angels deserve to die

«Это ради твоего же блага, Ангел» - ложь. Я знаю: я должна быть сильной. Папа никогда меня не оставит, он же обещал. «Все это ненадолго, Ангел» - ложь. Я знаю: я должна контролировать себя, тогда этот эксперимент закончится; папа мне обещал. «Ты не виновата, Ангел» - ложь, ложь, ложь! Я знаю: взрослые врут. Но я все равно верю, когда отец это говорит. Он не приходит, потому что у него сейчас ужасно много работы. У компании на меня огромные планы, так что если я буду хорошей - полезной - девочкой, то отец сможет мной гордиться. Я знаю: он очень хочет гордиться мной. Я знаю: если я буду стараться, я обязательно это заслужу. Он раздражается, когда я роняю систему в очередной раз, и мне хочется плакать от собственной бесполезности. Я знаю: моих усилий недостаточно, я могу - должна - делать больше, стараться сильнее; мне нельзя, никак нельзя его разочаровывать! Я называю его "сэр". Так не больно, так правильно, к этому привыкаешь. В конце концов, все это ради моего же блага, так? Я знаю.       Я — полнейшая невозмутимость Джека. Когда настолько огромная корпорация ставит перед собой масштабную задачу, одна и та же проблема всплывает рано или поздно. Нужны огромные вычислительные ресурсы, чтобы, не переставая, отслеживать все сигналы, поступающие с Пандоры, моментально дешифровать, анализировать, хранить и передавать эту информацию, делая её пригодной для дальнейшего – человеческого – использования. Месячный трафик одной лишь ЭХО-сети исчисляется десятками экзабайтов. Даже Гиперион не может создать компьютерную сеть, обладающую достаточной пропускной способностью. И потому Гиперион использует для этой цели меня. Мой мозг – трансивер. Моя память – жесткий диск. Под моим контролем сейчас практически вся электроника Пандоры, я создаю десятки строк кода парой нейронных импульсов; я Ангел-хранитель, созданный Красавчиком Джеком искусственный интеллект. Я вижу всё, что видят объективы бесчисленных камер. Я слышу всё, что ты нашептываешь в свой ЭХО. Я знаю все, что когда-либо было напечатано. Я наблюдаю. Я управляю. Я… я… Боже, да я же сама верю в это, пока все они верят. Неожиданно легко оказывается стереть себя из реальности, забыть, будто ты и вправду существуешь, когда твой мозг куда успешнее управляется с декаметровыми радиоволнами, нежели с собственными пальцами. Мне страшно. До оцепенения. До хрипа, застревающего в горле оттого, что ты забыл, как дышать. Перед глазами темнеет. «Ангел, мне нужны сегодняшние дампы… Ангел? Ангел!..» - голос Джека звучит будто сквозь толщу воды; я онемевшими непослушными руками пытаюсь ухватиться за трубки, накачивающие меня эридием, вырвать их из себя к черту; они душат меня, вся эта комната меня душит, душит собственное тело… В тот раз Джек все равно ко мне не спускается.         Я — острое ощущение отчужденности Джека. Инжекторы запускаются с гудением, из динамиков доносится торжествующий возглас. Я ловлю себя на мимолетной мысли, что мне ужасно страшно... А потом мое сознание расширяется. Секунду назад я не могла даже по-настоящему ощутить свое тело; а сейчас передо мной рвется пространство. Семь цветов спектра? Их не меньше десятка. Я могу лететь, если захочу. Могу заставить себя исчезнуть, могу менять время, могу создать крохотную черную дыру на ладони, я могу одной лишь мыслью управлять электричеством… Но вместо этого я вспыхиваю изнутри. Моя сила – чистая энергия – теперь уничтожает меня. Каждая клеточка тела закипает, лопается; я беспрерывно рву себя на куски. Пожалуйста. Хватит. Ключ пульсирует, он почти живой… в отличие от меня. Он высасывает мою энергию жадно, впитывает её, и, мне кажется, я чувствую где-то вдалеке чужое удовлетворение, ежесекундно сгорая дотла. Я не могу. Пожалуйста. Ничего не меняется, и через пару дней ты... привыкаешь. Потом хватает всего нескольких недель, чтобы научиться отстраняться. Полгода, чтобы забыть о том, что у тебя вообще еще есть тело, прекратить обращать внимание на разрывающую боль. Семь месяцев и ты снова можешь работать. Джек пичкает меня эридием несколько лет. Я больше не нахожу сил врать себе, будто он не имеет представления, насколько это больно. Я отчаялась понять, почему он предал меня.         Я — ухмыляющаяся месть Джека. Все, что осталось у меня от отца, не займет и гигабайта памяти. Там, в прошлом, отец подкидывает меня в воздух, и в высшей точке дыхание перехватывает от восторга; кажется, будто я могу прикоснуться к звездам, и я счастливо визжу, когда папа меня ловит. В моих воспоминаниях я, даже подпрыгивая, не достаю папе ладошкой до плеча. Я нащупываю эти клочки памяти, в последний раз, и вдруг вспоминаю его голос. Он совсем не похож на голос Джека. В прошлой жизни папа читает мне на ночь и опять перекраивает весь сюжет; и Рапунцель снова разрубает мачеху волосами как плетью, пока Белоснежка клонирует свою армию гномов. А когда прекращается даже сонное отцовское бормотание, я тихонько вытаскиваю книжку у него из рук, и читаю вполголоса, старательно, подражая его интонациям. Мне ужасно нравится думать, будто это я приношу папе хорошие сны. Мне ужасно нравится засыпать потом у него на руках. У папы мягкие ладони, а с подушечек пальцев слезает кожа. Из-за этого прикосновения кажутся шершавыми, когда он смахивает прядку с моего лба, чтобы поцеловать на ночь. Я... я скучаю по тебе, пап. И так сильно тебя ненавижу. Все, что осталось у меня от отца – ворох старых воспоминаний и десять байт; открытая запись в базе, которую ты даже не попытался от меня спрятать. «Пароль… I love you». Скажи мне, твои планы стоили того? Искатели уже внутри. Я чувствую это. Ты что-то кричишь им, но уже совершенно неважно, папа. Сегодня все это кончится. Сегодня все это, наконец, кончится.         Я — разбитое сердце Джека.

Father, into your hands I commend my spirit Father, into your hands Why have you forsaken me? In your eyes forsaken me In your thoughts forsaken me In your heart forsaken me, oh