Матиас
2 марта 2017 г., 08:27
— А что делал ты, Матиас? Что ты делал со мной в своих снах? Корабль немного накренился. Фонари закачались. Его глаза загорелись синим огнём. — Всё, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Всё.
Матиас открыл глаза и осмотрелся. Он все еще был в Адских вратах. Эти стены темные и серые, такие же беспросветные, как и его жизнь в последнее время. Он вспомнил Родину, Фьерду, где даже самых худших и мерзких преступников содержат в куда лучших условиях, чем эта камера, за которую ему пришлось сражаться последние несколько месяцев. Он убивал, много убивал, чтобы получить лишний кусок черствого черного хлеба, лишнюю кружку воды или одиночную камеру. Матиасу хотелось, чтобы вместо животных, таких же невиновных узников, как и он сам, его противниками на Арене были бы Гриши. Он хотел видеть, как они расплачиваются за то, что натворили, а в первую очередь Она. Матиас сразу понял, что спит. Она сидела напротив него у противоположной стены на жалком подобии койки. Нина, как и всегда, была прекрасна: идеальная гладкая кожа, которая так и манила к ней прикоснутся, мягкие блестящие волосы цвета горячего шоколада, который тут, в Каттердаме, в самом центре международной торговли, все так любили. Обжигающий обманчивый напиток, с нежным сладким привкусом и легким ароматом. Попробовав его раз, захочешь еще и еще. Так было и с ней. Сирена. Ведьма. Предательница. Мерзкое создание — шептал себе под нос Матиас, напоминая, что должен ненавидеть ее, хотеть убить, но разум подсказывал и другие слова: красавица, чарующая соблазнительница, его маленькая красная пташка. Иногда злость в нем побеждала, иногда нет. Ему снились хорошие сны, иногда очень хорошие. Он догонял ее, ловил и давал волю своему гневу, обиде и той части своей преданности стране, которая еще осталась. В плохих снах он целовал ее, обнимал ее, сдаваясь на волю ее чарам. Сейчас, несмотря на ее такую манящую, но лживую, он сравнивал ее с тем самым шоколадом, который получил всего однажды после одного из самых тяжелых боев, как подарок от одного из этих ленивых толстосумов. Он долгое время отказывался даже смотреть на кружку дымящегося напитка, но жажда пересилила его гордость. Буравя взглядом ни в чем не повинный напиток, он сделал сначала один глоток, затем второй, третий, четвертый… Охотник и не заметил, как выпил все, что было. Этот непривычный напиток напомнил ему Ее — лицемерную Гришу с манящим послевкусием. Он долго и упорно не хотел замечать в ней человека, но присмотревшись, он начал постепенно предавать все то, что ему было дорого из-за нее, ради нее, а она просто ушла, предала его и испарилась. Матиас сел, не отрывая взгляда от сирены, которая смотрела на него, слегка приспустив веки. Она выглядела расслабленной и непривычно тихой. Дрюскелле знал, что она наблюдает за ним, изучает… Девушка была так близка, что у фьерданца зачесались руки от желания задушить ее. Он хотел, чтобы она просила, умоляла оставить ее живой, чтобы плакала, унижалась, почувствовала хотя бы крупицу тех страданий, которые причинила ему. Матиас дернулся, но тут же с горьким поражением почувствовал, что его руки в кандалах. Он прикован к койке, как в те разы, когда он не выдерживал грубых насмешек соседей по клетке и избивал кого-то, пока тот тяжелым мешком не падал на каменный пол. Он чувствовал себя беспомощным, слишком зависимым от этой коварной женщины, а поделать ничего не мог. — Дрюсе! — зашипел он на нее, а она лишь рассмеялась в ответ. Ее звонкий задорный смех гулко отскочил от стен и ударил в Матиаса. Он ненавидел ее смех, ненавидел то, сколько жизни и мелозвучности было в этом небрежном звуке, но и страстно желал услышать его снова. — А-а-а, — Нина наклонилась немного вперед и едва заметно покачала головой. Алый кафтан с черным ободом сердечницы натянулся на ее полной груди, пробуждая в голове Матиаса мысли совсем отличные от тех, которые он хотел бы держать в голове, — Дрюскелле, ты же не хочешь, чтобы я сделала так, — Нина щелкнула пальцами и в левой руке внезапно вспыхнула боль. Он зло посмотрел на нее. Это был один из худших снов. Охотник не только не мог сомкнуть пальцы вокруг ее шеи, не только оказался беспомощным, но он хотел ее. Все еще хотел, несмотря на ее лживые обвинения, на ее ложь и коварство. Любил ли он ее до того, как она показала свою настоящую натуру, обвинив в работорговле и заперев его сюда? Он не знал, но был почти уверен, что так оно и было. Он не знал почему только одна мысль о ней будоражит его кровь, он не хотел этого, но не мог контролировать. — Или так, — продолжила девушка, поднявшись с койки и грациозно сжав правую ладонь в кулак, его живот скрутило так, что Матиасу показалось будто все его внутренности завернулись большим узлом. Он знал, что она хочет услышать его стон, насладиться его слабостью, но все, что он позволил ей увидеть — крепко сжатые губы. Гриша взмахнула рукой и боль отступила. — Я хотел бы увидеть твою смерть: медленную и мучительную, такую, как ты заслуживаешь. — Тише, Матиас, — проникновенно, почти ласково прошептали полные губы, а округлые бедра грациозно и неспешно покачиваясь становились все ближе и ближе. Девушка все приближалась и приближалась, а узник все решительнее отводил от нее глаза. Он не должен смотреть на нее, не должен искушать судьбу, которую и так прогневал. — Мы оба знаем, что ты никогда не хотел моей смерти. — Не называй моего имени! — гаркнул Матиас, еще раз рванувшись вперед, на этот раз подняв глаза. Гриша была ярким пятном на фоне мрачных камней, она излучала собой свет, заполняла все вокруг собой. И она еще утверждала, что не ведьма? — Ты совсем не знаешь, чего я хочу. Такие, как ты, не должны жить и отравлять своим присутствием все вокруг. — А что должны делать такие, как ты Дрюселле? — поинтересовалась сирена, останавливаясь возле него и поднимая своим аккуратным пальчиком его подбородок. — Убивать людей, которые чем-то отличаются от других? — Мы не убиваем людей, мы предаем суду ведьм и созданий вроде тебя. — Вроде меня? Хельвар, ты так и не ответил в чем было мое преступление, — зеленые малахитовые глаза остались такими же открытыми и чистыми, как и раньше, но раньше он не знал, что они умеют лгать, как и ее уста, такие аккуратные и яркие. — Твое преступление — твое существование. Вы не имеете права на жизнь, — зло ответил Матиас, но где-то внутри него, шевельнулось то самое сомнение, которое она посеяла в его душе. Это из-за нее он почти поверил, что Гриши — не те, кем он их всегда считал, что они почти такие же, лишь немного отличаются от простых людей, но своим предательством она перечеркнула все, оставив за собой выжженную пустыню его стремлений и надежд. — Я думала ты умнее, Хельвар, — девушка покачала головой. В ее зеленых глазах мелькнул огонёк разочарования и печали, и Матиас почти обрадовался этому, почти… — Почему ты здесь? — парень решил сменить тему. Он знал, помнил, насколько преданна девушка своей стране и Второй армии. Они могут спорить вечно, и узник был бы не против, если бы его не интересовало кое-что еще. — Потому, что ты этого хочешь, — сердечница наклонилась вперед и ее мягкие шелковые волосы коснулись его лица. Матиаса окружил ее аромат. Роза и карамель. Он почти улыбнулся, почти… Охотник знал, как она любит поесть. Какая она сладкоежка. Хотя бы в этом она была настоящей, — Я всего лишь твоя фантазия. Нины Зеник тут никогда не было и не будет. Ты ненавидишь ее, ты скучаешь по ней, ты хочешь ее. — Я больше никогда не предам свою страну, никогда не предам себя. — А так ли это важно? У тебя нет никакого будущего во Фьерде. На твоем имени теперь клеймо работорговца. Ты никогда больше не будешь дрюскелле. Так почему же ты не возьмешь то, чего хочешь? Ты же хочешь этого, — сердечница наклонилась еще ближе и ее грудь оказалась всего в нескольких дюймах от его лица, — С первой ночи после кораблекрушения ты хочешь этого. Глупо это отрицать. — Не глупее, чем позволить твоим чарам завладеть мной, — отчеканил Матиас, все еще не желая соглашаться с ней, но и останавливать он ее тоже уже не хотел. — Ты же знаешь, сердечники не владеют магией, кроме той, что помогает им управлять телом жертвы. Я слышу, как быстро бьется твое сердце, как участилось дыхание и расширились зрачки. Не стоит врать, что тебе все равно, — Гриша поставила колено между его ног и полы ее красного кафтана разошлись, оголяя соблазнительное бедро. Матиас несколько мгновений смотрел на полоску светлой идеальной кожи над краем ее высоких сапожек. Он прекрасно знал, что большая часть Гриш под кафтаном носят туники, но сейчас на ней была или очень короткая туника или ее не было вовсе. — Из твоей головы никак не выходит ваша первая ночь. Ты хочешь снова ощутить, как ее тело прижимается к твоему. Ощутить пьянящее наслаждение от соприкосновения кожи с кожей, — Нина расстегнула первую пуговицу своего кафтана, и Матиас ничего не сделал, просто наблюдал за ней. Затем пришла очередь второй и третьей пуговицы. Матиасу стала видна ложбинка между ее грудей. Он пропустил два вздоха. Слишком долго у него не было девушки, с тех самых пор, как он стал дрюскелле. Он так и не смог найти для себя порядочной и скромной фьерданской невесты. Слишком много времени он тратил на службу, а потом появилась она и другие, помимо нее, померкли. Она была шумной, хитрой, задорной, слишком фигурной и гордой, чтобы казаться скромной. Нина Зеник — каждой своей частицей словно отрицала все фьерданские идеалы. Она была настоящей ведьмой и хотела она того или нет, она опоила его чарами, подчинив его себе. — Почему молчишь? Я знаю тебе есть, что сказать, — Матиас видел, что она играет с ним, флиртует, завлекает, путает мысли, но он просто наблюдал за ней, не посмев себе отказать в этом. Сквозь наполовину расстегнутый кафтан он отчетливо видел нежного цвета топленого молока полную грудь девушки и не смог приостановить поднимающуюся реакцию своего тела, которую он ненавидел больше, чем ее (а это значило очень даже много), которую стеснялся, но игнорировать ее было сложно. Она просто была и все. К тому же красноречиво сама о себе заявляла. — Кроме тебя об этом никто не узнает, — прошептала ему над ухом сирена, словно делая это специально только для того, чтобы проверить Матиаса на прочность. И он снова ее не прошел. Сломанная однажды соломинка больше никогда не будет прямой, попранная честь никогда не станет вновь идеально чистой. Фьерданец дернулся, но это дало только то, что его тело вплотную прижалось к ее. Сирена довольно улыбнулась и прикусила мочку его уха. Ему не нужно было быть сердечником, чтобы услышать ее резкое дыхание и участившееся, но ритмичное биение сердца, она и так была слишком близко. — Правильное решение, — проворковала девушка и, несмотря на явное желание дрюскелле возразить, она прижалась к нему еще теснее и поцеловала. Матиас прекрасно помнил сладкий привкус ее поцелуев. Плохие сны снились так часто, что Матиас уже не помнил целовала ли она его не во снах когда-то. Сейчас он чувствовал, как весь встрепенулся, как все его тело потянулось к Ней, презирая любые его доводы «против». Оно жило отдельно от его разума и хотело ее, даже если разум кричал, что так нельзя. Охотник чувствовал пьянящую мягкость ее тела, нежность кожи, его руки чесались теперь от желания стиснуть ее в своих руках, прикоснутся к ее шелковой груди, которая так и маячила у него перед глазами. — Ты хочешь этого? — с мягкой хрипотцой в голосе спросила Гриша, отклонившись назад. Он бы улыбнулся, услышав, что все происходящее волнует и ее, если бы его тело не запротестовало от ее действий так сильно, что это причиняло боль. Нина расстегнула еще одну пуговицу, не сводя с него взгляда. Она снова ждала, но пока он затягивал с ответом, она продолжала играть, расстегивая кафтан. Девушка отклонилась еще дальше, встав рядом с ним на расстоянии двух-трех шагов. Пока она проделывала это, Матиас, через разошедшиеся в стороны полы кафтана, увидел достаточно ее волшебного тела, чтобы договорится со своей совестью, приспав ее уверенностью в том, что это просто сон. — Я хочу тебя, — наконец ответил дрюскелле, как раз в то мгновение, когда она скинула с себя кафтан. Как он и предположил раньше, под ним ничего не было, совсем никакой одежды. Нина стояла перед ним во всей своей неприкрытой красоте с мягкими длинными волосами, спускающимся по спине и плечам, полной идеальной грудью и округлыми бедрами. Нина Зеник была слишком соблазнительной, чтобы противится ей, прикрываясь тонкими призрачными доводами, такими как верность стране, которую уже предал и слишком желанной чтобы отрицать и так очевидное. — Я вижу, — рассмеялась Гриша, указывая на его поднявшуюся от возбуждения плоть. Почему она всегда делает это? Посмеивается над ним, даже сейчас во сне, смущая его, высмеивая их обет воздержания. Он не ждал от нее ни понимания, ни уважения к их обычаям дрюскелле. Почему же он тогда каждый раз, стоит ей на это намекнуть, смущается так, словно должен стыдится того, что раньше считал священным? Это ведь в ней все было неправильным. — Сколько у тебя никого не было, дрюскелле? — томно поинтересовалась девушка, приближаясь к нему снова и смотря на него сквозь слегка приспущенные веки, через ворох темных ресниц, подсвечиваемых светом нефритовых глаз. Матиас не смог бы сказать видел ли он глаза красивее этих, которые были зеленее, чем листва Священного ясеня и чище самой прозрачной родниковой воды, но они были способны очаровать его куда сильнее, чем все, что она могла сказать ему своим звонким голосом. Только он никогда ей в этом не признается. — Достаточно долго чтобы возжелать такую, как ты, — охотник улыбнулся, довольный достойным ответом, но она не растерялась. Нина коснулась руками своей груди, привлекая его внимание к идеальным полушариям нежного кремового цвета с бледно-розовыми сосками. Гриша нежно провела по ним и самодовольно улыбнулась, когда кровь по его венам потекла быстрее, а дыхание сперло. — Мне казалось ваши женщины порядочные и все как один прячутся в свои норки только заприметив рядом мужчину, — рассмеялась девушка и наклонилась к нему, позволив своему сладкому запаху снова окутать его. — Фьерданские девушки берегут себя для мужа, — поучительным тоном ответил Матиас, пытаясь сохранять ясные мысли, ведя безмолвный поединок взглядами, — они не вешаются на шею первому встречному. — Конечно, не то, что мы — равканские распутницы, — прошептала Нина с легким смешком у его губ, а ее руки потянулись к завязкам его брюк, ловко справляясь со своим заданием, — я вижу, как тебе это не нравится, ты так красочно это показываешь, что даже слепой заметил бы. — Ведьма, — выдохнул он и качнувшись вперед завладел ее губами. Девушка поставила одно колено с левой стороны от его бедер, а затем второе — справа. — Фанатик, — воскликнула она, обхватив его шею руками и прижимаясь обнаженной грудью к его груди. — Освободи меня, — попросил Матиас, желая прикоснутся к ней, почувствовать шелк ее кожи под своими пальцами. Он ненавидел то, что ему приходится просить ее, но он не мог заставить себя не делать этого, — Я хочу прикоснутся к тебе. — И лишиться полной власти над тобой? — искренне удивилась Гриша, наклонив голову слегка набок. Ее это явно забавляло, она чувствовала какой он был беспомощным в ее руках и это пугало. Еще ни один сон не заходил так далеко. Он никогда не видел ее во снах совсем обнаженной, только в несколько легкомысленной одежде сквозь открытые участки которой он миг видеть лишь отдельные части тела или очертания фигуры в целом, что уж говорить о том, чем собирались они, а точнее она, заняться? Нина устроилась поудобнее и опустилась на его гордо стоящую плоть, направив своей силой точно в цель. Матиас не смог сдержать стон, который так и рвался из его груди и вырвался наружу, как волны стремительной реки выплескиваются на берег. Ему давно не было так хорошо, он давно не чувствовал такого острого удовольствия просто находясь в ком-то, слишком давно… — Твой дружок — больше, чем я думала, — простонала Нина, поднимаясь, почти соскальзывая с его плоти и снова насаживаясь на нее. Она была узкой, слишком узкой, что сводило узника с ума и разрушало все внутренние запреты, и горячей. Она буквально пылала, как внутри, так и снаружи, и как же отличалось это пламя от того слабого огонька, который тлел в женщинах его народа. Во льдах Фьерды женщины, кажется позабыли о страсти, отдавая первенство скромности и приличиям, — о да, то, что нужно. Нина почти нежно толкнула его назад после мимолетного поцелуя, и он откинулся, уткнувшись плечами и головой на каменную стену, пока она беспорядочно насаживалась на его плоть. Она словно скакала на нем галопом, заменив его «дружком» скакуна и отдавшись этому всей без остатка. Матиас восхитился ее чувственностью, когда Гриша, откинув голову двигалась в беспорядочном бешеном темпе. Сейчас Нина была частью чего-то древнего и забытого его народом, чего-то слишком естественного и правильного, чтобы этого стыдится. Ее волосы растрепались, взмокли, но она была естественнее, чем в любое другое мгновение. — Знаешь, мне всегда было интересно: такой ли ты спокойный в постели, как и всегда или нет, — тяжело дыша сказала Нина, продолжая двигаться, положив руки на натянутый, как струна, живот Матиаса и наклонив теперь голову вперед, отчего волосы закрыли ее лицо, спрятав его в ворохе темных прядей. — Узнала? — хмыкнул Матиас, двигая бедрами в такт Нине, желая получить от происходящего как можно больше удовольствия. Уж если он даже во сне снова предаст свою страну, это должно окупиться сполна. — Еще как, — Нина прикусила губу, сдерживая неприличные звуки, но спустя пару мгновений махнула рукой на приличия и перестала сдерживать себя. Какофония сладостных стонов отскакивала от стен, и Матиас отметил про себя еще одну прелесть того, что это сон: тюремщики уже давно сбежались бы на этот шум, и о том, что они стали бы или не стали делать, Матиас думать не хотел. — Не ожидала, что лед может быть таким горячим. — Лед может удивлять, — Матиас толкнулся в нее неожиданно сильно, и Нина проглотила удивленный возглас, а затем шаловливо улыбнулась ему, покачиваясь слегка в сторону, — Ты бываешь молчаливой? — Только когда сильно этого захочу, — улыбнулась девушка узнику и поцеловала его, продолжая двигаться. Даже если бы стены начали падать вокруг них она бы не остановилась, да и он бы не позволил. Слишком хорошо ему было, слишком сладко и слишком чарующе, чтобы прекратить, — Но хочу я этого слишком редко, почти никогда. — Заметно, — с ёрничал Матиас, ускоряясь, под темп Нины, который становился снова беспорядочным, хаотичным, они оба приближались к финалу, и ожидание его полнилось сладкой болью и искрящим напряжением. Они были не совместимы, как огонь и лёд, как ведьма и охотник на ведьм, как распутница и монах, как темное и светлое. Это когда-то должно было взорваться. Почему же так, почему во сне? Нина хотела ему что-то сказать, съязвить, проворковать или пошутить, но ее накрыла волна удовольствия, дрожь прошлась по ее телу и передалась Матиасу, он сделал еще три грубых толчка в не сопротивлятивляющуюся девушку, которая уже была за гранью реальности и присоединился к ней. Вспышка удовольствия была похожа на костер, внезапно вспыхнувший пожар: вот он чувствует все, видит все, может частично управлять происходящим, ну или хотя бы улавливать общую нить событий, а в следующее мгновение все полыхает и исчезает в языках пламени. — Ты завтра придешь? — спросил Матиас, когда все закончилось, Нина поднялась с его колен и плавно отошла от него, а затем наклонилась чтобы поднять свой кафтан. Она казалась слишком спокойной для той, которая пережила с ним только что маленькое безумие, но что, если это было для нее обычным делом? Может таких, как он, у нее было тысячи. Она была безупречна внешне и слишком яркая внутри. Такие, как она, просто не могут оставаться незамеченными. — Не знаю. Завтра очередь хороших снов, — отмахнулась Гриша, накидывая на себя кафтан, но даже не собираясь его застегивать. Матиас против воли залюбовался ею: растрепанной, раскрасневшейся, вспотевшей, соблазнительно полураздетой и такой не идеальной. Он хотел бы снова владеть ею, уже на своих правах, с раскованными руками и ногами, но он не хотел отдавать ей остатки того Матиаса, который еще был где-то в сознании. Поэтому вместо просьбы остаться, он спросил: — Где настоящая Нина? В Равке? — Ты бы этого хотел? Было бы гораздо проще, если бы она вернулась в Равку? Все просто и понятно, — пожала плечами девушка, это было жестоко, но правдиво, и выражение на ее красивом лице стало почти сочувствующим, — Я не знаю. Я — ничто не большее, чем мираж. Мне не известно то, чего ты не знаешь. Матиас задумался. Нине Зеник ничего не мешало сделать так, как он предполагал: вернутся в Равку, снова заняться своими языческими выдумками, но ощущение того, что она где-то совсем рядом не давало ему покоя. Это ведь безумие предполагать, что она осталась тут, в Каттердаме. Разве ее тут что-то держало? — Вот видишь, дрюскелле, очень полезно иногда отдавать всю власть женщине, — игриво прошептала девушка ему на ухо, пробуждая его гнев и ярость. Он не любил подчинятся, особенно женщине, особенно этой девушке, которая всегда делала с ним то, что ей хотелось. — Ведьма! — рыкнул Матиас. — Варвар, — отозвалась Гриша и выскользнула из его камеры, бросая ему вызов своим взглядом, видом и самим существованием. «Они вернулись к тому, с чего начали», — подумал Матиас, когда невидимые оковы сна начали распадаться, и Хельвар обнаружил себя не только свободным от кандалов в своей клетке, но и вспотевшим (и это в осеннюю промозглую погоду). Никаких следов пребывания в его камеры Нины Зеник, естественно, не наблюдалось.
