежащего у стены. Что это было? Что-то колышущееся и острое, неприятное. Вносящее дискомфорт. Чувства — с отвращением понял я через мгновение, и прожитая жизнь — эта, последняя из сотен других — пронеслась в разуме тошнотворным водоворотом. Как же плохо было дело! Эта мерзкая отрава — Чувства! Эмоции! Мысли! — она так глубоко проникла в меня! Расползлась по всему существу, заразила каждую клетку! И даже ненависть, которая всколыхнулась во мне от осознания этого! Даже она была чувством! — Ты хочешь узнать, какова на вкус Пустота? — так я сказал самке, когда она, застонав, начала подниматься с пола. Я больше не пытался заставлять голосовые связки поддерживать определенный тембр. Голос шелестящей, переливающейся волной прокалится по воздуху и наполнил её, пробирая до костей. — Хочешь? Я хочу! Хочу вспомнить! А ты… — Я помогу тебе, — вдруг дохнуло со всех сторон.       Этот голос не принадлежал Трикси, замершей в противоположной части комнаты в неестественной позе марионетки. Он исходил отовсюду сразу и неоткуда. В нем клокотало что-то запредельное, так похожее на голос нашей Пустоты, что я ощутил, как внутри что-то с хрустом ломается и больше не препятствует мне принять любую желаемую форму.       Трикси подняла голову и посмотрела на меня. На настоящего меня, сквозь оболочку из костей, слизи и мяса. Её глаза, как и несколько часов назад, переливались и поглощали меня, заглядывали в самую суть.       …а потом что-то выбралось из неё. Зашевелилось в районе плоского живота, скользнуло к груди, пробираясь под кожей и, как будто, не доставляя ни малейшего дискомфорта. На мгновение Оно выглянуло из её глаз, заслонив личность…а потом Трикси раскинула руки, улыбаясь той самой спокойной, мечтательной улыбкой, а Оно принялось натягивать хрупкую оболочку её тела, пока та не лопнула, разбрызгивая по сторонам кровь и сгустки плоти.       Какие-то остаточные рефлексы остались во мне, поэтому, когда кровь окатила меня густой волной, нижние отростки подогнулись, и я заорал, валясь на пол. Но это было не всё. Это было даже не самым главным! Я видел, что точно также Оно прорастало и сквозь саму суть Трикси, напитывалось ею, найдя сродство, осушало, пожирало…и рождалось. Оно было в Трикси, а теперь Трикси оказалась внутри него. И теперь взгляд Трикси на мгновение выглянул из прорезей чужих глаз. Вечный круг перерождений и метаморфоз. Вечные, жаждущие клыки, рвущие мясо и души, вечные пасти, поглощающие самую суть, вечная утроба, вынашивающая, берегущая, рождающая…чтобы снова пожрать и поглотить.       Беспрестанный, движущийся хаос. Такой чуждый, такой отвратительно живой и переменчивый!       Но именно этот хаос пришел мне на помощь. Именно он всё рос и рос передо мной, заполнив собой сначала всю комнату, потом весь мир, который я мог охватить взглядом. Его изменчивая плоть клубилась, то и дело распахиваясь хищными ртами, изгрыгающими полчища существ поменьше. Это нечто то становилось угольно-черным и совершенно теряло форму, то вытягивалось, упираясь рогами в границы мира и глядя на меня сотнями тысяч глаз с горизонтальными зрачками. Оно изучало меня, пробовало на вкус, даже не прикасаясь, а Легион Младых вертелся вокруг, щелкая челюстями и заполняя воздух безумным разноголосым хохотом.       «Ты чужоооой» — прошелестел хаос, охватывая меня и душа в своих горячих, отвратительных объятиях. — «Кому ты принадлежииишшшшь?» — Пустоте, Великая Мать, — прошептал я, чувствуя, как в глубине пузырящегося сознания рождается знание о том, что собой представляет этот хаос, и какая мощь подвластна ему.       Хаос расхохотался, и этот хохот, как показалось, пронизал весь мир. Я был уверен, что в эту секунду сотни чувствительных людей забились в конвульсиях, сотрясаясь от тошнотворных, безумных видений, наполнивших их хрупкие разумы.       «Что ж, пустота к Пустоте» — пророкотала Шаб-Ниггурат, ломая мои кости и перемалывая клыками мою плоть, а за ней — и моё изначальное существо.       «Почему?» — это было последней моей мыслью. Последним, наполненным ликованием и бесконечной благодарностью движением разума.       Вторая волна издевательского хохота окатила меня в ответ на это и прежде, чем мир угас, погрузившись в хаос и забвение Великой Пустоты, я услышал:       «Потому что ты — человек, а я — божество, покровительствующее людям»

***

— Это просто потрясающе, Бен! — Трикси, наконец, подняла голову и захлопала в ладоши. И если эту улыбку ещё можно было изобразить, постаравшись, то восторг в глазах был совершенно искренним. — Ты просто обязан показать это редактору!       Бенджамин пожал плечами, забирая у неё рукопись и убирая её в дипломат. Они сидели в уличном кафе, а вокруг стремительно неслась, шумя и переливаясь, многочисленная толпа служащих, адвокатов, поваров, учителей, студентов и много кого ещё. Большой город — большое разнообразие. — Думаю, он посчитает это вторичным, — с легкой иронией заметил молодой мужчина. — Мало ли поклонников у творчества Лавкрафта. Удивительный был писатель, что и говорить… — Не мало, это да, — мурлыкнула Трикси, подаваясь вперед и почти касаясь губами его уха. — Но таких, как ты, надо ещё поискать…       Никто не видел, как её острые зубы на мгновение сомкнулись на его мочке. И точно также никто не видел, как его пальцы, лежавшие на шее молодой женщины и скрытые её пышными волосами, вытянулись и скользнули под кипельно-белую рубашку, чтобы погладить длинный тонкий шрам, начинающийся в середине груди и змеящийся вниз. — Да. Как и подобных тебе, — прошелестело у неё над ухом с интонациями, на которые не способны были ни одни голосовые связки.