Немного о заранее проигранной битве.

Слепая бабушка любила Лэнса. Когда он готовился отчалить в Академию после непродолжительных каникул под кудлатой сенью гор субрегиона Серра-да- Эштрела (Солнце шкварчало, скользя по кромке пустынного горизонта, как нож по маслу; мягко и беспрепятственно. Сюда, в лукошко прелых папоротников и пахучей глины, куда обрывками долетают свистящие частушки ветра, добираются с песнями Орфея и уходят под знаменем терпения Афины. Расцвёл костёр, и хлынули сумерки. Палантин махрового дола вилял морщинами складок и холмиками затяжек; в этих щербинках журчали ручьи, сплетаясь в белокурую косу речки. Тощие пальцы истлевших хвощей тихонько шептали колыбельные под аккомпанемент озорничающего ветра. Ворс мхового гобелена, лоснящегося продольными грядами и сгущенными кляксами по нагим пятачкам скалистых макушек, пламенел кучерявыми патлами в канавах. Багрянцем, приправленным лавандовыми мазками, пахло небо. Ягодки звёзд скрадывал золотящийся полумрак; ощущение камерности защекотало в носу, шелуша подрумянившуюся кожу лица. Единственным светлячком был клокочущий костёр, чьи утробные звуки сливались с чириканьем фёна и превращались в белые шумы.), именно поэтому рыдания взрыхляли старушечье лицо. Раковина её губ выцеловывала в пространстве дряблые окурки слов; жирные, восковые слёзы облепляли вспаханное чёрвями чёрных морщин яйцо её лица. Стебель шеи, где кожа обвисла жёваным тюлем с прогалинами расцветших папиллом, кренился набок; то, как его изгрызла старость и обкорчевала тяжесть мраморных бус неожиданным образом выцепило из содомии мыслей густой кадмиевый тотем Вавилонской башни. Под клавишами рёбер нечто досадливо хлюпнуло, раздулось, а затем укатилось вниз в ритме макабра, когда Вавилонская башня – маринующаяся в тесте кварцевых песков, ядов и прахе единого человеческого диалекта - переплавилась в Кита Когане – жилистого, бледного, довольно ощутимо сутулившегося, когда баюкает руки в карманах толстовки, прозелита Dia de los Muertos, только без эгиды этих радужных кровоподтёков хохломы на пористой скорлупе лица. Лишь тяжёлый свет тормошил его глаза, а губами завладевала влажная ухмылка. Объятия с бабулей вышли донельзя неловкими и несмелыми, не такими, какими надо бы благодарить слепую престарелую родственницу, хотя бы потому, что за ширинкой ёрзала и уплотнялась определённого рода оказия, бисексуальная щекотливая медуза. А возвращение в Гарнизон расплескало по телу весь этот нигилизм. Талым, чувственным эксцессом страсть бултыхалась и стыла под ремнём. Эксгумация данного факта очевиднейше была антецедентом, прелюдией к скорой легитимации любовных изысков лопоухого карамельного мальчика. Были ли эти изыски в самом деле любовными? Хотя, скорее не любовью это было, а каким-то фарсом, фикцией, рудиментом, не желающим оттлевать, и сентябрём, не желающим догорать. Или же это и есть любовь – соревнующаяся наперегонки с птицами, змеящаяся в венозно-артериальном атласе, затекающая звёздами в волосы в процессе осмоса, та самая, что сжигает стопку листов девятого месяца календаря, подначивает врать эти же пресловутые календарные листья, опадающие снегопадом мёртвых бабочек в контексте фотопериодизма, который покрошился в тарелку космоса, смешавшись с поганой канителью мёда и перца? Сейчас, находясь непосредственно на одной территории с ним, то есть, на корабле принцессы Аллуры, гладящим махровые бочины Вселенной, юноша понимает, что надо бы выхолить, отлелеять вдоль и поперёк эти смачные кардиоритмы пасодобля, но только идёт штурмовать плацдарм столовой, где на одной из скамей оказываются... О. Перчатки Кита. Пахучая, слегка морщинистая, а местами словно ластиком подтёртая кожа с, о, боги, остатками пота Когане одела поверхность ладони прекрасным нарядом. Вибрирующий всем своим существом, он бежал, расплёскивая себя во все стороны, по хромированным коридорам, пока не впрыгнул в защиту своей каюты, позволив возбуждению отгрызть и соскоблить одежду с тела, и приложиться прохладной ладонью в перчатке к горячему ожиданию. Мысли расцветают в бровях и в мешке затылка привычной тяжестью, но я не могу одеть их в образы речи. Нагими, обглоданными осколками я выдыхаю их, зарисовываю в пространстве, хлопая лепестками губ, будто выпахиваю в воздухе, и весь опадаю, выворачивая стебель позвоночника, внутри всё мрёт, рыхлится, смешно горланя зикр, пуржит, осыпается бело-жёлтым налётом, выливается на стену светом от настольной лампы. Я просто ряблю, просто рассыпаюсь, просто перестаю существовать, понимаете? Я не существую, просто кнопка западает, так же, как скоро западёт мой язык. Приторное вожделение затекло в промежность, брызнуло взрывами оскомины, оттягивающей живот, пока в нефтяных волнах рейва и люминесцентном розовом сахаре сладострастия, глянцево-латексных мыслей и алчности до обладания сдобными, рыхлыми от гряд медового пота лакричными телесами, похожими на сладкую картошку, ваялся червивый масляный гриб его мозга. Кажется, само тело его – тёплое, юношеское – исходит слюной, конвульсирует в припадке гранатовой страсти, а пот корундами жжёт спелую серо-морковную кожу вокруг мясистого бутона губ. Лэнс достигает оргазма. Но не цели .