Через боль

Ей знакомо это поганое чувство — когда наступил в капкан одной ногой и стоишь, не зная, что теперь делать. С ней такое уже бывало. Не раз. Но сейчас всё действительно слишком плохо. Кора Хейл больше не считает себя альфой. Альфа — тот, у кого есть стая, а её стая перебита. Кора Хейл старается не думать об этом, перекладывая бумажки в полицейском участке на окраине Мехико, как старается не думать и о том, что стоило вернуться в Бикон-Хиллс вместе с Дереком. Но она выбрала налаженную жизнь в Мехико и свою стаю, которую не хотела увозить в неспокойный родной город. Надеялась, что если охотники до сих пор не заметили их и не тронули, хотя альфа сидит под носом у одной из них каждый день, то и дальше всё будет хорошо. Надежды не оправдались. Калаверасы вычислили их. Всех пятерых. Начали с Хорхе — обидная, глупая случайность. Должно быть, все молодые койоты имеют трудности с самоконтролем. Потом пошло по накатанной: все пятеро её желтоглазых бет погибли один за другим, и запах их крови преследует Кору в ночных кошмарах. Три волка и два койота, обученные драться, но не обученные убивать. Наверное, стая, где альфой становится женщина из семьи Хейл, обречена. Кора раскладывает папки по порядку, рассеянно прислушиваясь к происходящему в участке. Сейчас ничего нового не узнать — Ана Калаверас, её напарница, уехала на задержание. Но и того, что удалось подслушать накануне, достаточно, чтобы догадаться: семейство охотников готовит ловушку для альфы-одиночки. Ана говорила с кем-то по телефону о полнолунии. Три ночи. У Коры остаётся три ночи, и вместо бесполезных сожалений она старается думать о том, как спастись. Просто бежать — не панацея. Калаверасы не знают, что альфа — она, иначе Ана могла бы подстрелить её в любой грязной подворотне в патруле. Если Кора сорвётся с места, это будет чистосердечным признанием. Под лязг двери участка в ноздри вдруг бьёт острый солёных запах, и Кора закрывает глаза. Оборотни исцеляются не от всего. Кровь пяти её бет всё ещё сочится из открытых ран на сердце. *** — Ну и урод, — бросает Ана, стоя у камеры. Единственное, что не нравится Коре в работе полицейского — камеры. Они слишком похожи на звериные клетки. — Когда-то я был красавчиком, — хрипло смеётся новый арестант. — Ты бы мне дала без вопросов. Кора подходит ближе. Складывает руки на груди, и под форменной рубашкой вдруг колет. Арестованный покрыт ожогами. Даже сильнее, чем когда-то дядя Питер. Черты лица почти не угадываются, сожжённые губы плохо прикрывают оскал — словно у маньяка в полосатом свитере. Дерек пугал её в детстве каким-то глупым фильмом, и Кора потом не могла заснуть, боялась, что это чудовище придёт за ней. В человеке по ту сторону решётки — даже меньше человеческого, чем в ней. Затравленные, дерзкие карие глаза и клок чёрных волос на обожжённой голове, вот и всё. Может быть, он и не человек? Как он смог выжить, так обгорев? Но он пахнет человеком. А ещё — порохом, кровью, пропитавшей повязку на плече, текилой, металлом и потом. Ана морщится, глядя на пленника — со всей снисходительностью сильной и опасной латиноамериканской красотки. Бренчит ключами, и Кора старается не коситься на металлический брелок с черепом. — Ты почему оставила его в наручниках? — У нас прошла ориентировка, — Ана подбрасывает ключи в ладони, звенит так, словно хочет больнее ударить по чувствительному слуху. — Говорят, это может быть опасный террорист. Он даже не называет нам своё имя. Вот, послали запрос в Вашингтон. — Что он тебе сделает, раненый и в трёх стенах с решёткой? — Кора рывком перехватывает ключи и подходит ближе к решётке. — Нет, Хейл, я знала, что ты бесстрашная, но… — Протяни руки, — велит Кора, не слушая напарницу. Смотрит в карие глаза. Человеческие и звериные. Арестант, безгубо ухмыляясь, протягивает изуродованные запястья к решётке. Ожоги вьются от кистей до плеч уродливыми пятнами. Кора касается их без брезгливости, просовывая свои ладони сквозь прутья стальной клетки для людей. Наручники пружинно раскрываются. — Добрая девочка, — усмехается пленник, делая шаг назад и потирая онемевшие запястья. — Не доведёт тебя это до хорошего. «Уже не довело», — думает Кора. Нужно было учить их всех убивать. *** Кора остаётся на ночное дежурство одна. Всё лучше, чем возвращаться в пустую съёмную квартиру, где со стен смотрят фотоснимки. Далёкий брат. Далёкие и уже наверняка позабывшие её приятели Скотта. Бесконечно далёкая стая. Как она могла повторить ошибку Дерека, втянуть в это молодых и безобидных ребят? Почему так нелепо отдала их охотникам? Этот вой, этот жуткий вой — он теперь всю жизнь будет с ней? Будет слышаться в каждом порыве ветра? Кора отставляет чашку с невкусным растворимым кофе. Трёт глаза. Расставляет карандаши и ручки в чёрной пластиковой подставке на столе, сортируя их по цвету корпуса. Может быть, вся жизнь — это оставшиеся до полнолуния ночи. Есть ли шанс, что ей удастся выбраться отсюда, не заронив подозрений, не уведя за собой «хвост»? Или Ана, белозубо усмехаясь, всадит ей в грудь пулю с аконитом и будет смотреть свысока, как никудышная альфа умирает, захлёбываясь чёрной ядовитой слюной? Кора больше не вздрагивает, воображая это. И цепляться за штанину старшего брата она тоже больше не будет. Не хватало ещё, чтобы они навредили ему. Для оборотня бессонная ночь не страшна, но когда коротаешь её наедине с мыслями, она превращается в пытку. Кора старается отвлечься, но больше не на что — в картотеке порядок, в архиве порядок, и даже карандаши уже рассортированы. Ответа из Вашингтона на почте нет — конечно, какой ответ в два часа ночи? Наступает тупая бездеятельная тишина, больная и давящая. В ней остаются только шаги. Кора вспоминает об обожжённом арестанте — и идёт к камере. *** Он явно не любит людей. Она — не исключение. На ней форма, на груди блестит значок, и это повод не любить её ещё сильнее. Когда Кора подходит к решётке, арестант перестаёт мерить свою клетку шагами и берётся за толстые прутья. Его пальцы похожи вовсе не на пальцы — на уродливые корни, какими цепляется за жизнь старое дерево, измученное бурями и лесными пожарами, но почему-то всё ещё зеленеющее по весне. — Что, ответ прислали? — хрипло и нагло-безысходно спрашивает безымянный узник. Кора качает головой. — Тогда зачем пришла? — Откуда эти шрамы? Пожар? Арестант вдруг смеётся. Скользит жжёными ладонями по прутьям вниз. Да, он пахнет человеком, но не похож на него. В нём есть что-то озлобленное и хищное. В каждом движении. В оскале. В тёмных глазах. — Ты хочешь разнюхать, кто я такой, верно? Старая игра в плохого и хорошего копа? Нет, я не куплюсь. — Может, я хочу просто знать, как ты выжил. — Иди шуршать своими бумажками, детка. Кора молчит и не уходит. — Твоя подружка двинула мне по зубам за «детку», — лицо в ожогах искажается, как оплавленная резиновая маска, и в этом едва угадывается простое поднятие бровей. — Я не такая. Все разные, — она пожимает плечами, по-прежнему стоя в шаге от камеры. — Да, люди разные. Но верно одно — человек человеку волк. Этот хриплый смех вдруг полубезумно режет тонкий слух и эхом отражается от голых стен. Кора делает шаг назад, тряхнув головой. — Моя семья погибла в пожаре, — бросает она. — Мне просто повезло. Развернувшись, она оставляет внезапно притихшего безымянного арестанта в темноте. *** Утром Кора врёт Ане, что у неё пошаливает желудок и она записалась к врачу. Вместе они переставляют дежурства — Кора забирает две ближайшие ночи. Она отсыпается рвано и иллюзорно. Хватает двух часов. Потом долго сидит на разложенном диване, обнимая подушку и рассматривая приколотые на пробковых досках фотографии. Собственная стая рвёт её на части с плоскими улыбками умерших. Кора поднимается. Вытаскивает кнопки одну за другой, снимая фотографии Дерека, Малии, Питера, Скотта, Стайлза, Лидии. Она заберёт с собой только живых. Кажется странным, что она так долго живёт в Мехико, но вся её жизнь умещается в две спортивных сумки и небольшой рюкзак. Кора прячет их в шкаф, оставив на виду самое необходимое, и садится на пол, прижимаясь затылком к зеркалу на дверце. Снова надо бежать. Но как и куда? Не честнее ли встретить охотников лицом к лицу и погибнуть, как мама? Ладонь сама тянется за воротник клетчатой рубашки, к трискелиону, выжженному Дереком по её просьбе на спине чуть ниже шеи. Пальцы обводят чёрные линии. Нет. Хейлы не сдаются до последнего, а она ещё даже не загнана в угол. *** Прочитанное письмо из Вашингтона светится на экране рабочего компьютера, пока Кора задумчиво жуёт сэндвич. На запрос, отправленный Аной, получен неожиданный ответ — тот, за кого в участке приняли безымянного заключённого, не так давно официально признан погибшим. Кора прокручивает письмо туда-сюда, читает сводку о взрыве в какой-то стране, которую даже не сможет с первого раза найти на карте, упирается взглядом в строчку «тело не было найдено», а потом возвращается к фотографии из досье. Всматривается в тёмные блестящие глаза. Закрывает ладонью целую часть его лица и чёрные волосы. Потом со вторым сэндвичем в зубах шерстит полицейские архивы и старые новостные сводки. Должно быть, сама судьба распорядилась так, что они встретились. Кора не боится, шагая в темноте к камере с двумя оставшимися сэндвичами и стаканом кофе. Арестант валяется на койке, заложив руки за голову, и пялится в потолок; Кора смотрит на него и вдруг ощущает странное. Нечто из друидских поверий, старых сказок, рассказанных Дитоном: зная истинное имя человека, обретаешь над ним власть. — Здесь паршивая еда, я знаю, — усмехается она очень коротко, присаживаясь у решётки на корточки. — Угощайся, Брок. Он садится на койке резко и нервно. Поворачивается к Коре, и в тусклом свете блестят яростные глаза. — Теперь ответили, — сквозь зубы цедит он. — Ответили, и ты мёртв, — спокойно отвечает Кора. — Я никому не расскажу. Тишина длится целую вечность. Потом цепь откинутой койки вздрагивает. Брок Рамлоу подходит к решётке, садится напротив и берёт из рук Коры сэндвичи и кофе. — Почему? — спрашивает он. — Человек человеку волк, — пожимает плечами Кора. — А я не человек. Изуродованная кожа на лице Брока подёргивается, но вопросов не следует. Он жуёт почти с наслаждением, цедит гадкий недорогой кофе. — Я отвык, — вдруг говорит он, покончив с едой, с силой сдавливая бумажные стенки стакана. — От вкусной еды? — От сочувствия. Ты просто не знаешь, кто я такой. — Они прислали полное досье. Ещё днём. Наши вежливо извинились за беспокойство и теперь рассылают фото по всем штатам с целью установить твою личность. — Я там, наверное, красивый, — скалится Брок. Кора разглядывает его, сощурив глаза. Теперь он не кажется ни наглым, ни страшным — скорее каким-то растерянным. — Я читала про рухнувший «Трискелион», — говорит Кора очень тихо. — И про взрыв в этом… — В Лагосе. — Да. — И всё равно принесла мне сэндвичи и кофе? — Моя семья погибла в пожаре, — повторяет Кора. — И мой дядя двинулся, получив ожоги даже не вполовину, как у тебя. Как ты выжил? — Я очень хотел жить, — вдруг признаётся ей Брок. — И двинулся я гораздо раньше. — Я тоже очень хочу жить. Они молчат — человек в клетке и волчица на свободе. — Как тебя зовут-то? — спрашивает Брок, опомнившись лишь тогда, когда Кора встаёт с пола. — Кора, — бросает она через плечо. Он снова усмехается, и Кора, уже отвернувшись, представляет себе вдруг не обгоревшего уродца, а вашингтонского агента с фотографий. *** Проснувшись к вечеру, Кора долго лежит на беспокойно смятой постели и листает телефонную книжку в смартфоне. Полнолуние сегодня. Хорошо, что звонить Дереку уже поздно — он не успеет попасть под раздачу. Кора не заправляет постель, не моет посуду после завтрака — она принимает холодный душ, надеясь обрести ясность разума, закидывает в рюкзак смену одежды и двойной ужин на работу, проверяет табельное оружие и уносит вещи в свой старенький «форд». Плохо, что она даже не представляет, где её может ждать засада, но это — всего лишь повод быть осторожнее. Смена начинается как обычно, разве что Кора заносит ужин Броку. Без лишних слов, хотя он точно собирается с ней заговорить. Сейчас лучше не болтать, а прислушиваться. В час ночи, когда белая круглая луна заглядывает в кабинет сквозь неплотные старые жалюзи, на крыльце слышатся шаги. Они же потом звучат под окнами. Кора поднимается, сворачивая пасьянс, не желавший сходиться уже в десятый раз. Берёт пистолет. Идёт к крыльцу, тихо и осторожно открывает дверь — и не может больше сделать ни шага. Пепел рябины. Значит, Ана всё-таки догадалась. Внутри вдруг становится так спокойно, что кровь перестаёт сочиться из незаживающих ран в груди. Кора закрывает дверь на замок, так же бесшумно — и идёт к камере Брока, слыша, как на улице тихими грозовыми раскатами звучат охотничьи дубинки. *** Эта странная Кора сегодня ещё страннее, чем в прошлые ночи, и Брок почти успевает разозлиться на неё. Но нормальная еда и настороженное поведение его тюремщицы этого сделать не дают. Он прокручивает в голове вопросы, которые хотел задать, когда Кора вдруг начинает бродить по участку. Брок прислушивается, и чутьё, что его почти не подводило, вдруг говорит: эта девчонка в глубокой заднице. Что-то происходит прямо сейчас. Когда она приближается, Брок уже ждёт её у решётки. — Я предлагаю тебе сделку, — говорит она резко и решительно, даже не дав ему открыть рта. — Брок, ты хочешь свободу, силу и своё прежнее лицо? — Ты откроешь эту клетку и дашь мне пару миллионов баксов на пластическую операцию? Мило, но с чего бы? — Я очень хочу жить, — Кора переходит на быстрый шёпот. — Я уже говорила об этом. Помоги мне уйти отсюда живой, и всё это у тебя будет. Я умею драться, но не умею убивать. — Интересные у вас тут в Мексике копы. А деньги откуда? — Нет никаких денег. — Тогда… — Брок, я уже говорила. Я не человек. Она придвигается вплотную к решётке, прикрывает веки, выдыхает — и открывает глаза. Ярко-красные. Светящиеся. Как у той маленькой сучки, которая взорвала его в Лагосе. — Блядь, — выдыхает Брок, отшатываясь. — Ты мутант. — Нет. Я оборотень. Помоги мне, и мы свалим отсюда вместе. И я дам тебе такую же силу. — А если я откажусь? — Тогда я просто вытру тобой порог, пока ты ещё будешь жив. В её отчаянной улыбке показываются острые клыки. Черты лица — не идеально красивые, но миленькие — неуловимо меняются. Брок видел в жизни всякое, но такое, пожалуй, ещё нет. Однако, предложенная цена и острые тёмные когти на руках у Коры заставляют его поверить. И в её слова, и в оборотней, и в остальных бабаек, и в то, что пока можно свалить — надо валить. — Куда деваться, — где-то под кожей на скуле бьётся почти обнажённый нерв. — Открывай. Она не достаёт ключи — ломает замок когтистой рукой и протягивает ему два пистолета. *** Брок понятлив и быстр. Он действительно двигается, как хищник, быстро и плавно, не задаёт лишних вопросов и, кажется, вовсе не чувствует боли в простреленном недавно плече. Они вдвоём потрошат запасы патронов, и он распихивает их по карманам чёрных изгвазданных штанов. Всё, что можно унести. Надевает бронежилет. Закидывает за спину её рюкзак. Достаточно оказывается лишь кивнуть на чёрную полосу пепла рябины — Брок стирает её ногой, разрывая заколдованный круг, и ступает на крыльцо, даже не прикрываясь. Калаверасы, судя по всему, вышли на охоту как на семейный пикник. Кора легко узнаёт их голоса, выскальзывая следом за Броком оскаленной тенью. Ночь озаряется вспышками выстрелов и разрядами электричества. Он пытается не подпустить никого близко, расстреливая патроны скупо, но эффективно, прикрывая собой Кору от охотничьих выстрелов. Это получается до тех пор, пока не приходит пора перезарядить все три пистолета, что у них в руках. Ана выпрыгивает из темноты. Электрическая дубинка сверкает у неё в руке и прикладывает Брока по спине, всей длиной. Тот дёргается и грязно ругается, но с ним почему-то больше ничего не происходит. Кора старается не медлить — едва Брок откидывает Ану, Кора кидается к ней. Выбивает дубинку из рук и валит на землю, приминая клумбу у участка. Пули свистят над ними. Ана пытается долезть то ли за ножом, то ли за пистолетом, корчится под весом Коры. Можно вскрыть горло когтями, но Кора вдруг смеётся и качает головой, отказывая самой себе. Погибнуть с честью — не страшно для охотника. Кровь охотницы на вкус такая же, как у подростка с больным сердцем, как у девочки, которая не могла ходить после аварии, как у парня, которого пытались убить наркоторговцы. Клыки проходят через горячую кожу и горячий вскрик. Кора вскакивает рывком и, пригибаясь, мчится к машине. Раздирает чьё-то лицо. Полосует чью-то грудь. Если после этой мясорубки её бывшей напарнице останется, кого терять — так будет гораздо больнее. Кора милостива, Кора не убивает её — Кора даёт выбор: умереть или стать изгоем среди своих и чужих. Слишком очевидный выбор. Смех с привкусом крови хрипло давит горло изнутри, когда получается открыть машину. Кора сбивает задним бампером одного из Калаверасов, катит к Броку, и тот, уже успевший набить кому-то морду руками, заваливается на сиденье справа. В машине слишком сильно пахнет кровью и аконитом — его задели. Он не прекращает материться. Его глаза горят азартом, и он делает ещё несколько выстрелов в окно, когда Кора уже газует. — Ты что, не почувствовал удара током? — спрашивает она, набирая скорость. — Поверь, детка, это не больно, — Брок, пытаясь отдышаться, вытаскивает пустой магазин — и вдруг начинает смеяться. Застрявший в горле Коры истерический хохот рвётся наружу со смехом Брока. *** Она стаскивает залитую кровью полицейскую форму прямо в машине, сразу после того, как Брок находит в себе силы сесть за руль. На её ровной, гладкой коже — ни синяка, ни царапины, хотя со своей бывшей коллегой она здорово сцепилась в клумбе. Брок старается вести автомобиль по пустому шоссе спокойно, но выброс адреналина мешает это делать. Он то и дело косится на девчонку рядом, хотя та и отвернулась. Оборотень, охренеть. Когда она натягивает чёрную майку и собирает волосы в хвост, периферийное зрение цепляет на открытой шее какую-то татуировку. Брок не выдерживает молчания, длящегося уже час после приступа нервного смеха. — Что за закорючка? — спрашивает он, продолжая следить за дорогой. — Трискелион, — усмехается Кора и выкидывает скомканную форму в окно. — Надо ж, — он силится не заржать снова, но сдержаться не выходит. — Падения ещё одного трискелиона на меня я не переживу. Грёбаный Фредди Крюгер, укравший его глаза, щерится в зеркале заднего вида. *** В дороге они говорят ни о чём. Обсуждают полицейскую академию, подготовку агентов У.Д.А.Р.а, и Брок сам не замечает, как выбалтывает девчонке всю правду о своём пути наёмника. Когда он наконец это осознаёт, то кровь внутри леденеет. Сейчас она к чёртовой матери взрежет ему глотку и выкинет из машины, а у него с собой даже ножа нет. Но Кора лишь поводит глазами, дослушав всю весёлую историю о ГИДРЕ, достаёт из бардачка карту и закидывает ноги на приборную панель, начиная разглядывать окрестности. Навигатора у неё нет даже в смартфоне, и она понятия не имеет, куда ехать. — Знаешь, — говорит она, набирая номер ближайшего мотеля, — мой очаровательный дядя убил мою сестру и пытался убить моего брата. Но мой брат вскрыл ему горло. — Э… Светлая память дяде. — Он откопался, — сообщает Кора, поднося телефон к уху. — А потом… — Не стоит. — Ну, в общем, ты ещё нормальный, — заключает она и как ни в чём ни бывало беседует с администратором мотеля. Брок одновременно ощущает полное безумие происходящего и странную лёгкость. *** В мотеле Брок долго не решается напомнить Коре о договоре. Она долго торчит в душе, готовит холостяцкую еду из продуктов, купленных в круглосуточном магазине у заправки, забирает в стирку его окровавленные шмотки и выдаёт жуткие дешёвые майку и треники, купленные, видимо, там же. Немногословно, устало и настороженно. Будто всё ещё ждёт, что та кучка латиносов явится за ней. Охотники. Оборотни. Неожиданный поворот и без того ёбнутого сюжета его жизни. — Эй, — наконец говорит он Коре, когда сквозь жалюзи просачиваются рассветные лучи. — Сделка-то в силе. — А, — она потирает виски, сидя с ногами на табуретке и разглядывая стену. — Да. — Ты обещала вернуть мою рожу и дать силу, если выберешься живой. Свободу я вроде получил, а вот с первыми двумя пунктами неувязочка. — Мне придётся тебя покусать, — отзывается Кора. — Всё интереснее и интереснее. — Организм может отвергнуть укус, — тон у неё будничный, как будто она постоянно это рассказывает. — И ты умрёшь. — Я? Умру? Почему с ней всё время тянет рассмеяться? — Детка, я не сдох под тонной бетона и стекла. Я не сдох в консервной банке, которая поджарилась снаружи. Неужели я могу умереть от твоего укуса? Она поднимает бровь, вопросительно глядя на него. Брок ставит на стол недопитую бутылку колы и подходит ближе. Вплотную. Заглядывает в глаза Коры и улыбается, подставляя шею. — Лучше плечо, — её глаза окрашиваются алым, как ночью. — Не вопрос. Клыки остро и жгуче впиваются в жжёную плоть, и Брок стискивает зубы. Почему-то это не больно — это приятно и почти сладко. А потом его сознание куда-то проваливается. *** Несколько часов Коре кажется, что Брок не выживет. Он бредит, пытается куда-то уйти в несознанке, как пытался Хорхе, его тошнит и бьёт ознобом. На всякий случай Кора приковывает его к самой толстой и прочной трубе, которую находит в мотеле, вслушивается в бессвязный бред, сидя на табуретке напротив. Допивает его колу и ждёт. Он почти не чувствует боли, даже будучи человеком, и живуч, как таракан в ядерную зиму. У каждого оборотня свои особенности, и их, как правило, обращённые выносят из человеческой сути. Если её новый бета перенесёт укус — он может стать непробиваемым и неубиваемым. Время льётся капля по капле. Брок к вечеру затихает, и обожжённая рука в наручнике бессильно повисает. Если бы не ровное дыхание с присвистом, Кора подумала бы, что он умер. К ночи он резко распахивает глаза, и те светятся пронзительно-голубым. — Я уже красивый? — спрашивает он с усмешкой. В нём есть что-то хейловское. Невыносимо сильное и полное жизни в любой момент. Кора присаживается рядом. Отдирает повязку с затянувшегося пулевого ранения. Осматривает места, где ночью по коже чиркнула пуля. — Красота и исцеление приходят через боль, — хмыкает она, и её когти впиваются в свободное запястье Брока. Кости безжалостно хрустят. *** Куда делся весь день, Брок не понимает. Всё сливается в мутный многоярусный сон, полный зелени, росы и нереальных острых запахов. Ему кажется, что он засыпает много раз подряд, всё глубже и глубже проваливаясь в лесной бред, идёт босиком по траве и колючим веткам, и каждый раз всё заканчивается одинаково — он приходит к высокому и могучему дереву, которое невозможно обхватить руками. Он решается дотронуться до шершавой коры не сразу — и, едва сделав это, просыпается в испарине, звеня металлом. Этот звон громкий. Его голос громкий. Шаги Коры — издевательски громкие. Но не показывать же ей слабость. Брок ещё не успевает прийти в себя, лишь каким-то выплутавшим из сонного леса кусочком сознания замечает, что ожоги на руках всё ещё есть, когда приходит настоящая боль. Адская боль с запахом его собственной крови, таким сильным, будто он в ней тонет, и с голосом Коры. Всё тело охватывает огнём. Лицо снова горит. Голос, хрипя, срывается на вой. *** Он просыпается снова глубоко ночью, и паршивые простыни в мотеле касаются кожи забыто гладко. Брок вытягивает руки перед собой. Рассматривает их. Трогает одну другой. Садится. Должно быть, он не проснулся, а снова заснул во сне. Или умер. Или сошёл с ума от жуткой боли. Ожогов нет. Нигде нет. Ни на руках, ни под майкой, ни на лице. — Охереть, — говорит он сам себе. — Нет, ты не спишь, — отзывается голос с пола. Кора сидит у кровати, прислонившись спиной к её кривоватому боку. Тёмный хвост перекинут на левое плечо, и чуть ниже шеи чернеет проклятый трискелион. — Посмотри на меня, — вдруг почти беззвучно просит Брок. Она оборачивается, и уголок губ чуть дёргается в улыбке. — Сработало? — Сработало. Дать зеркало? — Нет. Я верю. Девчонка забирается к нему на кровать. Садится напротив, скрестив ноги. Она больше не кажется чем-то стрёмно необъяснимым и чужим. Скорее наоборот — к ней тянет, и это почему-то пугает даже больше. Её прямой взгляд прибавляет сил. Будто после того, как Кора его укусила, у неё есть власть над ним, и этому не хочется противоречить. Это не Фьюри и не Пирс. Это — что-то другое. Древнее и...сказочное? Пальцы тянутся к укусу на плече — и не находят его. Касаются ровного рельефа мышц. — Теперь я не урод? — нагло пошутить почему-то не получается. Выходит какой-то жалкий вопросик. Кора касается его лица. Очерчивает подбородок мягкими пальцами с коротко стрижеными ногтями — и улыбается: — Теперь ты — моя стая. *** На рассвете, ткнув наугад в точку на карте, они уезжают из мотеля вдвоём.